И земля разверзнется

В летний солнечный день порт блестел морем и лужами на причалах. Тысячи людей прыгали, суетились, толкали тележки, уклонялись от контейнеров, скользивших по рельсам, огибали погрузочные краны, ныряли под раскачивающиеся на тросах тюки и сетки с рыбой, передавали по трапам ящики. Разноцветные крыши портовых павильонов, складов, таможенных и торговых офисов складывались в причудливую мозаику. Над портом возвышались башни канатной дороги. Солнечные лучи пронзали стальные конструкции, заполняли щели и просветы, искажая форму вышек. Свет сделал невидимым трос канатной дороги. Казалось, кабина с туристами парила в небе. В воскресенье около башен канатной дороги можно было встретить приезжих из всех городов Испании и Европы. Михаэлю нравилось приходить в порт одному и наблюдать за суетой. По воскресеньям у Хесуса был выходной. Родители спали до обеда. Друзьями в Барселоне Михаэль за три месяца так не обзавёлся. В Америке он привык больше времени проводить со взрослыми, чем со сверстниками. На приёмах и званых обедах и ужинах, куда он ходил вместе с матерью, взрослые рассказывали интересные истории и забавно шутили. Михаэлю нравилось слушать и наблюдать. Как малышей очаровывают карусели, Михаэля очаровывали в околотеатральных компаниях матери читающие стихи пьяницы, насмехающиеся надо всем философы, эксцентрики, сколотившие состояние на металлоломе и решившие потратить его на искусство, бледные молодые таланты, в один вечер презирающие деньги, в другой — пресмыкающиеся перед их обладателями, спортсмены, которыми все восхищались, старики, которые льстили каждому встречному. На их фоне подростки в школах, где учился Михаэль, казались скучными, хвастливыми, в привычках и разговорах они бездарно и неуклюже подражали взрослым. Если у Михаэля и появлялись приятели, всё происходило само собой, как с Сальвой. Они просто оказались вместе, когда обоим было нечем заняться. Сальва был забавным. Начиная от неровно стриженных волос — тот, кто его стриг, был либо косоглазым, либо криворуким — и заканчивая смешной утиной походкой. Он слишком близко ставил пятки и по-балетному далеко разводил носки своих огромных ног, не меньше одиннадцатого размера. Один из кораблей отчалил от пристани, когда Михаэль заметил Карлоса. С пакетом под мышкой он скрылся в здании таможенной конторы. Пассажирский лайнер поднял трап, и люди на палубе как заведённые принялись махать платочками. Карлос вышел из конторы с пустыми руками. Закатанные рукава рубашки. Чуть коротковатые штаны. Ботинки на босу ногу. Самой короткой дорогой он направился к выходу из порта. Путь его лежал в гору, мимо холма, который Михаэль выбрал своим наблюдательным пунктом. — Эй, Карлос! — Взмахнув рукой, Михаэль пошёл ему навстречу. Карлос кивнул и нахмурился. — Ты здесь один? Карлос оглядывался и крутил головой, и Михаэль подметил то, чего не замечал в школе. Профиль Карлоса напоминал профили императоров на римских монетах. Прямой нос с горбинкой, чётко очерченный острый подбородок. Когда Карлос повернул лицо к Михаэлю, стало заметно, что переносица его искривлена вследствие давнего перелома. — Да. — Михаэль пожал плечами и невольно улыбнулся своему открытию. Подойдя ближе, он заметил раздражение у Карлоса на подбородке. Кажется, сегодня он первый раз в жизни брился. — Ты видел сегодня Сальву? — Нет. Что-то случилось? — Ничего, — буркнул Карлос. Он посмотрел на море, потом на гору, и Михаэль пожалел, что не взял с собой сигареты. Они могли бы с Карлосом покурить вместе. — Ты работаешь в порту? — спросил Михаэль, чтобы что-то спросить. — Нет. Я относил часы сеньору Висенте. — Карлос опустил голову и уставился на часы на запястье Михаэля. Сам не понимая почему, Михаэль захотел спрятать руку за спину. — Ты катался на канатной дороге? — сменил тему Михаэль. — В первый же день, как она заработала, — фыркнул Карлос. — А потом ещё раз двадцать. — Сколько же тебе было лет, когда её запустили? — в тон ему усмехнулся Михаэль. — Шесть? — Ага, в день открытия всемирной выставки было ужасное столпотворение, толкотня и давка, отец посадил меня себе на шею. И я набил шишку на лбу, когда он входил в кабину. — Карлос перестал осматривать окрестности и посмотрел Михаэлю в глаза. — Правда, что лифты поднимает гидравлический насос, как на Эйфелевой башне? — спросил Михаэль, не задумываясь, что несёт. Ему просто хотелось, чтобы Карлос не отводил взгляд. Зрачки Карлоса были такими чёрными, что белки вокруг казались синими. Карлос на миг задумался, похоже, вопрос застал его врасплох. — Да. — Я был в Париже. — Михаэль опасался, что, если он замолчит хоть на миг, Карлос уйдёт. — Знакомый моей матери работает инженером. Он водил нас на Эйфелеву башню, показывал ёмкости с водой на каждой платформе и два лифта, один из которых служит противовесом другому. — На Сан-Себастьян похожий механизм. — Сан-Себастьян? — Башня, по которой туристы поднимаются к канатной дороге. — А как называется другая? — Сан-Жауме. — Там лифт работает иначе? Карлос вздохнул и принялся объяснять, помогая себе жестами. Он сложил руки коробкой и бочкой, Михаэль заметил у него чёрный ноготь на большом пальце правой руки. Такое обычно происходит от удара. Михаэлю захотелось спросить Карлоса, где он ударил палец, но он прикусил себе язык. Его даже в пот бросило, до того странным, неудачным и интимным показался этот вопрос. Михаэль всегда считал себя хорошим слушателем, а сейчас пропустил мимо ушей бо́льшую часть объяснений Карлоса. Объяснения явно расслабили Карлоса. Он оказался в своей стихии, было видно, что ему нравятся технические заморочки. Когда он выговорился и замолчал, он засунул руки в карманы, и его поза стала расслабленной. Он по-прежнему смотрел прямо на Михаэля, и Михаэлю во что бы то ни стало захотелось замкнуть его внимание на себе. — Слышал об изобретателе плаща-парашюта, который прыгнул с Эйфелевой башни? — С Эйфелевой башни куча самоубийц сиганула. — Я собираюсь влезть на Сан-Себастьян. — Михаэль прошёл мимо Карлоса, едва коснувшись его плечом. Сердце бешено заколотилось в горле. — С ума сошёл? — Карлос догнал его через целую вечность. — Убиться хочешь? — Нет. — Михаэль беззаботно рассмеялся и вспомнил один из рассказов Сальвы. Пятеро ушлёпков прицепились к ним с Карлосом около рынка на улице Коммерции. Хотели отобрать карманные деньги, были старше, сильнее, один поигрывал ножом. У Сальвы и Карлоса не было против них шансов. Они перемахнули забор на стройке. Но вместо того, чтобы прятаться или забраться повыше, чтобы их не достали, Карлос взял железную арматуру и вышел преследователям навстречу. Тому, что крутил нож, сломал руку, второго ударил в живот. Когда Карлос замахнулся третий раз, нападавшие попятились. Они превосходили Карлоса числом, возрастом, ростом и весом, но он сумел их испугать. Что-то было в его лице решительное и бескомпромиссное, сказал тогда Сальва. Если раньше Михаэль сомневался в правдивости этой истории, теперь он полностью поверил в неё. Ему чудилось, что сейчас нахмурившийся Карлос выглядит решительно и бескомпромиссно. — Это хуёвая идея, Михаэль. С моря дует сильный ветер. — Я не куст, чтобы дрожать на ветру. — Михаэль чувствовал небывалый подъём и радость, желание шутить и танцевать. Влившись в поток людей на площади, он перепрыгнул через лужу и ускорил шаг. На память пришла газетная шумиха двухлетней давности вокруг Мориса Уилсона, решившего покорить Джомолунгму с помощью духов. Его называли дураком, безумцем, мистиком, упрекали в отсутствии альпинисткой подготовки и неустанно сравнивали с английскими экспедициями, каждый участник которых тащил на себе по два кислородных баллона. Когда Уилсон погиб на высоте восьми километров, Михаэль удивлялся его наивности и зачитывался статьями о подготовке альпинистов. Михаэль посмотрел на приближающуюся башню Сан-Себастьян, и неожиданно его осенило: Морис Уилсон не был дураком. Он мечтал совершить невозможное. В то время, как другие стремились к славе, удовлетворению амбиций, боялись смерти, беспокоились о своих слабых телах, для Мориса Уилсона Джомолунгма была символом, прекрасной, манящей возможностью, предлогом, поводом, средством и способом выйти за пределы человеческих возможностей. Для Михаэля башня Сан-Себастьян тоже превратилась в прекрасную возможность. Способ произвести на Карлоса впечатление, приковать к себе его внимание. Михаэль посмеялся над своими мыслями. На словах всё это напоминало бред влюблённой гимназистки. В то время как Михаэль чувствовал азарт, подъём, головокружительный вызов — только приняв этот вызов, он станет самим собой, станет цельным и счастливым, тем, кем должен быть. Он коснулся стальной опоры Сан-Себастьян. Карлос молча стоял рядом, подняв голову вверх. Над башней летали чайки. Небо казалось белым. Люди у лифтов переговаривались и смеялись. — Это глупо, — сказал Карлос. Сталь нагрелась на солнце. Перекрещивающиеся балки рисовали кресты и квадраты на фоне неба и моря. Для облегчения конструкции и строительства проектировщики снабдили каждую балку круглыми отверстиями размером с дыню и десятками заклёпок. Наметив первые шаги, Михаэль поставил ногу на угол креста. Карлос подождал, пока он взберётся на высоту двух метров, словно желал убедиться в серьёзности его намерений, и подтянулся следом. Первые десять метров они взбирались как по ступеням, нужно лишь было высоко поднимать колени. Впереди осталось девяносто метров. Взглянув наверх, Михаэль испытал головокружение. В просветах между балками колыхалось море. Необычно яркое и близкое. Труба огромного лайнера оказалась на уровне глаз. Михаэль запретил себе смотреть вниз и вверх и любовался Карлосом. Он оказался на ступень впереди. Напряжённые мускулы, оскал на лице, будто он собирался сразиться с башней. — Ну что? Зассал? Или отдыхаешь? — Карлос перехватил взгляд Михаэля. — Наслаждаюсь видом, — неожиданно для самого себя Михаэль подмигнул ему. Наслаждаюсь видом моря, твоей задницы, наслаждаюсь моментом — крутилось в голове как надоедливая песня, пока он взбирался выше. Внизу ветер едва ощущался, теперь окреп, выдернул рубашку из штанов, мешал вздохнуть. Руки вспотели, но ветер высушил пот. Тянуть вверх колено стало труднее. Когда мимо поползла кабина лифта, Михаэль обнял стальную балку обеими руками и прижался к ней щекой. Напротив показалось и тут же исчезло детское лицо. — Они нас видели, — прокричал Карлос. — Думаешь, донесут охране порта? — Когда спустятся, если не забудут. Лицо Карлоса раскраснелось, волосы стояли от ветра дыбом, воротник рубашки бил по губам. Михаэль прикинул — зевакам понадобится полчаса, чтобы пролететь по небу в кабинах, подвешенных к тросам, спуститься вниз и доложить охране о скалолазах. Плюс ещё минут пятнадцать-двадцать, пока прибудет полиция. За полчаса они с Карлосом доберутся до верхней платформы и сядут в лифт. Они спустятся с башни вместе с туристами. Если полиция их остановит, скажут, что видели придурков, карабкающихся по опорам. Несмотря на то, что Михаэль не спешил, у него сбилось дыхание. Пот и сбившееся дыхание — это всё от напряжения. Не скорость и не силу, а свою выносливость они сейчас подвергали испытанию. У Михаэля подрагивали мышцы и пальцы. Моментами ему казалось, что балки под руками вибрируют. Казалось, что с каждой минутой солнце светит всё ярче. — Если ты захочешь спуститься тем же путем, я тебя скину, — просипел Карлос. Удивительным образом его слова придали Михаэлю сил. — Попробуй, — усмехнулся он. — Даже не сомневайся, безмозглый самоубийца, — ухмыльнулся Карлос. Они как будто говорили на тайном языке. В этом языке оскорбления были единственным способом высказать восхищение. Воодушевлённый перепалкой, Михаэль отважился посмотреть вверх, горло перехватило, перед глазами запрыгали чёрные точки. Он опять обнял стальную опору и прижался к ней лбом. — Что? — закричал Карлос, зависнув в метре левее и выше. — Тебе плохо? Не двигайся. Просто держись и не двигайся. Голова кружится? Тошнит? Судорога? — Со мной все хорошо. — Михаэль вытолкал слова из горла и смог вздохнуть полной грудью. — Осталось не больше двадцати метров. Карлос что-то сказал, но ветер унёс его слова. Зрение Михаэля прояснилось, он поднял руку и нашёл новую опору. Если каждый раз он подтягивается на полметра, то осталось всего сорок шагов. Сорок подтягиваний. Сорок гребков. Сорок бросков. Двадцать раз опереться на правую ногу. Двадцать — на левую. Перед лицом Михаэля раскинулась верхняя платформа. Пол — решётка. В центре чёрная и пустая шахта лифта. Тросы дрожали и свистели на ветру. Осталось переступить с креста балок на платформу, и Михаэль будет в безопасности. Сможет дожидаться лифта или летающей по воздуху кабины, как турист-бездельник. Всего лишь один шаг — детская забава, если ты только начал восхождение. Михаэль задержал дыхание и потянулся дрожащей рукой к платформе. Подошвы туфель вдруг стали невыносимо скользкими, ветер выбил слёзы из глаз. Толкнув тело вперёд, Михаэль ударился коленями о рёшетчатый пол платформы и завалился на бок около шахты лифта. Лёжа — сесть не позволяло головокружение, — он наблюдал за Карлосом. Неужели в последнем рывке Михаэль так же втягивал голову в плечи и дрожал коленями, как он? Карлос рухнул рядом на платформу. Михаэль коснулся его плеча, словно желая убедиться, что происходящее — не сон. Подъём, усталость, безумное, замешанное на головокружении и истощении чувство удовлетворения и победы. Они оба тяжело дышали, оба одновременно посмотрели вниз и усмехнулись. Михаэль коснулся щеки Карлоса. Горячая раскрасневшаяся кожа, огромные сияющие глаза. Михаэль прижался губами к улыбке Карлоса. Ему снова казалось, что он падает. Ветер раздувал рубашку на спине и перебирал волосы на макушке. Карлос шевельнул губами, будто хотел что-то сказать, и выдохнул в Михаэля горячий воздух. — Безмозглый самоубийца, — удивлённо прошептал Карлос, когда Михаэль отстранился. Михаэль усмехнулся. Скрип тросов сообщил о приближении лифта. Коробка с запотевшими, покрытым разводами окнами медленно выползла из шахты. Хватаясь друг за друга, Михаэль и Карлос поднялись на ноги. У обоих сбоило чувство равновесия. Чтобы не шататься, в лифте пришлось прислониться к окну. Внизу их не ждали полицейские, шум порта не изменился. С каждым шагом в мышцы с покалыванием возвращались силы. Дыхание восстановилось, сердцебиение успокоилось, тела остыли. Только губы у Михаэля горели после поцелуя. Он коснулся их пальцами и посмотрел на Карлоса. Между портом и городом лежала набережная, засаженная соснами и кипарисами. Несколько долгих мгновений Карлос пялился на губы Михаэля, потом вздохнул, схватил его за локти, прижал спиной к дереву и поцеловал. Пахло сосновой смолой. Рядом лупила крыльями птица, вдали раздавались человеческие голоса и собачий лай. Михаэлю казалось, он всё ещё находится наверху, на платформе в сотне метров над землей. Он коснулся языком губ Карлоса, почувствовал их шероховатость и влагу. Карлос наклонил голову и вжался в него теснее. Они оба были напряжены. Мышцы, нервы, пах. Карлос пытался укусить, Михаэль тянулся языком к его верхней губе. Дыхания снова не хватало. Невозможность вдохнуть заставила их отстраниться друг от друга. Карлос привалился рядом спиной к дереву. Михаэль сосредоточился на прикосновении его плеча к своему. — Я обещал отцу вернуться к обеду, — выдохнул Карлос. Михаэль не сразу вспомнил, что в мире есть время и другие люди. Как во сне он поднял руку и посмотрел на часы. Было уже четыре тридцать. — Иди, — сказал он. Карлос уставился на часы на запястье Михаэля, сжал челюсти и кивнул.