Отысканные страницы завета

Непристойная, никому не нужная и в то же время бесконечно интересующая, таящая неизведанную и чем — непонятно — манящую тайну под слоем лака, обрамлённая тёмной, выкрашенной под бронзу дубовой рамой, обречённая на вечное скитание и непрерывный путь позора от несведущих глаз. Некогда талантливый скульптор неожиданно в один день представил свету первую и единственную в своём роде картину. Было время, когда известность о ней граничила с чем-то явно неразумным: газеты, телевидение, каждая третья морда на улице, в кафе и метро бросала в воздух её причудливое и совершенно, казалось бы, не имеющее смысла имя. Были и те, кто не только говорил, но и в самом деле рубил высокую ставку, рубил головы тех, кто пытался предложить выше, и таки выкупал сие чудесное творение, может, вешал над камином, а может и определял в отдельно отведённую камеру в своей личной галерее. Разница небольшая и не столь важны здесь детали, если знать, что у каждой такой гладиаторской схватки результат был один — сумасшествие или чахотка, а то и просто несчастный случай после полного разорения. Детище трижды обретало нового хозяина и трижды же возвращалось обратно в руки творца-прародителя. Прошло около шести лет с тех пор, как Шинсо слышал о ней, и больше ни о картине, ни об аукционах, ни о самом художнике никто не говорил и не думал, и даже слухи, легенды там страшные, никто не распускал, не говорил о том, что в каком-то туалете на своей же работе примерил галстук совсем молодой и перспективный акционер. Словно и не было в помине никакого Айзавы Шоты. Квартиру его вскоре перепродали, последние вещи увезли на барахолку или по-простому на свалку, друзья и знакомые только мотали головами и поскорее за город по дачам и к старым родственникам разбежались, и ни на одном канале, ни в одной строчке в интернете не мелькала пропитанная мистикой живая история. И, кажется, правда, нет его больше, ни скульптур его, ни речей без эмоций, ни просмоленного пучка волос, без желания и малейшей аккуратности подвязанного резинкой. Если бы такой дотошный и абсолютно бессовестный парень, как Шинсо, не начал вдруг заниматься подобной бурдой вроде собирательства как раз такой бредовой жути в свой картонный, как коробок спичек, паноптикум и не стал бы расспрашивать всех, кого можно, кто хоть как-то говорил с ним лично или в жизни пересекался, не стал бы вести это глупое расследование и в итоге не нашел бы тот самый особняк в старом районе, где, по словам одного, стоящего едва ли не при смерти, давнего приятеля, и обжился отрёкшийся от общества неземной создатель. Он даже телефон его выведал, дозвонился и с седьмой попытки договорился на личную встречу. И, ох, кто бы мог только знать, что они так чудовищно с ним похожи. Жутко, с одной стороны, как будто сам с собой через зеркало разговариваешь, но с другой, оно и удобней. Словно ты сам диктуешь ему следующий ответ, вплоть до самого последнего слова, и подводишь в точности так, чтобы в полученной выгоде можно было без труда и камня на шее утопиться. Если он когда-нибудь признался бы от чистого сердца, в глубине плавало нечто похожее на чувство вины, стоит лишь вспомнить, как мужчина по тот конец провода едва ли не выл в трубку, когда Шинсо тащил из него каждое слово клещами. Но как только водитель такси притормозил и подъехал к самой калитке, это чувство надолго заглохло в самой тёмной впадине. Что калитку, что весь прочий забор с нежностью и грацией питона оплёл расцветающий на днях дикий плющ, не упуская ни единого уголка, ни одного металлического цветка в чёрной краске. И от земли, от неопрятных кустов, от потресканного деревянного балкончика веяло таким густым одиночеством, такой скукой, что перспектива заснуть навсегда и обрасти этим же плющом и листьями не казалось такой уж безумной. Внутри этой старостью и сухостоем пахло ещё пуще. Занавески давно никто не трогал и не стирал, на их золотистой бахроме осел тонкий слой пыли, в правом крыле пустого широкого холла одиноко ютился у стены камин, однако, когда Шинсо подошёл к нему и с интересом описал взглядом расставленные причудливые статуэтки, из его зёва дохнуло недавним теплом, а половица за спиной скрипнула так, что сердце пронзило множество колючек ледяной проволоки. Чего только стоил этот отрешённый не только от человеческой души, но и от самой жизни взгляд. Прямой, бесстрастный, бьющий насквозь, как пуля или заточенная огнём вострая пика. И глаза эти — чёрные, чуть прикрытые и без всяких слов диктующие: «чужак в Его, Творца, обители». Шинсо словно в один миг оказался в кромешной пустоте, нагой, как заново рождённый, не знающий и не имеющий понятия ни о чём, даже, как защитить себя от этого взгляда, не знает. Он назвал его по имени, вроде как смог сдвинуться с места, даже руку навстречу провернуть, и всё ещё находясь как в воду опущенный, то ли лёд сверху, то ли стекло — один чёрт, не пробьёшься и не вздохнёшь даже по собственной воле. А ему в ответ и кивнуть никто не удосужился.