И земля разверзнется

Дон Себастьян Сагияр планировал устроить приём на сто гостей через две недели. За это время он четыре раза присылал Хесуса за отцом Сальвы, сеньором Тито Морено. В свои визиты к дону Сагияру сеньор Морено обсуждал с ним детали за чашкой кофе в саду. Кроме привычных закусок сеньор Сагияр заказал икру и копчёного лосося. Отцу Сальвы пришлось побегать и завести в порту новые связи, чтобы их раздобыть. Несмотря на дополнительные траты и хлопоты, сделка всё равно оказалась самой выгодной из всех, которые бакалея Морено заключала за последние семь лет. Сеньора Мерседес, мать Сальвы, больше всего волновалась о сервировке. Она даже сходила в библиотеку Атенея и три часа просматривала заморские журналы, выясняя, чем сервировка в Америке отличается от испанской. В последние дни Сальва, который с детства нарезал салями тонкими ломтями, по настоянию матери учился сворачивать ломтики в трубочки и протыкать их зубочистками. Получалось у него это хуже, чем у его тринадцатилетней сестры Эсмеральды. Так как вдвоём им даже с помощью сеньоры Мерседес было не справиться с сервировкой закусок для приёма на сто человек, бакалея Морено наняла помощников. — Ты не позовёшь Карлоса? — в один из вечеров спросила Сальву Эсмеральда. — Нет. — Сальва мотнул головой. Карлос был его лучшим другом. По негласной договорённости, если у одного из них появлялась возможность подзаработать, он подтягивал другого. Так было всегда — до приёма в доме Сагияров. У отчуждённости, которую Сальва чувствовал сейчас, не было разумного объяснения, она скорее напоминала дурное предчувствие. Иррациональное и глупое предчувствие твердило: если Карлос придёт в дом Михаэля, случится что-то плохое. Сальва не понимал, из чего выросла эта глупость. Между ним и Карлосом снова всё было легко и просто, как раньше. Пару раз они ездили вместе на пляж, когда Сальва не был занят в бакалее отца, готовясь к приёму в доме Сагияров. *** В день приёма дон Сагияр прислал к бакалее грузовик. В десять часов в его кузов загрузили ящики с вином и шампанским, и грузовик поехал на проспект Педральбес. В двенадцать грузовик вернулся пустым за закусками. Хесус на неизменном «Роллс-Ройсе» подвёз к вилле Сагияров дону Мерседес и её детей. Нанятые бакалейщиком помощники добрались на трамвае. На просторной светлой кухне Хесус познакомил Сальву со своей будущей невестой. Луиза оказалась смешливой толстушкой с розовым лицом. Она внимательно выслушала рекомендации сеньоры Мерседес по сервировке и, весело болтая, принялась помогать. В кухне работало несколько духовых шкафов, потому к пяти вечера, когда закуски были нарезаны и разложены по тарелкам, Сальва весь взмок от пота. Он вышел на улицу, Хесус принёс ему кофе. Сальва угостил его гаванской сигарой из тех, что отец прислал для гостей. Розовый диск садящегося солнца отразился в окне спальни Михаэля и упал за дом со швейной мастерской и пансионом сеньоры Меридитас. С наступлением темноты стали подъезжать гости на «Кадиллаках» и «Испано-Сюизах». По случаю приёма садовники Сагияра переоделись в лакеев. Отпустив помощников, мать Сальвы решила остаться, чтобы узнать, как были приняты закуски. Она и дочь устроились на кухне с Луизой. Когда гости скрылись в доме, Хесус осмотрел их машины — заглядывал в салоны, говорил с водителями. Вечер выдался жарким, потому двери в дом закрывать не стали. С крыльца Сальва видел залитую светом нескольких люстр гостиную. Престарелые дамы в бархатных и атласных платьях сбились в группы и заняли диваны. Усатые сеньоры с бокалами шампанского расхаживали от стола к столу. Дон Себастьян Сагияр в шёлковом костюме много разговаривал и активно жестикулировал. Хесус и шофёры курили не переставая, сигаретный дым добавил в сумерки тумана. В гостиную спустился Михаэль и женщина в золотом платье. Ткань была настолько тонкой, что через неё просвечивали соски. Все мужчины в зале уставились на мать Михаэля. Сальва не сомневался, что она его мать, у них были одинаково светлые волосы. Так же он был уверен, что именно эту женщину видел на крыше обнажённой. Как и прежде размахивая руками, Себастьян Сагияр представил жену и сына гостям. Мужчины кланялись и целовали руки матери и сжимали ладонь и хлопали по плечу сына. Женщины улыбались сыну и смотрел мимо матери. Ненадолго служанки с подносами закрыли от Сальвы мать и сына. Когда служанки исчезли, он увидел, как сеньора Сагияр громко смеётся, прижимая руку к вырезу на груди. Она была очень весёлой и подвижной, ходила от одних гостей к другим. Опустошив пять бокалов с шампанским, она хлопнула в ладоши. Явившимся на призыв слугам велела принести граммофон. Аппарат с начищенной до блеска медной трубой поставили на пол около розетки. Опускаясь около граммофона на колени, сеньора Сагияр уронила свой бокал с шампанским. Она пьяна, догадался Сальва. Через миг в гостиную ворвалась громкая необычная музыка. Множество инструментов рвали воздух одновременно. Удары барабана напоминали бой колоколов. Духовые гудели, как корабли в порту. Пианист лупил по клавишам так быстро и нервно, будто к его затылку приставили пистолет. С блаженной улыбкой сеньора Сагияр подняла лицо к потолку и, всё так же сидя на коленях, начала раскачиваться из стороны в сторону. Мужчины во фраках переглянулись. Несколько женщин в бархате и сатине встали со своих мест. Дон Сагияр велел слуге выключить граммофон и поставил жену на ноги. — Нет! Немедленно включи снова, хренов тупица! — пронзительно закричала женщина. — Ирен, дорогая… — попытался вразумить её дон Сагияр. — Что? Неужели ты весь вечер собираешься сидеть с этими стариками, как на похоронах? Мне ещё никогда в жизни не было так скучно. Не говори, что тебе интересно слушать их рассказы об охоте и строительстве канав! — Ирен, ты много выпила.   Дон Сагияр пытался увести жену к лестнице, но она сопротивлялась. — Конечно, я выпила! Это же мой праздник! День рождения моего сына! Наш праздник! Который ты превратил чёрт-те во что, пригласив незнакомых людей без вкуса и чувства юмора. — Ирен, прошу тебя. — Хватит! Ты просил меня поехать с тобой в Испанию. Просил меня пожить несколько месяцев в Барселоне. Просил улыбаться и понравиться твоим гостям. Надоело! Я задыхаюсь здесь! Следующим же кораблем я уеду в Америку. — Ирен… — Делай что хочешь, дружи с кем хочешь, я уезжаю к Алле Назимовой. Алла говорила, что из этой поездки не получится ничего хорошего, и я была дурой, что не послушала её. Ирен вырвалась из ограничивающих и сдерживающих её объятий мужа, расправила плечи и начала пошатываясь подниматься по лестнице. Через три ступени она остановилась и одарила застывших в гостиной зрителей ослепительной весёлой улыбкой. — Счастливо оставаться, сеньоры! Дон Сагияр смотрел ей вслед, открывал и закрывал рот, как рыба. Из всего скандала Сальва запомнил лишь одно: у Михаэля сегодня день рождения. Наверху сеньора Ирен хлопнула дверью. Тишину в зале нарушило неловкое покашливание, и сразу несколько голосов заговорили, сглаживая ситуацию. Сальва поискал взглядом Михаэля. Когда вечер взорвала музыка, он стоял справа от граммофона. И, как показалось Сальве, едва заметно улыбался. Но теперь его нигде не было видно. Сальва моргнул и приготовился осмотреть зал ещё раз, когда Михаэль вылетел прямо на него. Пока его родители орали, он обошёл зал по периметру и пробрался к выходу, стараясь не попадаться на глаза гостям. Скользнув по Сальве рассеянным взглядом, Михаэль сбежал по ступенькам крыльца и попросил у Хесуса сигарету. Усевшись на капот машины, он закурил и обменялся парой слов с Хесусом. Желая услышать, о чём они говорят, Сальва подошёл ближе. Михаэль выбросил окурок и спрыгнул с капота машины. Как две недели назад в школе, они с Сальвой оказались лицом к лицу. Некоторое время они смотрели друг на друга, потом заговорили одновременно. — У тебя сегодня день рождения? — Хочешь послушать музыку? Они одновременно кивнули и улыбнулись. Сальву охватила радостная беспечность. У виллы дона Сагияра было четыре чёрных хода. Сальва уже знал, что вход со стороны кухни заставлен коробками. За дверью, через которую его провёл Михаэль, открылся тёмный узкий коридор, заваленный обувью и зонтами. Михаэль хорошо ориентировался здесь и без света. А Сальва несколько раз споткнулся. Ему показалось, что Михаэль впереди усмехается, и к губам прилипла глупая улыбка. Дом внутри оказался совсем не таким, каким его представлял себе Сальва, рассматривая окна с крыши пансиона сеньоры Меридитас. Большая лестница была всего лишь наполовину застелена ковровой дорожкой. Зал на втором этаже, который он принял за столовую, напоминал склад, в который перенесли все столы в доме. Книжные шкафы в библиотеке соседствовали с роялем и мягким диваном. — Книги и мебель остались от прошлого хозяина, — объяснил Михаэль. — Пять лет назад он поспешно уехал на Карибские острова и поручил своему адвокату продать дом. Слуги поставили граммофон в пустой зале. На шёлковых обоях тянулись к потолку заросли камыша. На полу паркет из светлого и тёмного дерева выложили ромбами и квадратами. Некоторые участки нуждались в новом слое лака. Михаэль уселся перед граммофоном по-турецки. Сальва рассмотрел английские надписи в центре чёрного диска пластинки. Михаэль опустил иглу. На этот раз музыка не оглушала, а звучала будто вдали. Далеко на другом конце земли кто-то очень быстро перебирал клавиши. Так быстро, что, если закрыть глаза и сосредоточиться, начинала кружиться голова. За клавишником подала голос женщина. Казалось, она кричит, плачет и ругается. — Она поёт так, будто страдает от боли, — усмехнулся Сальва. — Нет, она поёт о счастье. — Михаэль засмеялся, и Сальва впервые увидел маленькую щель у него между верхними зубами. Следующая композиции началась с барабанной дроби и вылилась в торжественный и радостный спор духовых инструментов. Никогда раньше Сальва не слышал такой музыки. Он взял в руки обложку от пластинки. С фотографии ему улыбнулся очкарик с зализанными назад чёрными волосами и густыми бровями. — Это Джон Генри Хэммонд? — Сальва назвал первое имя из списка, расположенного под фотографией. — Нет, Хэммонд продюсер. В детстве он мечтал стать музыкантом, но ему не хватило для этого таланта, и тогда он понял, что его призвание в том, чтобы находить и продвигать другие таланты. На обложке один из открытых им талантов — Бенни Гудмен. — Он еврей? — Еврей, эмигрировавший из России. Свинг придумали эмигранты. Значит, эта буйная музыка, спешащая радоваться и праздновать, называется свинг, отметил про себя Сальва. — Гудмен похож на нашего ректора, отца Сегу, большого любителя шлюх с улиц Эскудельерс и Сера. — Улицы Сера и Эскудельерс? Михаэль совсем не знал Барселону. — Мы с Карлосом раз пять видели, как по утрам отец Сега возвращается в школу от шлюх. В такие дни, если приблизиться к нему в школьной столовой, можно уловить исходящий от него запах женских духов. — Карлос — это тот, кто сидит рядом с тобой? — Да. Если бы не он, я бы свихнулся в этом болоте с напыщенными, раздувшимися от собственной важности лягушками. Или свихнулся, или лишился пары зубов. Сальва встретился взглядом с Михаэлем. От заразительно радостной и торжественной музыки они постоянно улыбались. Ненадолго инструменты смолкли, и стало слышно, как шуршит игла по пластинке. Потом на другом конце земли невидимые пальцы быстро забегали по невидимым клавишам, выбирая верхнюю октаву, соскальзывая, повторяясь и путаясь. Казалось, неизвестный музыкант никак не может разобраться в природе своего возбуждения — радость им овладела или страх. Пианино смолкло, звуки растворились в ночном воздухе Барселоны. Барабанщик на записанной Хэммондом пластинке ударил палочку о палочку и пересчитал барабаны так быстро, что у Сальвы мурашки побежали по коже. Дробь ускорилась, из перестуков первых капель дождя по крыше превратилась в клокотание ливня. Одного из тех ливней, что раскрашивает радугами город в солнечное яркое утро. Сальва поймал себя на том, что подёргивает ногой, стараясь поймать ритм. — Это Кук, на концертах он открывает рот и высовывает язык. — Ты был на их концерте? — Да, моя мать любит всё новое и яркое и не упустит возможность потанцевать. Когда Михаэль упомянул мать, Сальва невольно обернулся на дверь. — Не обращай внимания, — угадав его мысли, отмахнулся Михаэль. — Мои родители часто скандалят. Пластинка доиграла, и Михаэль поставил другую. С ним было легко и весело говорить о музыке, кино и сплетнях. Оказывается, «Кинг-Конг», который в Барселоне крутили в кинотеатрах этой зимой, в Америке показывали два года назад. А этой зимой в Америке все обсуждали триллер Хичкока «Тридцать девять ступеней», о котором в Барселоне даже не слышали. Будучи новичком в школе Святого Габриэля, Михаэль смеялся как ребенок, когда Сальва рассказывал, как учитель биологии, отец Лука, заснул на уроке, упал со стула и разбил голову так сильно, что рану пришлось зашивать; как однажды под ректором провалилась лестница; как на урок латыни прошлой осенью залетела ласточка и наделала на голову Отилио Адлаи. — А пахнет от него так, будто это было вчера, — засмеялся Михаэль. — Это запах формалина. Ты не знаешь, но его отец зарабатывает деньги на покойниках… Когда в три часа ночи Сальва спустился вниз, в гостиной остались только мужчины. В кухне свет не горел. Слуги пошли спать. Мама и сестра Сальвы уехали с Хесусом на машине домой. Из угощений на кухне нашлась только салями. Расслабленный музыкой и разговорами с Михаэлем, Сальва по привычке нарезал салями кружочками и вспомнил свой день рождения в конце осени. Шёл дождь. Собрались все соседи и знакомые, столы накрыли в магазине, превратив в них прилавки. Гуляли всю ночь, рассвет Сальва встретил, сидя с Карлосом на стене церкви Санта-Мария-дель-Мар и распивая шампанское. Михаэль впервые праздновал день рождения в Барселоне. Сальва эгоистично хотел, чтобы воспоминания Михаэля о Барселоне были связаны с ним. Он захватил наверх поднос с закуской, бутылку игристого вина «Пенедес» и два бокала. Когда он вернулся на второй этаж, Михаэль сидел, облокотившись на стену и вытянув ноги. Сальва опустил поднос рядом с ним на пол и разлил шампанское по бокалам. — С днём рождения! — сказал он, стоя на коленях. Михаэль улыбнулся. Так расслабленно и тепло, что Сальва захотел сделать ему подарок. Отправляясь обслуживать приём в доме дона Сагияра, он нарядился, как на церковную конфирмацию сестры. Новые ботинки, тщательно отглаженный лучший костюм и главное его сокровище — часы, которые ему в прошлом году подарил Карлос. Уникальные часы, с ремешком от Tissot, корпусом от Omega и ротором автоподзавода от Cimier. Карлос потратил на их создание полгода, и Сальва ими очень дорожил. Никогда не приносил в школу, боясь повредить, сломать, поцарапать, разбить, надевал только по праздникам. — С днём рождения, — повторил Сальва, передавая часы Михаэлю. На его светлокожем запястье часы смотрелись удивительно красиво и правильно. Сальва подумал о Карлосе. У них никогда не было друг от друга секретов. Они знали друг о друге даже такие вещи, о которых не умели и не могли говорить. Они много раз затевали шуточные драки только для того, чтобы прикоснуться друг к другу, ощутить желанное сопротивление и давление и почувствовать волнующее возбуждение. Рядом с Михаэлем Сальва постоянно чувствовал это волнующее головокружительное возбуждение, для этого ему даже не нужно было прикасаться к Михаэлю. Ему казалось, если бы он отважился рассказать об этом Карлосу, Карлос сумел бы понять. Возвращаясь утром домой, Сальва ехал на подножке медленно катящегося трамвая, подставив лицо утренним лучам солнца и ветру. Несмотря на бессонную ночь, его переполняла энергия.