И земля разверзнется

Утром после завтрака Сальва вышел с Хесусом покурить в сад и спросил его про Михаэля. Вчера Сальва был слишком слаб для этого вопроса, оглушён происходящим и боялся услышать, что Михаэль мёртв. Теперь он стиснул зубы и втянул голову в плечи, готовясь к худшему и одновременно не желая расставаться с надеждой. — Его корабль должен был отплыть на рассвете в день мятежа. — Голос подвёл Сальву и сорвался. — В семь. Я привёз Сагияров в порт в шесть утра. Всё вокруг плавало в тумане. Ходили слухи, что у береговой охраны возникли какие-то проблемы у входа в гавань. Пассажиров американского лайнера попросили подождать. Сеньора Ирен велела мне ждать вместе с ними. Через час пассажиров отвели к лодкам. Сеньор и сеньора сели в первую, Михаэль — во вторую. Я завёл машину и собирался уезжать, когда началась стрельба. Бабахнуло как гром. Туман рассеялся, в гавань вошёл военный корабль. Он шёл под испанским флагом, но стрелял по порту. Взорвал маяк, разворотил здание таможни и закусочную. Пара снарядов плюхнулись в воду около рыбацких лодок и тех, что плыли к лайнеру. До него было метров двести. Первая лодка пришвартовалась к трапу. Гребцы второй испугались обстрела и повернули к берегу. — В них не попали? — Сальва больше не мог сдерживать волнение. — Лодка добралась до берега? Михаэль выжил? — Да. Он цел и невредим, но до корабля добраться не смог. — Где он сейчас? — сигарета догорела до фильтра и обожгла Сальве пальцы, но он ничего не почувствовал. — Я отвёз его в пансион мадам Ариадны в порту. — Михаэль сейчас там, в пансионе? — Да. Вчера вечером я возил к нему отца Фредерика. Старик уговаривал его перебраться в комнату на втором этаже школы Святого Габриэля, но Михаэль отказался. *** Узкое четырёхэтажное здание пансиона опутали заросли дикого винограда. У старой мадам Ариадны на верхней губе росли усы, а голос был резким и писклявым, как крик чайки. После стрельбы в порту многие постояльцы покинули пансион. Кто мог себе это позволить, уехали из города в деревни. Остались только пьяницы и те, кому некуда идти, сказала мадам Ариадна, провожая Сальву по щербатой лестнице через узкий неосвещённый коридор на третий этаж. Михаэль открыл дверь после второго стука. Взлохмаченный, с чёрными кругами под глазами. В тусклом свете единственного окна шёлковая рубашка на нём казалась прозрачной, тёмные соски просвечивали через ткань. — Сальва… Сальве показалось, что у него сейчас выскочит сердце. Шагнув вперёд, он обнял Михаэля. Почувствовал его ладони у себя на спине, вдохнул запах его волос, запах пота, морской соли, сырости и чистящих средств, которыми пропитался пансион и комната, в которой теперь жил Михаэль. Маленькая, похожая на коробку, с узкой кроватью, зажатой между единственным окном и дверью. Почему он не захотел переехать в монастырскую школу? — Твоё лицо. — Михаэль потянул Сальву к окну, за которым открывался вид на море, порт и башни канатной дороги. Сальва глупо усмехнулся, он думал, что чудодейственные мази Отилио Адлаи сделали своё дело и с его лицом всё в порядке. Как минимум оно больше не горело и не зудело. С опозданием он понял, что Михаэль разглядывает его обгоревшие волосы и брови. Хмурясь, Михаэль осмотрел его руки. Сальву затопило пьянящее облегчение, словно он долго шёл в темноте, а теперь наконец увидел свет. — Что случилось? — Михаэль заглянул ему в глаза. Сальва рассказал ему всё. О сгоревшей лавке, о том, как соседи не открыли ему двери, о том, что его родных забрали неизвестно куда солдаты Народного фронта. О Хесусе и Луизе, о трёх фалангистах, укрывающихся в доме Адлая. С каждым словом он чувствовал, что Михаэль становится ему ближе. Сейчас в Михаэле воплотилось всё важное и дорогое, что осталось у Сальвы в жизни. — Ходят слухи, что после бунта солдаты Народного фронта обезумели и убивали без разбору фалангистов и тех, кто им помогал, а трупы потом сбросили в общую яму. Больше всего я боюсь, что никогда не узнаю, что случилось с моей семьёй. — До настоящего момента Сальва ни с кем не говорил напрямую о своих чувствах и страхах. — Не думай так. Во время разговора Михаэль присел на край кровати и поджал под себя одну ногу. Он выглядел задумчивым и расслабленным, домашним, близким, родным. Сальва опустился перед ним на пол и положил голову ему на колено. Он почувствовал, как Михаэль напрягся, будто хотел оттолкнуть или отстраниться. Сальва зажмурился, через целую вечность Михаэль робко и неуверенно погладил его по волосам. — Не хорони своих родителей и сестру раньше времени. — Расскажи, что случилось с тобой, — попросил Сальва, глядя на него снизу вверх. — Разве Хесус тебе не рассказал? — Не всё. — Сальва упрямо покачал головой. — Моряки отказались под обстрелом плыть к кораблю. Хесус привёз меня сюда. И я три дня сижу здесь. Утром после мятежа пансион обыскали солдаты Народного фронта. Выгнали всех и построили перед входом. Бегали по лестницам, заглядывали под кровати, потрошили чемоданы. — Михаэль насмешливо кивнул на раскрытый чемодан со сломанными замками. Сальва встревоженно рассматривал его лицо, ища признаки страха, тревоги, следы ударов. Это ведь чудо, что он здесь, что он выжил, цел и невредим. Михаэль умолчал об отце Фредерике, а когда Сальва спросил, скривился. — Старик слишком много болтает. Лучше остаться здесь, чем свихнуться от его болтовни в монастыре. — Михаэль посмотрел в окно на башни канатной дороги. — Сальва, ты знаешь, что случилось с Карлосом? — Нет. Я был в его доме. Часовую мастерскую ограбили, воры вынесли все часы… Сальва не стал говорить о пятнах крови на полу мастерской и на кухне. Не стал в этот раз делиться своими страхами. Слишком встревоженно смотрел Михаэль. Сальва не хотел его огорчать. В конце концов, он ничего не знал наверняка. И кровь в квартире могла не принадлежать Карлосу. Когда они вышли на улицу, под сушившимся на верёвках бельём во дворе шелудивая собака ела рыбную требуху. В порту было непривычно малолюдно. На воде раскачивалась дюжина рыбацких лодок. Ни одного торгового или пассажирского судна, ни одной дымящей в небо трубы. Склады и таможня стояли закрытыми. Канатная дорога не работала. По густо-зелёному морю скользили белые плевки пены. Торговые прилавки пустовали все, кроме одного. У женщины с развевающимися на ветру волосами Сальва и Михаэль купили фаршированный рыбой картофель, хлеб с помидорами и лимонад. Они поели, сидя на скамейке на набережной. Неподалёку росли кипарисы. Целую вечность назад Сальва видел, как под одним из них Карлос поцеловал Михаэля. Было воскресенье, корабль из Гаваны прибыл раньше расписания, Сальва приехал в порт с отцом забрать два ящика отменных гаванских сигар. Когда он увидел целующихся Карлоса и Михаэля, ему показалось, что на улице стало темно. Он почувствовал себя несчастным, униженным, преданным, ненужным. Сейчас он понимал, что тогда ничего не знал о несчастье. Сейчас он многое бы отдал, чтобы снова увидеть Карлоса. Даже если бы он снова целовался с Михаэлем, пусть только он будет жив.