Азбука Тома

 — А ты… убил бы меня? Я тоже — материал? Не дождавшись ответа, ты уходишь; по комнате разносится тихий хлопок закрывающейся двери. Нет больше сил. — 4 глава

На тебя уже даже не посмотришь без жалости, скребущей сердце. Том довел искусно, не прикладывая больших усилий: лежишь уже неизвестно какой день по счету и изводишь себя до состояния живого мертвеца — бледного, страшно-худющего и заторможенного. Но к сожалению, все чувствующего до самых мелочей. Никто за ширмой кровати не видит, никто за заклятьями не слышит — и ты страдаешь. Сжимаешься в клубок, мысленно глотку рвешь от криков и истерично бьешь кулаками окружающее: от стенки до собственного тела, что уже просто усыпано лиловыми пятнами, местами пожелтевшими. Когда боль на каких-то пару секунд расходится по коже, становится легче — она словно заглушает то, что прячется глубоко внутри и дотошно ноет. Однако потом — безграничный поток мыслей возвращается и окунает в себя с новой силой, и ты не можешь противиться. А руки в крови, совсем как у него, в красной такой, вязкой и пахнущей смертью. Ты знаешь, что настанет час, и видеть будешь уже не чужую, а свою собственную. Оттого ломаешься. И знаешь, Реддлу все сойдет безнаказанно. Убьет, а никто и не догадается, что это дело рук лучшего ученика, старосты, гордости всех учителей. Том подозрительно тих. Ни одного обидного словечка, ни одного взгляда, ни одного поцелуя. Полное игнорирование, он просто бросил тебя разбираться с тем дерьмом, что великодушно предоставил. Ты вспоминаешь тот день, когда спросила его о любви. Вспоминаешь тот день, когда вы поддались страсти в каком-то заброшенном старом кабинете, вспоминаешь свои чувства; вспоминаешь счастливое Рождество, проведенное вместе, и уже не так счастливо вспоминаешь его порыв ярости в туалете Трех метел и вкус крови вперемешку со слюной. Вспоминаешь, как Эйвори после вечера Слизнорта так и не подошел к тебе ни разу. Все лучше того, что сейчас. А оценки все хуже. Минус несколько десятков баллов, несделанные домашние задания — все так затягивает, что кажется, из этого уже не вылезти. В один из таких дней профессор Дамблдор просит остаться тебя после урока. Взгляд предательски метнулся в сторону — к нему, словно жажда одобрения, и на душе стало так грязно, так гадко. Том лишь кивнул, а в глазах — угроза.  — Мисс, — Дамблдор просит тебя присесть, а сам всматривается внимательно в каждую деталь лица. — Говорят, ваша успеваемость на этой неделе стала значительно хуже по сравнению с прошлой. Ты киваешь, прикусывая внутреннюю сторону щек. Руки непроизвольно подрагивают и ты прячешь их в рукава длинной мантии.  — Все ли у вас нормально? Ты и забыла, что значит «нормально», как только ввязалась во все эти проблемы с Реддлом. Он ведь такой, как есть. Неправильный. Странный. Даже не помнится, как жила раньше. Ходила в Хогсмид с подругами, примеряла платья и даже не задумывалась о парне с темными волосами, когда переодевалась и видела свое голое тело. Сейчас по другому. Боль и страдания — неотъемлемая часть нынешней жизни. Легкая пелена слез застилает глаза, и ты смотришь на потолок, чтобы они не потекли ручьем на щеки.  — Вы всегда можете сказать о том, что вас беспокоит. Не нужно пытаться скрыть это, — тон его голоса мягкий, напоминающий вечернее какао и теплый плед, и тебе хочется послушаться совета и рассказать о наболевшем. Но не можешь — последствия этого представляются тебе ужасными, где смерть — лучший вариант. А с другой стороны, что-то явно психически-нездоровое, расшатанное Реддлом, не хочет его сдавать. Тешится такими глупыми надеждами изменить его, перенаправить и понять мотивы, исходящие из трудного детства. Оправдание для всех ублюдков, которых изменить невозможно. Глаза непроизвольно закрываются от накативших противоречий. Морально загниваешь, тут и «Авада» не нужна.  — Все нормально, — говоришь, не открывая глаз.  — Надеюсь, мистер Реддл не причина ваших слез? Дамблдор, наверное, был единственным, кто не верил Тому и его фальшиво-нарисованной картине пай-мальчика. Жизненный опыт помогал узреть, что все это — ложь, мишура, красиво пестрящая для отвлекающего маневра, в то время как у обладателя все признаки будущего психопата еще в детстве проявлялись: бесчувственный, лживый, пугающий своих одноклассников. И самое ужасное, на что требовалось обратить внимание еще в тот день тысяча девятьсот тридцать восьмого года — это маленький пушистый кролик, безобидное создание, что было безжалостно убито Реддлом. Без особой надобности — просто так, ради забавы. А уже — поздно. Вдыхаешь и дергаешься, как от тока.  — Просто устала. Слышишь хмыкание старика, но он дальше не давит. Еще пара банальных фраз, несколько обещаний, брошенных без уверенности, и ты встаешь. И только у самых дверей слышишь кинутую в спину фразу, что теперь эхом будет крутиться в голове и все переворачивать с гулким звуком:  — Людские души нам не подвластны, мисс. Особенно такие темные.

***

 — Только взгляните, какая мученица! — слышишь мужской голос позади, как только выходишь из школы и чувствуешь бьющий в лицо весенний ветер, что освежает, дарит прилив внезапной бодрости и буквально открывает второе дыхание. Ты любишь весну; пахнет сиренью, зеленеющей травой, слышен трепет птиц и солнце мягко ложится на плечи и пряди волос, придавая им золотой окрас. И даже метки прошлых дней в виде мертвенной бледности смягчаются: щеки розовеют, дышать становится правда легче. Поворачиваться не хочется, но ты все же останавливаешься. Перед глазами плывет.  — Я не в настроение говорить.  — Будто меня это когда-то останавливало, — ты ощущаешь, как он подходит, слегка задевая твою руку своей, и становится напротив. — Открой же глазки, принцесса. Издевается, никак иначе. И все же ресницы распахиваешь; замечаешь скользнувшую по ухмылке обеспокоенность и слишком маленькое расстояние между телами — пора привыкнуть, а все не можешь. Сирень заглушается его одеколоном и отдушкой мыла, и ты мнешься: то ли хочешь зажать нос пальцами, то ли вдохнуть сильнее.  — Что?  — Чего хотел Дамблдор? Глупые надежды испаряются и ты недовольно хмыкаешь, поднимая брови. Даже смешно отчасти. Конечно же, спрашивает для себя любимого, для своей безопасности, а тебе почему-то больно и на внутренней стороне ладони остаются следы от ногтей в форме полумесяца. Ты бы оставила их где-то в районе его лица. Может, на красивых впалых скулах, где-то около маленькой родинки.  — Тебе не о чем беспокоиться.  — Просто, твою мать, ответь, — чеканит, как сталь, не опуская холодного взгляда. — Я с легкостью могу залезть в твою голову и проверить, что ты там про меня наболтала. И в момент, когда порыв ветра с новой силой развивает ваши мантии, ты взрываешься: выливается все то, что сидело последние несколько дней под ребрами и всецело уничтожало. Руки трясутся, но ты ими отчаянно машешь перед лицом парня — вот, полюбуйся до чего довел. Осточертело уже каждую ночь бороться с нескончаемым потоком мыслей о нем, чтобы в итоге — вот так. Очередные угрозы, очередное недоверие. «Доверие» и «Том» — антонимы, никогда вместе не соприкасающиеся. У парня с этим по жизни проблемы. Вот такой он, бракованный.  — Мерлин, ты просто невыносим! Дамблдор спрашивал о тебе, — небольшая пауза и даже птицы, кажется, затаились и перестали щебетать. Ты сжатым кулаком ударяешь по груди Реддла, чувствуя кости, а ему хоть бы хны. Смотрит дотошно, внимательно, словно ждет, предугадывает продолжение. Волосы слегка взлохмачиваются. — И знаешь что? Я ни слова не сказала. Сомневался?  — Да. Жалость к себе плещет через край и ты смеешься, руками обхватывая голову.  — Я бы хотела сказать. Чтобы ты, мерзавец, получил по заслугам! Но я не могу, — если ты и молишься на его скорую смерть, то необходимо принять как факт: даже после своей кончины он засядет в каждом окружающем тебя предмете, месте, человеке, и будет напоминать о себе сверкающей, тряпичной улыбкой. Так просто не оставит. — Я устала от этого. От того, что ты в моей голове. От того, сколько же боли мне это приносит! — ты и не узнаешь свой голос. Слишком вымотанный, совсем безжизненный, словно вот-вот и свалишься с ног на влажную почву перед ногами в лаковых лоферах. А потом вдруг резко: — От того, что люблю. Бам. И все рушится до микрочастиц от случайно вырвавшегося изо рта. Такого явного, но ранее не сказанного. Бьет под дых — и ты закрываешь глаза, которые в самый неподходящий момент наливаются слезами. Прячешь под веером ресниц, но Том то видит глубже разбитой оболочки. Его любят. Мысль странная, неправильная, отдающая тянущим ощущением в животе, но, сука, приятная. Том тянется ближе и касается губами виска, зарывается пальцами в копну золотистых на греющем солнце волос, и шепчет куда-то в районе уха, оставляя там поцелуй и пытаясь запомнить раньше неприятный аромат лаванды:  — Я бы никогда, — ты проводишь носом по его шее и выступающей вене, все еще не открывая очей. — Никогда бы не посмел убить тебя. Ты не материал. Том думает, что это — конечная. Все. Хуже некуда, дорога в бездну с твоим именем уже откопана, хотя это даже не заветное «Я люблю тебя», и осталось только прыгнуть. Вот, он прижимает тебя к своему телу сильнее, задумываясь, что это намного интимнее любых других ваших взаимодействий, но пускай — отпускать не хочется. Пускай пальцы переплетутся воедино, пускай мир под ногами рухнет и губы будут цепляться друг за другу, как за единственную, угасающую надежду. Но слова Дамблдора царапают твоё горло правдивостью: пожалеешь ещё. А пока — наслаждайся.