Азбука Тома

Сидя вместе с его компанией в Трех метлах, ты в давящих четырех стенах чувствуешь себя законсервированной килькой, совсем как в жестяной банке. Паршиво, хочется побыть одной, выйти на улицу проветрить голову от образа кудрявого мерзавца, что изматывает до невозможности своей привлекательностью (замечаешь, что черные водолазки ему безумно идут и хочешь застрелиться, оставив на стене позади себя огромное красное пятно сожалений). Продолжаешь сидеть на месте, без возможности уйти — разрешения не было. Технически, встать, плеснув кружку со сливочным пивом ему в лицо, ты можешь, но не знаешь, стоит ли минутное удовольствие ужасающих последствий, ведь в итоге в грязи окажешься сама. Раздражаешься, что ошиваешься около него, как личная шавка, иногда гавкаешь, но ничего не решаешь. Вероятно, его «друзья» — чистокровные отпрыски по типу Нотта, Малфоя, возомнившие себя лучше других, думают так же, потому смотрят на тебя презрительно, непонимающе, всем видом показывая, что ты тут лишняя. Будто ты отрицаешь. Будто тебе это нужно! Смотришь в ответ холодно, без намеков на эмоции проживаешь гадкие минуты и ждешь, когда за окном сядет солнце. А они всё беседуют. Тихо, чтобы никто другой за соседним столиком не услышал, ведь в нормальном обществе такие вещи обычно осуждаются, но ты то знаешь — Том Реддл далек от всего в жизни высоко-морального, ему это чуждо, и ты через боль выдыхаешь, когда он начинает говорить на излюбленные темы: о превосходстве чистокровных волшебников, о жалких маглах и поганых грязнокровках, что не достойны владеть магией и учиться в Хогвартсе, где в последнее время слишком много сброда. Обманщик. Змея, при чем настоящая. Стоит копнуть поглубже — ты понимаешь, что в его уверенных словах один обман: он то, на самом деле, плевать хотел на кровь. Был, в отличии от сверстников, умен и мог признать — способности от чистоты крови не зависят (убеждался на личном опыте). Но с помощью этого культа, распространенного в кругу магических семей, можно с легкостью собирать вокруг себя глупых приспешников. С одной единственной целью: осуществлять все свои потаенные желания. Добиться той безграничной власти, и самое ужасное — убийств, что страстно ему полюбились. А это, по сути, одно и тоже, ведь Том наслаждается своим безграничным могуществом, когда держит чью-то жизнь на кончике своей палочки. Один взмах, одно его движение — и все кончено. Умелый манипулятор. Никто даже о злых планах не догадывается. И ты его за это ненавидишь. Ведь поступает он с тобой — почти так же, только прибавляет поцелуи, от которых ты таешь, и взгляды, перед которыми невозможно устоять (прожигают не только кожу, но и кости до дыр). К каждому подход знает. Ненавидишь-ненавидишь. Твердишь себе под нос, точно уверенная. Ненависть же, бывает разная? В твоем случае, любовь и ненависть два сапога пара, существуют едино и работают командой. А так хочешь простого, человеческого. До пелены слез нуждаешься в поддержке, заботе, и вспоминаешь славные времена ваших взаимоотношений длиной в неделю, когда рубцы, кажется, немного светлели. Можно сказать, была типичная сопливая нежность, как в любовных романах девятнадцатого века. Мечта всех девушек твоего возраста. Ты морщишься и с грустью понимаешь, что, как и все они, терпишь в итоге крах. И нужно уже вбить себе в голову — что было, то прошло! Как в книжках не бывает. Принимайте, мисс, реальность — весьма жестокую. Пахнет сливками и шоколадом, пахнет кофейными зернами и пахнет не пойми откуда взявшейся храбростью — адская смесь просто, сейчас взорвется. — Интересно, — глаза на него. В виски оглушающе бьет адреналин. — ты, правда, думаешь, что если поменяешь имя, все забудут о том, что оно было грязным и магловским? — пальцем проводишь по компании. Неуважительно, но к черту. — Вы просто трусы. Боитесь… полукровку. Мягкое лицо Тома становится безжалостным: вот ведь сучка.  — Я думаю, ты не знаешь о чем говоришь, — он шипит и сжимает руки в кулаки. — Когда ты наследник самого Салазара Слизерина, это мелочь. Скалисто улыбается; сокурсники же просто кивают в подтверждение его слов, и не задают лишних вопросов. Реддл, каким бы не было его происхождение, заработал свой неоспоримый авторитет трудом. И ему смеяться хочется от твоей дурацкой попытки насолить — нет, серьезно, тупой. Ничего никому не принесла, лишь его рассердила. А жаль. Ты ему даже нравилась, если исключить полное отсутствие инстинкта самосохранения и большую разницу во взглядах на мораль. Но теперь, смотря на твою сбегающую в уборную фигуру, он понимает, что ты перешла черту. Говорит друзьям подождать несколько минут и идет за тобой, перед этим задвинув стул. Думает, что все — конец, хватит быть слишком добрым по отношению к тебе, да позволять болтать, что не попадя. Будет обращаться, как с вещью, и еще хуже, чем раньше. Покажет, каким мир может быть на самом деле — садистскими способами, но покажет, потому что ты, дура дурой, по-хорошему не понимаешь, на что-то жалуешься. Будешь теперь до своей смерти клеймо носить: «его». А, может, и правда высечет свои инициалы, раз они тебе так нравятся, где-то в районе груди… Например, на ключицах. Идет за тобой — некоторые странно смотрят, но молчат; замок легко поддается простецкому заклинанию. Ты стоишь у зеркала, ладонями упираясь в раковину, а в отражение видишь его. Вздрагиваешь и оборачиваешься. Ногами в пол давишь, весь центр тяжести туда, куда и сердце — вниз к пяткам. Кажется, сейчас оно разобьется на тысячу осколков, что будут впиваться через подошву ботинок, или превратится в красную кашицу, растекающуюся по плитке. В любом случае — страшно до невозможности, и ты уже считаешь до ста, пытаясь угадать, в какую именно секунду Том замахнется зеленым лучом. Думаешь, сначала помучает, и угадываешь, ведь он подходит к тебе почти вплотную и нависает, как коршун, пока вода льется из-под крана. А от тебя… как в тот день пахнет лавандой, чем-то цитрусовым, и его бы возможно и тронуло, если б не это самовольное поведение. Сама виновата. Знаешь же, что болтаешь, и делаешь это намеренно. Са-ма. Том шепчет твое имя, что эхом отдается в ушах. Из его уст оно неправильное, почти как оскорбление. Слишком пошлое. И тебе здесь душно, хлорка в нос въедается.  — Знаешь, в чем твоя проблема? — голос его с минуты меняется на более жестокий и он резко, одним движением, сажает тебя на столешницу и впечатывает в зеркало, обхватывая шею руками; затылок болит, и ты вообще удивлена, что стекло позади не разбилось. Хочешь оттолкнуть, но рука на шее — сжимается все сильнее, блокируя доступ к кислороду, и тебе не остается ничего иного, кроме как судорожно пытаться ее убрать тонюсенькими пальцами. Искры из глаз летят, а Том довольный, как ребенок, получивший конфеты на завтрак. От зрелища твоих губ, жадно хватающих воздух, у него кровь к паху приливает. Каждой твари по паре, каждому садисту необходим свой личный мазохист. И им, пожалуй, стала ты. — Ты никогда не можешь заткнуть свой поганый рот! Реддл дает отдышаться. Розовую щечку к стеклу силой прижимает, но и на этом спасибо — громко дышишь, пытаешься прийти в норму, хрипло рычишь: «Отвали от меня. Ублюдок». Том, вообще-то, джентльмен, как бы смешно сейчас не звучало. Придерживает девочкам двери и здоровается, кланяясь и целуя руки.  — Кровь моя интересует? — поразмыслив чуток, парень заклинанием разрезает себе внутреннею сторону ладони. — Наслаждайся, дорогая, — не успеваешь сообразить, как он затыкает тебе рот раненой рукой, и ты чувствуешь отвратительный, металлический вкус. Давишься, смотришь ошарашенно ему в лицо: кривая усмешка, темные волосы слегка прилипли ко лбу. Даже укусить не можешь — рука перед зубами. Кровь алыми капельками стекает на подбородок и пачкает белую ткань блузки. У него в брюках тесно, хочется освободиться и слизать кровь с шеи вместе с солеными слезами, попробовать на вкус смесь девичьих губ и металла. Однако отпускает в итоге и спокойно моет руки (раковина в бледно-розовой воде) — там, в баре, его заждались.  — Что ты сейчас сделал? — пауза… — Ты больной!  — Приводи себя в порядок и выходи, — тон небрежный, хлыстом бьет по спине. Мерлин. Каждый день ты узнаешь все новые стороны его черной (ты уверена, что она именно такая), как смоль, души, самые развратные и порочные, раньше неизведанные, желания. Страх берет стать такой же, когда внутри все — предательски пылает.