Конечная

      Жизнь Фенриса не поменялась кардинально с того дня, но была уже не той, что прежде. Он так же вставал утром с чувством ненависти к себе, избегал отражений, пробегал по подъезду, словно тень, приходил на работу к одному и тому же времени и сидел за стойкой до последнего посетителя, ворча на Варрика и переругиваясь с Дорианом. Но чувство ненависти к себе стало уже не таким глубоким и всё чаще подвергалось сомнениям благодаря стараниям со стороны Хоука, который незаметно старался вклинить в их разговоры комплименты Фенрису, если не его внешности, то другим качествам. С Варриком оказалось интересно поболтать. Он даже дал почитать кое-какие отрывки своих работ, и Фенрис разбил их в пух и прах, сказав, что это чистой воды порнография для девочек-подростков. Гном, конечно, почувствовал себя задетым, но обижаться не стал. Он действительно был хорошим другом, которого Фенрис не заслуживал. Дориан же другое дело. Острый на язык тевинтерец всегда знал, как поддеть библиотекаря, и разговоры с ним были похожи на обстрелы колкостями. Удивительно, как кто-то такой социальный, как Дориан, выбрал такую неподходящую профессию – патологоанатом. Хоук любил поболтать на медицинские темы с ним, и даже присоединялся к насмешливым комментариям относительно устаревших медицинских теорий, которые Дориан вычитывал в старых книгах ради расширения кругозора и собственного увеселения. Ну, конечно, исключая те моменты, когда он был с Фенрисом.       А с Фенрисом он был часто. Из-за работы сутками и учёбы Хоук не могу приходить так часто, как хотелось, но он старался являться в субботу (хотя бы вечером, после занятий) и воскресенье, если не выпадала его смена. Были, конечно, моменты, когда он не мог прийти, и для этого они с Фенрисом обменялись телефонами. И это был второй телефон в его книге контактов, который не был доставкой еды или какой-нибудь службой. Первым был телефон его начальника, по которому он не звонил уже очень давно и даже не знал, доступен ли тот ещё. Гаррет старался являться раньше обеда, часам к девяти, до того, как небольшая компания соберётся вместе, чтобы побыть с Фенрисом наедине. В такие моменты он либо обходил библиотеку, если Фенрис был занят посетителями, ища, где бы что ещё заменить, либо помогал разносить книги, либо просто общался с эльфом на разные темы. Теперь их набор значительно вырос. Гаррет узнал, что Фенрис не любит фильмы, предпочитая собственное воображение, и рыбу, которую считал мерзкой на вид, вкус и запах. Зато он любил яблоки и пушистые вещи, в чём признался крайне неохотно.       - Ты не думал завести собаку? – спросил у него тогда Хоук.       - Нет, - покачал головой Фенрис. - С ней нужно много гулять, общаться. Собаки большие, шумные и беспокойные.       - Тогда кошку?       - Я не очень хорош в заботе о ком-то, - признал Фенрис. – Мне спокойнее, если ничья жизнь не будет подвергаться опасности из-за моего состояния.       Хоук заметил, как тень набежала на и без того мрачное лицо эльфа, и он несмело протянул руку, чтобы коснуться чужой. Пальцы Фенриса дрогнули с зажатой в них страницей, но ладонь осталась на месте. Гаррет накрыл её своей широкой и улыбнулся, встретив смягчившийся взгляд зелёных глаз. Ему нравилось касаться тёплой сухой кожи Фенриса, чувствовать, как его мышцы доверчиво расслабляются. От этого сердце Хоука словно расширялось в груди и становилось теплее.       - Но у тебя есть пёс, не так ли? – спросил Фенрис.       - О, да. Кошмар.       - Он настолько ужасен?       - Нет, - рассмеялся Хоук. – Кошмар – его кличка. На самом деле он славный пёсель. Но, думаю, он тебе не понравится.       - Почему?       - Он воплощает в себе всё, что ты не любишь в собаках – он большой, шумный и обожает обниматься.       - Ну с тобой же я смирился, - хмыкает Фенрис и получает искренний смех Хоук. А после нежное поглаживание пальцами по запястью:       - Спасибо за это.       Фенрис краснеет пятнами, и даже его уши слегка алеют. Он находит это глупым, Хоук – милым. У них разные мнения на счёт многих вещей, но в обществе друг друга обоим безумно комфортно. Фенрис с охотой соглашается на помощь Гаррета в библиотеке, а после позволяет проводить себя домой. Но дальше прикосновений рук и лёгких комплиментов дело не идёт. И поэтому Хоуку приходится брать инициативу в свои руки. Правда перед этим брать в руки телефон и звонить Бетани.       - Он такой нежный, мягкий внутри, как пушистые вещи, которые он любит. Его глаза – это нечто. Знаешь, мне всегда казалось глупым, когда в фильмах и книгах писали, что чьи-то глаза похожи на звёзды или бриллианты, но сейчас… Его глаза как два огранённых изумруда, такие глубокие, яркие и насыщенные. А кожа, Бет! Она гладкая, будто шёлк. Может, он пользуется кремом? И чёрт, меня сводит с ума его причёска. Когда волосы распущены, он похож на лохматого щеночка, плюс его большие глаза. А когда он собирает их в хвост, Создатель милосердный, он такой секси, и эти очки...       - Можно я доем, пока ты пойдёшь в душ подрочить? – стонет Бетани, с трудом проглатывая кусок сэндвича. Ей раз в несколько дней приходилось выслушивать оды в честь Фенриса из уст брата, и имейся у неё склонность к писательству, она бы вдохновилась и записала их. Но нет, она была психотерапевт до мозга костей, и её интересовали другие вещи. – Лучше бы ты попытался узнать о его прошлом. Хотя бы о том, кто диагностировал ему амнезию и пытался ли он лечить её. А ещё о том, как давно появилось у него витилиго. От этого можно будет начать отталкиваться.       - Я не хочу давить на него, Бет. Ты бы видела, как сложно ему даётся рассказывать о себе. Я не хочу вызвать ещё один приступ. Это страшно, - Хоук с силой зажмуривает глаза, но всё ещё видит перед ними образ дрожащего тела Фенриса и безумных пустых глаз.       - Я понимаю, Гаррет. Тебе больно видеть подобное, - выдыхает Бет, чувствуя укол собственной совести. Именно Гаррет оставался с матерью до последнего. И она, и Карвер вылетели из родового гнезда, но он, Гаррет, остался несмотря на то, что был самым старшим. Точнее, как раз поэтому. После смерти отца он помог матери поднять на ноги близнецов, пройдя курсы и устроившись фельдшером. Ради семьи ему пришлось отложить в долгий ящик мечту стать хирургом, по стопам отца, и только недавно он смог достать её, сдуть пыль и ступить на этот путь. Работа сутками и учёба – нелёгкое дело, но он справлялся. Забывал есть, вырубался в общественном транспорте, но справлялся, сдавая предметы и спасая жизни. Бетани было страшно представить, насколько тяжело приходится старшему брату. Она надеялась, что чувства к Фенрису смогут дать ему ещё сил.       И они давали. Хоук давно не чувствовал такого подъёма сил. Он мчал на учёбу, слушал лекции, успешно сдавал работы, потом нёсся на работу, катаясь из одного конца города в другой, бегал с каталками, ставил капельницы и уколы, качал чужие лёгкие, наполняя их воздухом, и запускал сердца, решившие, что с них хватит. А после тяжёлого дня в скорой он буквально летел к старой обшарпанной библиотеке в почти заброшенной части города, чтобы увидеть любимые зелёные глаза и слабую улыбку.       Конечно, бывали непростые дни. За плечами Хоука росло его личное кладбище, и даже после конца рабочего дня он всё ещё слышал: «Время смерти 14.03» и видел остекленевшие глаза, которые с трудом могли прогнать живые зелёные. Фенрис в такие дни ничего не спрашивал – ему хватило одного короткого разговора и взгляда на состояние Хоука, чтобы научиться мгновенно распознавать его в дальнейшем и понимать, что случилось. Он просто сажал мужчину рядом с собой, за стойку, и Хоук доставал свои конспекты, погружаясь в чтение. Они сидели в тяжёлой тишине, работая, пока Хоук не прерывал её тяжёлым вздохом, кладя свою голову на локти. И Фенрис в такие моменты ненавязчиво касался его плеча, слегка сжимая, давая понять, что он здесь и готов выслушать. Но Хоук никогда не говорил о том, кто умер и почему. Он просто лежал некоторое время, а потом, поднявшись, слабо улыбался эльфу и спрашивал, как тот провёл день. Фенрис надеялся, что это значило, что Гаррету стало легче и он смог отпустить боль.       Плохие дни были и у Фенриса. Дни, когда он был особенно чувствителен и находился в дрянном расположении духа. Была ли это встреча с соседями, пойманный косой взгляд или нечто иное, Гаррет ещё на входе в библиотеку чувствовал гнетущую атмосферу, говорившую, что лучше бы ему уносить ноги. Но он всегда был упрямым, и поэтому смело заходил внутрь, встречал горящий взгляд и принимался за свою роль громоотвода. Если Хоуку нужно было перемолоть в себе боль, чтобы пережить её, то Фенрису требовалось выпустить пар, накопившейся внутри. Они могли сидеть в напряжённой тишине на небольшом расстоянии, Хоук помогал разбирать картотеку, склеивать растрепавшиеся книги, пока не допускал какую-нибудь оплошность. Это могла быть упавшая карточка, треснувший корешок книги, резкий звук разматывания скотча или случайное прикосновение к обнажённой коже. И Фенрис взрывался. Он высказывал Хоуку, какой тот криворукий придурок, как опасно доверять такому кретину хоть какую-то работу, что он извращенец и распускает руки и вообще Фенрис не хочет, чтобы этот идиот его касался и даже видеть бородатую рожу ему противно. Он кричал несколько минут, размахивая руками, даже порой пытаясь вытолкать Гаррета в сторону выхода, но проще было бы сдвинуть саму библиотеку с места, чем этого мужчину. А Хоук молчал, ожидая, когда иссякнет гневный огонь, и Фенрис, бросив очередное оскорбление, удалится и в конце коридора громко хлопнет дверь туалета. Отсчитав минут пять, Гаррет шёл следом. В туалете он протягивал уже зажжённую сигарету под дверью закрытой кабинки, и цепкая рука выхватывала её. Фенрис шумно затягивался, кашлял от поспешности и напряжённо сопел, пока Хоук устраивался на подоконнике и медленно, с чувством втягивал дым в лёгкие. Он ждал, когда Фенрис докурит, бросит бычок в унитаз и шумно смоет его вместе со своим раздражением. Несмело открывая дверь кабинки, он замирал на пороге, избегая смотреть в лицо Хоука, предпочитая грязный пол. И Гаррет делал шаг к нему, касался тёплой кисти, спрашивая разрешение. И, почти всегда получая его, сжимал тонкую ладонь в своей, где она помещалась полностью. Фенрис утыкался лбом ему в плечо, и это было безмолвное «извини» с его стороны. Гаррет не сердился. Грустил, но недолго. Ровно до тех пор, пока не видел тень улыбки на пухлых губах от сомнительно-смешной шутки.       Они успешно гармонировали, будучи противоположностями.