И земля разверзнется

Все люди бисексуальны, говорила Алла Назимова. Мать Михаэля боготворила женщин, добившихся успеха и богатства своим талантом. Алла Назимова блистала на подмостках Бродвея, в прошлом остались времена, когда «Метро Голден Майер» платила ей тринадцать тысяч долларов в неделю за лицо и фигуру, теперь Назимова писала сценарии и вкладывала деньги и душу в собственные проекты. Познакомившись с Аллой Назимовой на одном из приёмов, Ирен Сагияр сделала всё, чтобы стать подругой этой удивительной, влиятельной и самостоятельной женщины: забирала её вещи из чистки, гладила театральные костюмы, разбирала её корреспонденцию, отвечала на письма поклонников и телефонные звонки. Все мы бисексуальны, это нормально, когда тебе одновременно нравятся люди твоего пола и противоположного. Сорокалетняя умудрённая опытом Назимова говорила это, чтобы успокоить и утешить свою двадцатилетнюю любовницу Еву Ле Гальенн — ещё одну талантливую и независимую женщину. Впрочем, главным талантом Евы Ле Гальенн, этой замкнутой и всегда немного нервной и грустной маленькой женщины, по мнению матери Михаэля, была способность вдохновлять любовниц вкладывать деньги в её проекты. О любовных связях своих знакомых Ирен рассказывала мужу с улыбкой на устах. В этой улыбке было что-то от лицемерного высокомерия. Эта улыбка словно говорила: мы нормальные люди, позволим этим талантливым и восхитительным женщинам их маленькие дурачества. Возвращаясь домой из порта, Михаэль думал о том, что, наверное, он тоже бисексуален. Целоваться с Карлосом было так же приятно, волнительно и возбуждающе, как целоваться с женщинами. Правда, раньше он никогда не проявлял инициативу. За свои шестнадцать лет он целовался раз десять. И каждый раз его целовали актрисы из круга знакомых матери. На приёмах, на стоянке машин после кинопремьеры, в пустом холле театра или коридоре, ведущем в туалет. Впервые приятельница матери нашла его очаровательным и наградила поцелуем, когда ему исполнилось тринадцать. Когда он прошёл ворота виллы на проспекте Педральбес, небо порозовело. Воскресенье подходило к концу, шофер Хесус и Луиза вернулись с прогулки, выглядели встревоженными, о чём-то спорили или ругались и замолчали, едва Михаэль приблизился. Отца и мать он нашел на веранде. Ирен была в шёлковом халате с отделанными перьями воротником и рукавами. В центре стола стояла ваза с цветами. Вокруг наклонивших головы гвоздик — тарелки с булочками и три чайника. — Ты пропустил обед, милый. — Ирен улыбнулась Михаэлю. В Америке она редко проводила дни в халате и без косметики — её ненакрашенные сейчас ресницы и губы показались Михаэлю удивительно бесцветными. Ирен налила Михаэлю кофе, отец кивнул, продолжая пялиться на радиолу. Металлическая решётка и тумблер, вмонтированные в полированный деревянный корпус, стоимостью в сто песет. Обычно отец слушал барселонскую станцию, передачи которой вели из отеля «Колумб». Сегодня из радиолы вещал незнакомый сухой, скованный голос. — В некоторых районах протектората замечено повстанческое движение. Однако на полуострове никто не примкнул к этому заговору сумасшедших. Правительственных сил достаточно для его скорого подавления. Михаэль надломил хлеб с томатами — нигде, кроме Барселоны, он не ел ничего похожего — и вскоре понял, что радиопередача ведётся из Мадрида. — Горстка военных, недовольных сокращением офицерского состава, устроила мятеж в испанском Марокко, — сказал Мадрид. — Испанский иностранный легион захватил казармы и арсеналы в Мелилье и Сеуте, элитный корпус туземного легиона напал на казармы в Тетуане. В испанском Марокко и на Канарских островах мятежники объявили военное положение. Правительство заверяет, что причин для волнения нет. — Они врут, — Ирен передёрнула плечами. — Они напуганы и не знают, что делать. Ты слышал, что сказал Хесус? Его братья работают на фабрике, фабричный профсоюз требует выдать им оружие, чтобы защищать Барселону от фалангистов. — В этих профсоюзах полно коммунистов и социалистов, готовых использовать любые волнения, — отмахнулся отец Михаэля. — Себастьян, — Ирен взяла его за руку. — Мы здесь уже три месяца. Ты говорил, что в Барселоне у тебя много друзей среди духовенства, что они рады будут поддержать тебя, потому что род твоей матери для них почти род святых. Но пока из твоих друзей я видела только толстого профессора монастырской школы с одышкой астматика. И непохоже, чтобы он собирался одолжить нам денег. — Фредерик мой школьный друг. — отец Михаэля закурил. — Это чудесно. Я рада, что вы повидались и возобновили дружбу. Я даже ничего не имею против того, что ты и твой друг пристроили нашего сына в школу, в которой учились. Михаэлю только на пользу познакомиться с родиной отца и прошлым его семьи. Но три месяца — более чем достаточно для сбора новых впечатлений, расширения кругозора и получения бесценного опыта. Не думаю, что Барселона способна нас чем-то ещё удивить. Не думаю, что ты до сих пор веришь, что здесь тебе удастся раздобыть деньги. Наоборот, ты должен понимать, что Барселона, которую ты покинул двадцать лет назад, сильно отличается от нынешней Барселоны. Может, двадцать лет назад монахи и поддерживали твои первые опыты предпринимательства и ссужали тебе деньги, потому что ты принадлежал к древнему легендарному роду, но с тех пор Республика заметно урезала церковные прибыли. Себастьян положил ногу на ногу. Вдали прозвенел сигнал трамвая. К букету гвоздик прилетел шмель, заглянул в чашку Михаэля и уселся на покрытую сахарной глазурью булочку. — Возможно, правительство право и им удастся подавить мятеж в Марокко. — Ирен улыбнулась мужу и сыну. — А возможно, начнётся война. Я не хочу оставаться и выяснять это. Я уезжаю и забираю с собой Михаэля. И я прошу, чтобы ты, Себастьян, поехал с нами. Мы собирались уехать через месяц, но я хочу уехать сейчас. Он вздохнул и потушил сигарету, как делал всегда, когда соглашался с доводами Ирен. Взбалмошная и взрывная на публике, в личных разговорах она всегда демонстрировала здравомыслие и практичность. Эти практичность и здравомыслие лежали в основе её дружбы с богатыми, талантливыми актрисами, в основе её брака, семейных и деловых отношений. Будучи дочерью русского аристократа, живущего в Англии, Ирен имела родственников по всему миру. Её троюродный дядя разбогател на золотой лихорадке в Африке. Её старшая сестра вышла замуж за немецкого банкира. Бабушка жила во Франции и поддерживала местных художников абстракционистов. Время от времени каждый из этих родственников ссужал небольшие для него суммы Ирен на путешествия, покупку и обустройство нового дома. Особенно охотно Ирен помогала бабушка. Старушка с прокуренным голосом и седой гривой до пояса считала, что жизнь — это тоже произведение абстрактного искусства. — Милый. — Полчаса назад тем же словом и с той же интонацией Ирен напоминала сыну, что он пропустил обед, теперь обращалась к мужу. — Интуиция подсказывает мне, что мы должны уехать как можно скорей. И ты знаешь, что моя интуиция меня редко подводит. Интуиция Ирен помогала ей угадать, кто из многочисленных родственников её мужа, готов одолжить ему денег. Родившийся в богатой семье, никогда ни в чём не нуждавшийся Себастьян с двадцати лет пытался заниматься предпринимательством. Каждые пять лет он открывал своё дело — магазин тканей в Лондоне, фабрику по производству мороженого в Париже, фотосалон в Нью-Йорке — и раз за разом терпел поражение. Его начинания были так же разнообразны, как его интересы. Так же как его интересы, они быстро ему надоедали. Ирен никогда не препятствовала его затеям, хотя наверняка с её практичностью заранее угадывала их поражение. Затея с Барселоной ей не понравилась сразу, но Ирен согласилась на неё с присущим ей великодушием, как соглашалась с придурью знаменитых подруг и скоротечными увлечениями мужа. Она была не только практичной, но и доброй и щедрой. — Через два-три дня отплывает корабль в Америку. Твой друг отец Фредерик обещал достать для нас билеты, — сказала Ирен. Пока Себастьян Сагияр покачивал ногой, обдумывая предложение, Ирен повернулась к сыну: — Я объяснила отцу Фредерику, почему ты больше не будешь ходить в школу. — Но я хочу ходить в школу, — выпалил Михаэль. Ирен нахмурилась, но не возразила. Оставив родителей обсуждать отъезд, Михаэль поднялся в свою комнату. Кофейный шёлк на стенах, нуждающийся в лакировке паркет, огромная кровать с массивной дубовой спинкой. Михаэль подозревал, что весила такая кровать не меньше автомобиля. На оконных рамах закат оставил розовые следы. В Барселоне говорили, если вечером небо розовое, утром морякам не нужно бояться шторма. Михаэль лёг в одежде на чистые простыни и закинул руки за голову. Он никак не мог понять, какие чувства у него вызывает предстоящий отъезд. Ещё два дня назад он сказал бы, что уедет с удовольствием, что скучает по Нью-Йорку, его огромным зданиям, широким улицам, вечной стройке, ярким вывесками, столпотворению, скучает по приёмам, на которых играет джаз, а взрослые танцуют так, будто их ударило током. Но сейчас он вспоминал, как карабкался на башню в порту, вспоминал, как шумел ветер в ушах, вспоминал вкус губ Карлоса и думал, что сегодня был самый яркий и захватывающий день в его жизни. Почему-то он был уверен: что бы ни случилось в будущем, как бы счастлив он ни был, сколько бы лет ни прожил, даже если он поднимется на вершину Джомолунгмы, — он всегда будет помнить сегодняшний день. День, когда он впервые потянулся за поцелуем.