Отысканные страницы завета

По тротуару не получится пройти, не словив на плечи пары-тройки тонких и на ощупь очень похожих на бледный, как румяна мёртвой невесты, фетр лепестков чёртовой сакуры, цвет которой длится уже который день, а цветов на ветках меньше не становится. А если и замок не до конца застегнул, и между страниц забьются, в тетради, учебники, хоть какую щёлочку оставь, один чёрт потом сиди и плюйся сквозь зубы едкой щёлочью, что края измарались поганым сахарным соком. Как будто тебя за это выстегут. Может, и нет, но Томуре этот период уже и без того порядком осточертел. А, может, виной тому совсем и не сакура, и не ветер, срывающий с неё листья, и не такие уж, на самом деле, и заметные пятна на самом крайнем углу страниц? Может, Шигараки бесится именно потому, что с некоторых пор ходит до дома не по прямой дороге, а мотает лишние метры в обход, а пока идёт, ещё морщится от едкого запаха, застрявшего в волосах и пиджаке, потому что Тойя — мать его, седую тварину! — не может стерпеть до конца дня и затягивается прямо в школьном коридоре, пока никто из учителей и старост не видит. Что удивительно, так за две недели его никто и не заметил, хотя дурь в воздухе держалась такая, что даже цикадам за окном стало тошно, а у Шигараки глаза, и без того красные, кровью наливались. — Нельзя ли поаккуратнее? Не щетина же. — Я тебе сейчас рот залеплю. Уже меньше выпендриваться будешь. «По крайней мере, на словах», — сам себе кивает Томура и, нарочно приклеив широкий обрезок пластыря несколько грубее прежнего, собрал все медикаменты обратно и убрал ящик на место. — Или ты успокоишься, только когда будешь похож на обмотанную паутиной муху? Вроде разговор был, гривой помотал, что ещё тебе надо? Тойя на кушетке самодовольно глаз щурит, и на одну сторону усмехается, и только секунд пять-семь спустя залихватски отвечает: — Когда в собственной руке сожгу паука до́тла.