Азбука Тома

Ревнив ли Том? Мерлин, ты и в жизни не встречала большего собственника. Каждым своими продуманным действием он напоминает, что ты вся — его, без шанса на освобождение. Не стоит даже мечтать о той непринужденности, небрежности, как у всех остальных, нормальных людей, потому что каждый, мать его, Реддловский поцелуй проходится по коже, оставляя за собой красно-синеватые следы, не просто так, по чистой случайности, а чтобы больное эго потешалось и другие — видели. Знали, чьи это метки. Не смели даже подходить. Каждая, мать его, Реддловская улыбка, обращенная к тебе, кричит: «Моя». Ты чувствуешь себя вещью, которой играются при необходимости, как надувной куклой. Лишь бы стонала сладко от жестокой близости с ним. Вот только Том садист не только в постели, что ты ещё можешь стерпеть, но и во всех аспектах жизни он бьет по самому потаённо-больному, ковыряя ранки и не давая им зажить. Совсем не обращает внимания на чувства, пуговицы на твоей рубашке застегивает довольный — ничего не волнует, свое уже получил, потому что это его. У него же и правда никаких нежных и глубоких чувств нет, чтобы ревновать искренне, по-любви. Том просто по природе — тиран. Командовать, держать все в своем контроль — это его стихия. Плавает в ней, как рыба в воде, да бесится, что не все в мире — его. А вы же даже не встречаетесь (ты, наверное, так и не узнаешь значения этого слова). У вас просто секс со страстью — тоже чувство, но не такое, как тебе хотелось бы. И ты злишься от того, что почему-то каждый в Хогвартсе знает, что у вас с Томом… что-то да есть. «Мутки»? Для остальных звучит легкомысленно, но по-другому и не выразиться; не знают, глупые, всего того, что происходит за ширмой, а уже судят. Так, когда других девушек приглашают на свидания во время конфетно-цветочного периода, свойственного всем в начале, ты с обидой потираешь нос и хмыкаешь. Довольствуйся, девочка, своим периодом вечных слез и синяков. А чего хотела-то изначально, когда полностью в нем еще не погрязла, могла вылезти из пучины его больной души? Осталась же. Смахиваешь глупое поведение на стокгольмский синдром — так проще, чем слышать в голове уже надоевшее: «Неужели любишь?». Ты стараешься не думать об этом; сидишь в библиотеке, в углу, и ищешь в книгах информацию по пройденной теме. С Реддлом вовсе позабудешь об учебе. Удивительно, как только он успевает быть лучшим учеником и мразью в человечком обличье одновременно. Пряди твоих волос падают на лицо, мешая читать, и ты то и дело заправляешь их за уши.  — Готовитесь к завтрашнему тесту? — будучи увлеченной, ты не сразу слышишь мужской голос и видишь его обладателя. Уинстон Эйвери стоит перед тобой и смотрит с небольшим задором. Вы с ним никогда раньше не общались дольше нескольких секунд, но все-таки ты была наслышана о парне с золотистыми волосами и голубыми, как небо, глазами. Эйвери обучается на Слизерине, на одном и том же курсе, что и вы с Томом.  — Да, — чеканишь быстро и закусываешь внутреннюю сторону щек. — А что?  — Хотел кое-что спросить, но если вы, конечно, заняты — то лучше позже.  — Нет, спрашивайте. Он присаживается напротив, и смотря тебе в глаза, выдает:  — Профессор Слизнорт устраивает небольшой вечер для Клуба Слизней и сказал нам, что мы можем пригласить партнера. Мне показалось, вы довольно хороши в зельях и вам будет это интересно. Так, не хотели бы вы сходить со мной? Возможность появиться у профессора Слизнорта в клубе Слизней — большая удача, и Зальеварение тебе нравится, нравится до безумия, но сердце вздрагивает. В голове возникает образ кудрявого мерзавца, что состоит в том же клубе и с точной вероятностью будет там. Ну, а правильно, чего еще ожидать — въелся под кожу, как паразит, и только вредит, ничего даже не говорит в награду за мучения. Не приглашает. И тебе по-детски обидно, потому что ты ему вообще не нужна. Наверняка так. Гнев черными щупальцами охватывает живот — сжимает, и ты злишься. Почти соглашаешься на предложение Эйвери, и только дьявол на плече неожиданно прерывает шепотом: «А Том разрешит?». Нет. Конечно, будет против. И ты ненавидишь себя за то, как глупо зависима, несвободна и опираешься на его чертово мнение — слабачка по определению. И все-таки… что-то внутри щелкает с характерным звуком. Собираешь все силы в сжатые кулаки и говоришь, улыбаясь: «Это очень мило с вашей стороны. Да, я пойду». «Да, я пойду» — ужасная ошибка, и платить за нее придется не только тебе, но еще и бедному мальчику Эйвери…

***

Ты заходишь в кабинет, расширенный и украшенный с помощью магии, вовремя: все в назначенный срок уже сидят за небольшим продолговатым столом, и в момент, когда одна пара глаз смотрит на тебя исподлобья удивленно, ты задыхаешься. Готова сдохнуть прямо тут, на пол свалиться и голову разбить, оставив за собой багряное пятно. Ты замечаешь, как его брови чуть приподнимаются и губы сжимаются в тонкую линию. Совсем как в трансе, слышишь голос радостного профессора Слизнорта, что ляпает чушь и усугубляет ситуацию:  — Мисс! А я все ждал, когда же мистер Реддл осмелеет и пригласит вас — дождался, смотрю! Бам. И все. Сокращаешься до размера бактерии, потому что сзади появляется Эйвери и обнимает тебя за плечо — по-дружески, но это никак не остановит горячий, прожигающий до ожогов под кожей — именно там, где рука, — взгляд Тома. Волдыри ноют, болят, зудят, но их не промыть под проточной водой. Видишь, как его челюсть сжимается и вена проскакивает на шее — там, где начинается водолазка. Как сжимаются кулаки, как расправляются его плечи. Думаешь, сейчас убьет, до того рассерженный вид. И затянувшаяся тишина давит на грудь с болью.  — Меня пригласил мистер Эйвери, — голос тонюсенький, а сама смотришь в пол, голову поднять смелости не хватает. Том же внутри взрывается. Чертова дрянь дрянью, а глаза все равно невольно скользят с удовольствием: на тебе нежно-голубое платье приталенного кроя ниже колена, но за счет запаха можно было немного увидеть то, что выше — бедра. И на шее, на миниатюрных утонченных косточках и вниз к ложбинке груди мерцает металл — его подарок. Надела его подарок, приняв приглашение ублюдка Эйвери. Все внутри кипит от желания испробовать на нем все запретные, самые ужасные проклятия просто за то, что стоит рядом и позволяет себе такую наглость за его спиной — покушаться на собственность. Он уверен, что специально. Проблема кроется глубже, раз Том упустил такое явное неповиновение — он держит под контролем всех чистокровных отпрысков: Малфоя, Мальсибера, Лестрейнджа и остальных, но Эйвери среди всех держится особняком. Задачей было втереться в доверие Слизнорту, но теперь Том не может думать ни о чем другом, как об этом. О том, что он не единственный. О том, как он тебя ненавидит. О том, что хочет сделать. А ты садишься за единственное свободное место напротив Реддла (перед этим, конечно, Эйвери отодвинул тебе стул, чем еще больше взбесил Тома) и чувствуешь ядовито-напряженную атмосферу. Людей немного, и профессор говорит тебе, что ты на самом деле выдающаяся ученица и можешь вступить в клуб, если постараешься чуточку больше. Ты растягиваешь губы в фальшивой улыбке и утыкаешься вниз, в блюдце с мороженым ложку от неловкости крутишь. За столом обсуждается много интересных тем; ты стараешься участвовать в дискуссиях и при этом замечаешь, как же Том льстит преподавателю. «Никто не сомневается в вашем профессионализме, профессор» или «Я надеюсь, что вы будете передавать свои знания в Хогвартсе еще долгое время, профессор». Мерзость. Стоило увлечься разговором с Эйвери о изготовлении зелий, как ты ощутила поглаживание на своей ноге. Вздрогнула от пробежавших по предплечьям мурашек и подняла взгляд — встретилась с незаметной улыбкой изящных губ Реддла. Это он поглаживает тебя голенью под столом, будоража нервы. Вот, раздвигает коленом ноги, заставляя платье раскрыться снизу. Сердце под горлом бьется. Ты ерзаешь на стуле и не знаешь, куда деться; губы пересохли и замерли в приоткрытом положении от накатившего возбуждения и тревоги. Но нельзя тебя в этом винить. Том Реддл — чума. Убивает одним пленительным взором, скользящем по чертам лица. И тебе ненавистна эта его способность несколькими движениями доводить твое тело до состояния жара, румянца. Заставлять хотеть всецело — его. Том думает, что сам на грани, и как только вечер подходит к концу, то приступает к осуществлению первого этапа своего коварного плана: показать тебе свою вседозволенность. Обращаясь к Эйвери, пальцами сжимает ткань его пиджака на плече, будто непринужденно:  — Понимаю, тебе бы хотелось проводить даму, — Том ладонью показывает на тебя, а от тона его бархатно-любезного голоса становится тошно. — Но у нас с мисс дела, не хотелось бы заставлять тебя ждать. Блондин напрягается, хлопает ресницами и переспрашивает:  — Дела?  — Да, — эта грань между парнями, как цепь, удерживающая двух диких собак, чтобы они не перегрызли друг друг горло. Или чего хуже. Ты уверена, что Том выйдет победителем в любом случае, и Эйвери сдается. Благодарит тебя за времяпровождение и прощается. Реддл, вместо того, чтобы идти в нужную вам сторону, заводит тебя в потайной ход совсем напротив кабинета Зелий. Толкает, как всегда, в кромешную темноту. Ты едва можешь различить высокий силуэт парня, но явно чувствуешь, что он горячо дышит тебе в макушку.  — Ты сбредил? Слизнорт услышит, — шепчешь в пустоту и слышишь смешок — лезвием проходится по гордости.  — Услышит что? — его грубые руки с виднеющимся венами касаются твоих волос и поглаживают пряди у лица, задевая уже покрасневшие щеки и скулы. — Что ты думаешь, я собираюсь делать? От этих слов фантазия разыгрывается не на шутку. Ты приоткрываешь рот и выдыхаешь с каким-то писком. Пространства между вами так мало, что тела находятся в запретной близости, которая по неведомой причине всегда ощущается как в первый раз.  — Я не знаю! Ты же злишься, что я пошла с Эйвери.  — Злюсь, — он подходит к тебе со спины, примыкает губами к шее и оставляет легкие невесомые поцелуи. От Тома такое странно — не в его стиле, и ты все ждешь разгара. — Но разве кто-то посмеет сделать так… Его пальцы двигаются вниз и останавливаются у края трусиков, одним движением раскрывают юбку. Ты дрожишь. Парень то еще толком ничего не сделал, лишь мимолетно дотронулся до кожи, а ты уже готова биться в конвульсиях и сладко стонешь. Но тихо, чтобы никто не услышал, хотя вся разрываешься от желания не сдерживаться, когда он крепче прижимается к спине и утыкается в ягодицы пахом. Губы сухие до изнеможения и открываются в безмолвных криках, все искусанные уже. Указательный палец скользит по чувствительным точкам сквозь уже мокрую ткань, и от эйфории в глазах плывет разводами. Неправильно. Возможно, развратно — а тебе так нравится, что на лице улыбка. Том отодвигает ненужные трусики в сторону и поглаживает складки. Мучает ненавистным ожиданием, пока ты бедрами толкаешься к его рукам — ну, пожалуйста!  — Разве малыш Эйвери может, — шепчет тебе в ухо, покусывая мочку, и наконец-то погружает пальцы внутрь, — сделать так? — И ты уверена: не может. Никто никогда не сможет. Поцелуи будут не те, слишком мягкими, движения будут не такими, слишком робкими, не такими сумасшедшими, сносящими голову всмятку, как это мастерски умеет делать Том. Другое просто не примешь, не сможешь. Хнычешь, жмуришь глаза, когда он, сгибая фаланги, кладет большой палец на клитор и тут же запускает свой язык с животным рвением тебе в глотку. Глубоко, влажно. Доводит до желанного вскрика ему в рот. Если были сомнения, что Том джентльмен — то вот, посмотрите, пропустил даму вперед. Но терпеть надоело — сделает теперь так, как нравится ему. Грубо, чтобы до слез на милом, красивом личике. Расстегнёт ширинку и спустит штаны вместе с боксерами, потянет тебя вниз — не успеешь вздохнуть. Будет резко наматывать волосы в кулак, тянуть за корни, причиняя тупую боль, и двигать туда-сюда, как тряпичную куклу, пока ты давишься слюной, горьким семенем, и мычишь с немой просьбой отдышаться хотя бы пару секунд. Будет бить по щекам и все припоминать в гневе: «Никто другой не имеет права. Моя», и тот факт, что по приходу в гостиную, он уничтожит засранца Эйвери одной наставленной на горло палочкой, заставляет его двигаться сильнее и жестче. И если это — пряники, то какое проклятие послужит Эйвери кнутом?