Отысканные страницы завета

Ничто не может продолжаться так долго. Рано или поздно всему найдётся свой конец. Но ждать его невыносимо, чертовски больно и до одури, до крика без цели, без звука и без капли благоразумия… просто убийственно. Можно улыбаться во все 32, что есть, что ещё нарастут, заточатся до клыков, таких, что барсучья шкура со свистом, как шёлк, в лоскуты разлетается, можно прятать душу в ящик, без спроса грешной девчонки Пандоры, и не открывать ни перед кем, ни за что, зная, что лишь несчастье принесёт её свобода. Уж лучше так, втихушку, умолчать, затаить, в один взмах возрастить перед любопытным носом непробивную стену, и самому снова на тропу, по кругу, без устали, все шаги, весь алгоритм заново, сам себе говоря «ещё разок — и получится, точно».* Но год за годом, терпения ни у него, ни у отца, ни у сестры с матерью, ни у врачей в госпитале не на века рассчитано. Его вернули в дом, дали время ранам затянуться, но оттого сердце горело лишь жарче. И это ли не больнее, чем когда плавится собственная кожа? Тойя дождался тихого часа, когда последние шорохи за стеной затихли, а изнурённый мыслями отец покинул террасу, и ни одна душа не могла его обнаружить. И всё же он позаботился о том, чтобы стащить с гвоздика ключи и запереться в комнате, занавесить вплотную окна, освободить место. Времени, чтобы вдохнуть глубже и набраться смелости, он даже не думал тратить. Поскорее очертил мелом круг и перевернул на голову звезду, расставил свечи и поджёт зажигалкой фитиля, не беспокоясь о том, что дом у них вообще-то из дерева. Язычки плавно качаются, а по ногам тянет настоящим кладбищным холодом; несчастная птица не успевает и должным образом исхлестать его крыльями по рукам, как на пол вдруг брызнут капли бурой крови. У соседа целая стая таких же голубей, что ему горстка этих перьев? Тойя читает с бумажки слова и держит в обеих ладонях свечу, шепчет, но держит голос приказным взрослым тоном, и огни на лучах звезды с треском вспыхивают, по бокам обильно течёт красный воск, а сердце невольно замирает в ночном силуэте. Не природа его покровитель, не Всевышний — отец. От его перьев веет злобой и отрешением, на стене расползается его крылатая тень. Взгляд сразу тянет в пол вонзить, сжаться в комок, со свету пропасть, но мальчишка не движется с места и смотрит в тёмное лицо, в глубокие пустые глаза и просит — уверенно, чётко, как проповедь: — Забери мою душу. Сожги и развей, навсегда, без остатка. Таков мой приказ. Убей. Дьявол голову клонит, на лице тянет кривую ухмылку, наблюдая, как по изпещрённым ранами щекам расползаются и пляшут пятна огненного света. Терпеть нет сил, Его аура давит, а его горечь гложет. Тойя не может держать больше слёзы, встав на край, больше нет смысла прятать тайник и запирать ящик на засов. Всякое несчастье, что если и вырвется, лишь по нему ударит, других ходов нет, он один лицом к смерти, и душа его, и тело. Пусть он отмучается в последний раз навсегда. Тойя скалит зубы сквозь слёзы, весь скованный холодом, болью, тремором, приказывает преисподному демону. А тот крылья за спиной кровавые, птичьи, важно так складывает и перед тем, как сгореть, человечьим голосом, насмешным, покойным, лишь одно наставляет: — Претерпи, малыш, свою боль. У тебя ещё есть время на этой стороне зеркала.