Невозможность Сибуи

      Сатору ненавидел печальные концы. Каждый раз, когда в случайно попавшийся ему на глаза книге происходил плохой исход событий, она тут же улетала в неизвестном направлении, шурша своими страницами. Юджи иногда видел такие моменты и каждый раз пытался понять, почему его любимый это делал.       У этого не было какого-то оправдания: Годжо просто бесился, не важно почему, не важно почему из-за этого приходилось страдать несчастным книгам. Это просто происходило вот и всё. Какое-то время Юджи старался выяснить это, всячески ласкался и пытался вникнуть в логику чужих мыслей, что всегда оказывалось одинаково бесполезно, но хотя бы интересно.       Сатору видел эти попытки своего мальчика, внутренне непринуждённо улыбался при каждом неудавшемся плане юноши, но при этом чувствовал, как в сердце зарождается колющий его изнутри ком чего-то непонятного, но чертовки мерзкого. Только спустя время он понял, что же это такое. Беспокойство. Он просто беспокоился за своего Юджи, чья казнь, пусть и была переложена, но всё же не отменена. Сатору слишком привязался к нему, морально, духовно и не только. Именно поэтому при мыслях о том, что его Юджи могут убить после съедения всех пальцев, или же когда его самого не будет рядом, вызывали волну беспокойства, перемешивающегося с накапливавшейся все эти годы яростью.       После этого он перестал читать истории с печальным концом и каждую случайно найденную на полке с таким исходом откладывал в картонную коробку, которой уже давно не мог найти подходящего применения. Но это всё равно не помогала ему избавиться от дурных мыслей, иногда преследовавших его даже во сне, от чего он мог проснуться среди ночи в холодном поту. Почему-то при этом всегда рядом с ним сидел Юджи, приготавливающий горячее какао и подносящий кружку с ним к мокрому мужчине. Из-за такого внимания Сатору всегда невольно улыбался, а потом брал кружку, отпивал немного, а затем ставил напиток на тумбочку, пододвигался ближе к розововолосому и обнимал, крепко, но нежно, стараясь показать свою любовь, но при этом не сломать чужие, пусть и довольно крепкие, кости. В ответ же он получал такие же объятья, но более нежные, тёплые, согревающие свом теплом и принадлежащие лишь ему. Он ни за что не потеряет их, даже если из-за этого перевернётся привычный мир.       Мир перевернулся. Вопреки ожиданием Сатору это произошло гораздо раньше и более неприятнее, чем предполагалось. Границы морали стирались в боях шаманов с проклятьями в районе, который теперь будет вызывать лишь тошнотворные и слишком неприятные воспоминания. Как же его раздражала вся эта ситуация. Раздражала. Раздражала. Раздражала. Он бесился от накативших на него в заточении мыслей и предчувствий, слишком часто сбывающихся в последние несколько лет. Что-то кололо грудную клетку, будто кладя туда руку и вонзая потихоньку очень-очень тонкие иглы, которые нельзя было вынуть без каких-либо последствий. Сейчас Сатору не подозревал, насколько правдивые его предчувствия и что они повлекут за собой как в мире шаманов, так и в его душе.       Юджи сидел, вновь привязанный к стулу с множеством печатей, висевших на толстых канатах, обвязывающих его руки. Он ещё до этого смирился с тем, что рано или поздно может умереть, но никогда бы не подумал, что будет при этом так цепляться и одновременно ненавидеть этот мир, в котором он нужен лишь единицам, так как остальные считали его лишь опасным сосудом, который рано или поздно просто-напросто взорвётся, выпуская на волю самое сильное проклятье, как, в прочем, и произошло в Сибуе.       Где-то на душе своими маленькими острыми коготочками скребли кошки, одновременно напоминая о надежде, но также убивая её, доводя таким образом до слишком несовместимых одновременно друг с другом чувств, что начинали потихоньку разрывать сердце. Юджи знал, что это любовь к Сатору, воспоминания о том, что было до этого, что могло бы быть, если бы Сукуна никогда не мог выбраться. Но, как мальчик всегда верил, это была лишь несбыточная надежда, хотя, он был бы ей рад, ведь тогда каждый день его бы обнимали большие и тёплые руки, прижимая к себе, будто стараясь оставить всегда рядом.       Лёгкая улыбка коснулась его губ, а затем он почувствовал небывалую лёгкость, будто бы он падал куда-то далеко, только без тяжёлого чувства того, что тебя тянет вниз. Перед этим одна единственная слеза выскользнула из-под плотной закрывавшей ему глаза повязки, а затем всё растворилось. Звуки, цвета, ощущения — всё. Было лишь чувство покоя и надежда на то, что вскоре он встретит Годжо. Пусть не на том свете, пусть в иной вселенной, но он хочет, чтобы они вновь встретились.       Сердце Сатору неожиданно пропустило удар. Он почувствовал, будто его изымают из тела, рвут на части, режут, делают нечто настолько невыносимое, что жизнь начала мгновенно меркнуть. Этот мир стал для него чужим и будто начал его отторгать, как ненужный никому орган. Лёгкая полуулыбка со смесью безумия и нежности промелькнула на губах. Эти твари всё же осуществили свой грёбаный план. Почему же он тогда должен жить? Теперь, ради кого ему это делать? Да, раньше, до появления в его жизни Юджи, Годжо жил ради того, чтобы просто жить, чтобы обучать шаманов и не только, но после появления ещё одного смысла и его потери, разве ему нужно стараться что-то изменить?       Сердечная мышца перестала сокращаться. Нет, это был не приступ, не какая-то болезнь, это просто было желание. Желание встречи и конца. Глаза закрылись, улыбка осталась. Пусть эти сволочи сами разбираются со своими проблемами, он умывает руки и надеется, что его ученики и друзья поймут, почему.       В пустом месте встретились две души. Одна нежная, добрая, пострадавшая от чужого мнения, и вторая, дерзкая, наглая, но так же, как и первая, пострадавшая от чужого воздействия. Они узнали друг друга и будто бы взялись за руки, хоть и не были чем-то материальным, а затем ушли туда, в даль, где их не тронут, где ждёт другой мир и, скорее всего, старые друзья.