Азбука Тома

Как итог: убил собственного отца, дедушку, бабушку, отомстив им сполна за предательство, за смерть матери, и за детство, лишенное любви. Чувства, значения которого он не не понимал. Узнав об этом (Том выплеснул тебе это сам, в гневе), ты долго плакала, пока не выплакала все слезы, разрываясь от желания убежать от него в истерике куда подальше и от желания прижаться к нему как можно сильнее. Что-то, наверняка частички оставшегося здравого смысла, кричало, что второе — ненормально, но ты уже не слушала. Чертова комедия. Ты прижималась к его груди, всем нутром ощущала холодок недавнего убийства, но не могла отпустить; ты гладила его по спине и шептала в бреду успокаивающие слова, пока он вдыхал лавандовый аромат твоих волос, не понимал, зачем нужны ему эти слова, и позволял себе эту единственную слабость. Тебя.  — 2 глава

Если в будущем тебя когда-нибудь спросят о худшем дне в твоей жизни, то в голове наверняка всплывут на поверхность воспоминания об этой ночи. И ты всегда говоришь, что жизнь — учит, что опыт, даже горький до рвоты, нужен, но представилась бы возможность забыть, то ты бы, наверное, согласилась — до того ужасно об этом думать и припоминать все те слезы, что ты выплакала ему в ткань мантии. И главное — жалела его! Не себя за груз всех тех проблем, что Том безжалостно навалил на невинную душу; ты понимаешь это только через полчаса судорожной истерики (хотя по ощущениям кажется, что вы стояли так, в обнимку прижавшись, несколько часов) и отрываешься от него впервые за это время. Непривычно становится обоим — словно чего-то не хватает, словно какой-то орган, например пульсирующий комок мышц под названием сердце, сейчас разорвется. Но все равно, как ошпаренные, от друг друга отходите — больно, но нужно, а то слишком… интимно, что ли. Ты и не знаешь даже, что делать дальше. Кажется, язык проглатываешь или слова заканчиваются после бесконечной череды ванильных фраз: «Я с тобой» или «Я никуда не уйду». И правда — никуда уйти не можешь и из-за брошенных обещаний и из-за заплаканного, опухшего лица, хотя осознание, что перед тобой стоит почти что серийный убийца, охватывает в свои грязные сети с каждой минутой все больше. Ты думала, надеялась, что его знаешь — но ни черта подобного. Так как теперь быть уверенной в собственной безопасности? Ты сжимаешь губы, но все равно на его тихое: «Может, было бы лучше пойти в Выручай-комнату», киваешь. Спятила. Ходишь по острию ножа, глупо склоняя голову. Как бы не упасть. Выручай-комната встречает со всеми удобствами: камин, согревающий замерзшие в подземельях руки, и два мягких кресла — напротив друг друга. Реддл садится первый, держится прямо, а ты плетешься сзади, падаешь в кресло и подгибаешь под себя дрожащие ноги. Хмыкаешь и глаза впервые поднимаешь, смотришь с непониманием, будто пытаешься за живое задеть острым пылким взглядом, но тщетно — сама же знаешь, он не жилец. Так, существует. А у Реддла в глазах отпечаток бессонных ночей; сетка из капилляров расходится краснотой по белкам. А под ними — серые синяки на бледной коже из-за усталости (не больше).  — Кто-нибудь еще знает?  — Нет. Конечно — нет. Реддл никому, на самом деле, не доверяет. Даже приспешникам, что ходят за ним по пятам, он говорит только правильно обработанную информацию. Значит, ты одна… Совсем не льстит, наоборот, вгоняет в ужас и ты не сдерживаешься от вопроса, что крутится на самом кончике языка: «Почему из всех — я?». А вопрос такой до невозможности трудный, и одновременно — легкий, прямо как сложить два плюс два. Ответ подобрать нелегко, и Том пальцами сжимает свой отчетливый подбородок. А правда, почему ты? Хотелось бы услышать, что потому что доверяет, но мысль такая наивная и сама смеется тебе в лицо, плескаясь ядом и запрокидывая голову — не может остановиться от этой несусветной глупости, сейчас не то что розовые очки снимет, а вырвет, сдерет, бросит на пол и разбитые стекла заставит съесть, царапая осколками рот, а дальше — горло. Мысль же, напротив, более реалистичная заключается в том, что ты как храм — можно бежать с исповедью тебе в объятья, только без покаяния, а просто потому, что держать в себе трудно. А возможно, ты такая же грешная и глубоко страдающая, как и он сам, потому тянешься всеми руками и ногами. И, подлец, знает же, что ты никому не расскажешь, никуда не денешься — зависимая, даже покорная, оттого еще забавнее. Да и если расскажешь, то как объяснишь, почему молчала раньше. Еще тогда, когда руки Реддла впервые окрасились в багряный цвет кровью Когтерванки Миртл. Ты, конечно, ее лично не знала, но разве это — оправдание твоим стонам, что вырывались из рта от рук ее же убийцы. Разве это оправдание тому, с какой страстью ты под ним выгибалась и шептала: «сильнее». Сама знаешь, что нет, но ничего с собой поделать не можешь и злишься, ищешь еще оправданий, когда внутри все бурлит и сжимается от криков — ведь ты, фактически, виновна тоже. Иногда кажется, словно ты под его Империусом, только не под магическим, а психологическим, что еще хуже, ведь сопротивляться под силу, но руки истощенно опускаются. «Слабая, слабая!» — шипишь и борешься с его вымышленной фигуркой у себя в голове, но не можешь и шах отразить — проигрываешь.  — Хочешь, чтобы я ответил? — смотрит тебе прямо в глаза исподлобья, тогда как ты взглядом бегаешь по всему помещению — то на древесину в камине, то на ковер, то на значок старосты (и в этот момент он кажется таким неправильным, совсем аморальным, что хочется снять), но только не на него. Мотаешь в безумстве головой. Тишина давит, ногой растаптывает по асфальту, и ты срываешь голос:  — Зачем, Том? — и опять хриплое: — ЗАЧЕМ? Не остается больше никаких: «Я рядом» или «Я с тобой», только трезвые, режущие по самому сокровенному, слова. Вздыхаешь. Трешь переносицу и вот-вот заплачешь снова.  — Ты же знаешь, я совру, если скажу, что сожалею, — отрезает, и тоном, словно за скулы хватает, поднимая голову, заставляет тебя смотреть себе в глаза. — Ни капли. Заслужили.  — Заслужили? — повторяешь с какой-то сумасшедшей улыбкой, хмыкаешь и бьешь кулаком по подлокотнику без мягкой обшивки; пальцы неприятно ноют. — Разве ты — судья? Ты не имел пр… Не успеваешь ты договорить, как Том отрывается от изголовья и наклоняется вперед, повышает голос до состояния крика и ты от страха сжимаешься в спинку:  — Да! Человек, бросивший женщину помирать с ребенком, заслуживает хорошей жизни? Черта с два, только смерти. Кажется, в голосе грубом кричит ребенок — тот, что рос в приюте, без матери и отца, и всего того, что родители обычно прививают любимым сыновьям. Но… ты то знаешь, что проблема не только в этом; паззлы складываются в цельную картинку, и от жалости остается совсем немного. Ты вспоминаешь, что вычитала про крестражи у него в тетради, но пикнуть про них хоть слово боишься.  — Но как насчет Миртл? По-твоему, она тоже заслужила смерть? Он произносит то, от чего в животе остается только серая моль, съедающая внутренности без остатка и больно бьющая желтыми крыльями. Остаешься в конце только ты — внешняя твоя оболочка, совсем опустошенная, без шанса на возврат. Чувствуешь себя неправильной, бракованной, опять из-за него, что так скользко изворачивается и задевает вновь, напоминая пожирающего монстра.  — Нет. Но она была грязнокровкой.  — Это ничего не значит. Я не чистокровная тоже! Переходишь на всхлипы, судорожные толчки, а Реддл, будто и не слышит, продолжает говорить, только теперь вдруг сладко, нежно. Ох уж эта, сука, его непостоянность — никогда не знаешь, чего ожидать.  — Дорогая, — берет пальцами твой подбородок, поглаживает сжимающуюся кожу, нащупывает кости челюсти (осознание того, что он в любой момент может надавить сильнее, тешит его больное воображение). — Истина в том: можно жертвовать жизнями, тысячами жизней, если это необходимо тому, к чему ты стремишься. Ради идей. Ты, милая, даже не представляешь ради каких великих идей мне придется перешагнуть через это снова и снова, шаг за шагом. Они просто — материал, необходимые жертвы.  Ты взрываешься; девичьи худые ручонки отталкивают мужские, и ты встаешь, смотришь сверху вниз и гневно переминаешься с ноги на ногу.  — Кто бы мог подумать, что их жалкие жизни пойдут на что-то величественное… — еще тише, еще слаще.  — Прекрати! — бросаешься к нему, наклоняешься, ладонями упираешься в его колени, сжимаешь в тисках, что есть силы, тонкими своими пальчиками, и неподвижно, совсем загипнотизированная, смотришь в синие глаза, находящиеся на одном уровне с твоими. Там — мерзлота. — А ты… убил бы меня? Я тоже — материал? Удар, как в колокольню. Бьет по ушам. Для него тебя убить не проблема (думает так изначально, но глубоко заблуждается), скроет как-нибудь, заметает следы и другие ничего по его чистую душу не скажут, но стоит поразмыслить, и Том понимает, что палочку поднять не сможет. И ему действительно больно представлять тебя бездыханную, и он, правда, готов позволить сгнить, разложиться в сухой земле, наверное, кому угодно, но не тебе. Однако мучительно и трусливо молчит, делает вид, что ему до твоих слов нет дела (а что-то нездоровое в них иглой окликается в его сердце, задевает по-настоящему), и, Мерлин, как же сильно ты хотела услышать блаженное: «Нет». Все верила в доброту, искренность, но устала. Уже не больно. Уже никак. Не дождавшись ответа, ты уходишь; по комнате разносится тихий хлопок закрывающейся двери. Нет больше сил. Определенно, эту ночь ты бы выбрала забыть.