Отысканные страницы завета

— Капрал девятого закрытого гарнизона! — молодой стажёр вытянулся в струнку и не по годам серьёзным взором прожёг ему голову. — Рапорт о попытке побега и поднятии бунта среди заключённых собран и готов к отправке в Центр. — Хорошо поработал, Иида. Возвращайся в часть, — Эйджиро с совершенным спокойствием проследил за его рукой и подобрал возложенный на стол пластиковый планшет со всеми прикреплёнными распечатками. Дверь за спиной практиканта учтиво закрылась, в коридоре угасла размеренная поступь, и совсем едва слышно хлопнула главная дверь в корпус. За окном догорал живописный малиновый закат. Из приоткрытой форточки манило свежей прохладой. Вершины хребтов обрисовала красная шёлковая лента. В этот раз легко отделались. Большинство удалось остановить рядовым ударом шокера (браслет крепился на щиколотке у каждого осуждённого), и только один бросил дуру полезть через забор. Неудачно соскользнув, совсем зелёный парнишка пропорол себе всё брюхо насквозь. Из резервации его увезли в закрытом ящике тем же вечером, одним рейсом с тремя не менее отличившимися, которых система, скорее всего, после быстрого суда определит уже не на лесоповал, а в тёмный карцер, а уже оттуда — прямой дорогой на полигон. Солдатам не потребуется много времени, расстреляют их уже в первые минуты… Двое штатских были забиты до полусмерти, один только вчера умер в городской больнице. Сильно пострадал и сам бригадир, несмотря на то, что мужика уважала не только бригада, но и весь отряд охранников. Киришима не мог знать точно, вид из его окна выходил на небольшую выстриженную площадку с узкими дорожками из рассыпанного гравия. В нескольких метрах чуть правее сразу лесопилка. Им движила только одна единственная цель: дежурство, не более того. Взвесив на плечо винтовку и прихватив ручной шокер, элементарно просто пройти тот же самый маршрут, который каждую смену проходил ещё живой Тецутецу. Оголённые чёрной борцовкой плечи ласково оглаживал тихий ветер. Взгляд на чистом рефлексе сию секунду бросился в сторону, стоило тени чуть-чуть изменить положение. Но только успев подумать о том, чтобы выхватить на вооружение винтовку, Киришима почти сразу же расслабился и медленно выдохнул. Снова, небось, упахался до изнеможения, гоняясь со временем. Совсем рядом, в канале тихо плескалась вода. Закат почти догорел. — Чего же ты так отчаянно добиваешься, а, друг? — его появление осталось без внимания. А когда Эйджиро мягко приземлился на бревно рядом, сгорбившаяся фигура только молча вздохнула. В этом чувствовалась ещё не забитая толика его кровного нрава. Киришима пододвинулся чуть ближе, снял и уложил к ногам винтовку. Удивительно, но рядом с ним он мог себя чувствовать в относительном спокойствии. — Какой это раз… Третий за твои полгода? — из груди самовольно вырвался короткий смешок. — В Управлении обо мне могут серьёзно так задуматься. Командор хоть не вызывал пока, но кажется мне, в последнем письме он сделал более чем достаточный намёк. — Так дурень вроде тебя иначе и не поймёт, — передвинувший плечами и чуть осипший голосом Кацуки легко заставил его осечься. — Я тебя, давай, прямо сейчас, прямо вот в этой канаве утоплю. Или вместо бревна, хоть в щепки, хоть в доски — как хочешь. Даже если шум поднимется, ты помрёшь намного раньше. Зато стелиться больше ни под кого не придётся, и мне за одним мозги, наконец, вышибут. На щеке высохшие ссадины, бровь совсем недавно перестала кровоточить. Губу прокусил сам, но и это багровое пятнышко должно скоро выцвести. До неприличия сильное желание огладить, приложить к мягкой ласковой ладони, но максимум, который Эйджиро позволяют медные звёзды, это лишь довольствоваться своим же собственным воображением. Наверное, поэтому он всё ещё находит силы так мягко улыбаться… — Ты ведь знаешь, Бакуго, я тебя одного тут ни за какие коврижки не оставлю. И вытащу. Вот увидишь, вытащу! — говорит нарочно потише — это уже вошло в привычку — но всегда зовёт его, чаще фамилию, редко покушается на имя. Говорит тепло и искренне, словно в подсознании боится: забудет, не поверит, и вернуть всё снова Эйджиро уже не сможет. Конечно, характеристику он ему уже вряд ли хорошую сделает: Кацуки слишком часто огрызается и не замечает, как внимание на нём фиксируют камеры. И это недавнее восстание… Это ведь он бросился на Тецутецу, и он же, достав из подсобного сарайчика заржавелый лом, исходил его так, что одним чудом попался на глаза только одному из арестантов (которого потом же и повлекли по самому краю уголовщины). Киришима не хуже любого понимает: потакая кому-то из такого разряда, постепенно сам переходит на вражеский фронт, примеряя на себя оранжевую робу. Но и остановить своё желание он уже попросту не способен. Кацуки кладёт поверх его руки свою мозолистую ладонь и немного погодя стаскивает с бедра. — Проваливай в будку и забурись с Морфеем. И оставь уже, наконец, свои идиотские сантименты, сам ведь знаешь, они даже Очкарику ни во что не упёрлись! — поднимается на ноги, но едва Киришима начинает чувствовать, как сердце сдавливает разочарование, вдруг притормаживает на полушаге и напоследок бросает: — И попробуй нормально выспаться, в кои-то, блядь, веки. Завтра каталажка приедет — принимать надо новеньких. В его словах на мгновение расцветает незнакомая прежде душевность. Но Кацуки Киришиму опережает и уходит с глаз прежде, чем он успевает это заметить.