Азбука Тома

Daddy Issues — The Neighborhood

В глазах резко темнеет, и в следующий миг будто сдавливает со всех сторон одновременно. Не можешь вздохнуть — грудь стискивают железные обручи, барабанные перепонки прогибаются, и вдруг… ты жадно глотаешь долгожданный ночной воздух и открываешь слезящиеся глаза, осматривая местность. Трансгрессия никогда не была твоим коньком, и ты лишь крепко держалась за Реддла, полностью уверенная в его способностях. Магия то сложная, требует концентрации и четкой нацеленности, неспешности, и он, если честно, сам был удивлен итогом: прибыл в верное место, так еще ничего не ушиб, обошелся без «расщепов». Не то, чтобы он в себе сомневался, но в этот день мысли, как назло, летали где-то в облаках раздумий. Ночью не спалось: бросало то в жар, то в холод, от голода тело изводилось до урчания — еда в рот не лезла. И только твои пальцы, что он сжимал так сильно, будто они — опора, позволяющая не свалиться с ног, помогали мысленно нащупывать путь в ничто и переноситься в запланированную точку. Но не было радости выполненной задачи. И в его глазах, где лунный свет отражается белыми огоньками, ты видишь каплю огорчения. Он то надеялся, что ничего не получится. Надеялся вернуться обратно в Хогвартс и послать затею к черту, выкинуть из головы (и тебя — заодно). Забыть, как страшный сон, и больше никогда не обсуждать. Однако деваться уже некуда. Потому Том отходит поскорее, идет твёрдо и даже не оборачивается посмотреть, как ты там. Как всегда не знаешь, что от него можно ожидать — это переменчивое настроение уже надоедает. Он находит замену твоим теплым рукам: ладонями сжимает стебли роз, что купил в магловском ларьке. Продавщица тогда по-дурацки улыбнулась, кивнув в твою сторону, и полезла не в свое дело: «Прекрасные цветы для вашей столь же прекрасной дамы». Какая глупость. Шипы впиваются в кожу — ему плевать, не чувствует даже. В душе все равно хуже. В душе — пожар, сжигающий все на своем пути. И Том надеется, что молчание продлится дольше, потому что если ты, не выдержав, промурлычешь совсем нежно, как котенок: «Ты в порядке?» — он за себя не ручается. Может, посмотрит лишь убийственно-укоризненно, заставит пожалеть, что вообще рот посмела открыть, а может, замахнется «тапком» — как на котенка. А говорил однажды: «Я бы никогда». Однажды — не так давно. Касался губами виска, опаляя нежностью и запахом крови в перемешку со смертью — его парфюм, зарывался пальцами в волосы и шептал в ухо все самое нежное, все самое сокровенное и греющее душу от этой уже въевшейся мерзлой гнили, что свисает сосульками внутри. Однажды — несколько дней назад, а кажется — вечность раздумий и переживаний, укоров, что сказала: «Люблю», а не запрятала это слово в теплом месте под тугими ребрами, где кроме его инициалов в виде черного пятна уже ничего не осталось. А он не ответил. Глупо было надеяться. Лишь говорил: «Верь мне» — и ты, правда, свято верила, склонив голову и выставив руки, жадно обхватывая все те сладкие обещания. Врал? Ты видишь его черное пальто в нескольких метрах и такие же темные волосы; он открывает калитку и заходит внутрь кладбища, находящегося в забытой всеми деревушки. Пахнет морозной свежестью, травой… холодок ножками пробегает по спине вниз к пояснице. Тишина прерывается лишь редкими каплями дождя об крыши домов и ты вздрагиваешь им в такт. Не знаешь, остаться ли тебе снаружи или идти следом, а Том упорно молчит. Кажется, переживает даже, раз умелое актерское мастерство в виде театральной маски с высеченными холодными глазами дало сбой. Может, на самом деле сломлен? Подобно стеклу трещит по швам с каждым шагом, и в ушах раздается скрежет. Когда он наконец замечает ту самую могилку среди других, то его вселенная разрывается — остается ни-че-го. Все крошится до звездной пыли. В дрожь бросает, ноги подкашиваются, а тело прошибает какими-то толчками то в сердце, то в желудке. Сырость душит и грузом ложится на плечи. Том злится до скрипа зубов от того, что могила совсем не ухоженная: грязная, заросшая травой, местами заржавевшая и поцарапанная, из самого дешевого материала, и едва можно было прочитать стертые со временем (ох уж эти семнадцать лет) буквы. Меропа Мракс. Его как отрезало. Собственно, а что ожидал увидеть? Кто будет приходить к давно забытой, еще при жизни никому не нужной женщине? Скажи спасибо хотя бы за то, что видишь сейчас — искренне, с благодарностью. А кому — спасибо? Неужели дяде-пьянице? Вот тут проблема: Том убийство семьи Реддл повесил на него, украв палочку и чутка изменив воспоминания, а перед этим невзначай во время разговора узнал адрес кладбища. С твердым в голове утверждением, что никогда им не воспользуется. Но все те дни, прошедшие в пучине проблем личного угрызения и твоих слез, адрес из памяти не уходил: плотно там сидел и раскинул острые ветви. А теперь ком в горле цепляется за стенки по другой причине. Странной, наверное. Том размышляет, как бы сложилась его жизнь, если бы мать выжила. Может быть, он даже стал бы другим, гораздо лучшим человеком, что не губит самое к сердцу родное. Пучина раздумий затягивает, но не сказать, что сильно мучает. Свою мать он знает лишь по рассказам, и особенных, детских чувств не питает. Только сочувствие нелегкой печальной судьбе.  — Мне жаль, — ты сзади подходишь и руку сжимаешь на мужском плече. Как всегда ванильная. Пряная. Борешься с желанием прижаться к его твердой груди. Пускай пожалеешь, пускай на уму очевидный вопрос: «А ему нужно?». Все равно хочешь, пускай навредит. — Правда. В любом случае, в такой момент — ты с ним. Значит не врал?  — Плевать. Он смотрит на тебя минуты-две затуманенными глазами, а потом снова утыкается на могильную надпись, и произносит четко, каждый слог проговаривая:  — Вот что бывает, когда поддаешься слабости и отдаёшь себя во власть другому. В итоге всегда плохой конец — остаешься ни с чем. Будешь лежать и гнить, и поверь, там, под землей, тебе уже будет все равно на какую-то «любовь». Надуманную. — Том аккуратно кладет розы. Последние. Больше приходить он не станет. — И так — я не закончу никогда. «Не дам тебе сделать такое со мной» — оставляет несказанным. И ты не знаешь, для кого были произнесены эти слова — то ли для тебя, так глупо проигравшей, сказавшей: «Люблю», то ли для него самого, как напоминание о том, что за каждое в жизни незаслуженное удовольствие придется платить. И когда-то — может, через пару месяцев, год или два, судьба приговором заставит его выбирать: одна единственная девчонка с кожей, словно из меда и стекла, с самыми мягкими губами и с глазами, как две утренние росинки, или же другое, но такое же заветное — бессмертие. Оно въедается в мозг, сводит Тома с ума жаждой власти (она по вкусу такая же сладкая, желанная, попробуешь раз — и не сможешь остановиться), уничтожает, медленно растаптывая все другие мысли в его же голове, на нитке удерживая последние капли помутневшего рассудка. Оно — безумие, из которого уже не выбраться. И выбор — очевиден. Ведь его боггарт — смерть.