И земля разверзнется

Сальва хотел устроить Михаэлю праздник. Для этого взял из запасов сеньора Адлаи игристое вино «Пенедес», гранаты, виноград, сыр, салями и помидоровый хлеб, который так любил Михаэль. Хотел его порадовать. Хотел услышать его смех. Хотел многое забыть. Когда он приблизился к порту, на улице стемнело. У Сальвы едва заметно дрожали руки. В дверях пансиона он встретил отца Фредерика. — Я очень рад видеть тебя, Сальвадор. Рад, что ты здесь. Михаэлю нужны друзья. Он остался совсем один в трудное время, в чужой для него стране, — просипел отец Фредерик. Поднимаясь на третий этаж, Сальва слышал, как на кухне пансиона шумит вода и гремят кастрюли, а мадам Ариадна кого-то отчитывает. — Где ты пропадал так долго? — Михаэль распахнул дверь, едва Сальва постучал. — Прошло всего три дня. — Сальва хотел усмехнуться, но у него не получилось. «Я думал, с тобой что-то случилось, боялся, что ты больше не придёшь», — прочитал он в глазах Михаэля. Возможно, раньше три дня были пустяковым сроком. Но теперь многое могло поменяться за один час. Многое и поменялось. Михаэль взял у него из рук корзину. Сальва заметил стопку книг на краю кровати. Наверное, их принёс отец Фредерик. Удивительно, что старик может думать сейчас об учёбе. Сальва коснулся кожаного переплёта и перелистнул несколько страниц. Книги были написаны от руки, переписчик щедро украсил буквы лишними закорючками. — Где ты раздобыл столько всего? — Михаэль открыл вино. — Это определённо самый лучший, восхитительный и прекрасный ужин в моей жизни. Сальва слабо улыбнулся, отец Фредерик принес Михаэлю книги, но не догадался принести еды. Кроме кровати, в комнате больше не было мебели. Михаэль поставил корзину на мятую постель. А Сальва достал из неё серебряный поднос, разломил гранат, нарезал салями, завернул зёрна граната в салями и протянул Михаэлю. — Никогда такого не пробовал. — На бледном лице Михаэля проступил румянец. Сальва с детства крутился в бакалейной лавке. От родителей он часто слышал, что хорошая еда поднимает настроение. Его мать любила готовить, каждую неделю находила новый рецепт. Он так часто наблюдал за ней на кухне, что сейчас легко, не задумываясь, приготовил дюжину закусок только из хлеба, салями, сыра и фруктов. Сальва прикрыл глаза. Не стоило сейчас думать о родных. Михаэль позволил ему две минуты побыть в темноте, потом протянул бутылку. — Выпей. Сальва пил и смотрел, как Михаэль вылавливает с подноса мелко нарезанный сыр. Он был похож на ребёнка, который собирает разноцветную мозаику, такой же увлечённый и довольный. При этом он часто прикладывался к горлышку. Сальва принёс четыре бутылки шампанского, но забыл захватить бокалы. Он собирался попросить бокалы у мадам Ариадны, но передумал. Если у них появятся бокалы, он не сможет больше любоваться тем, как Михаэль обнимает горлышко бутылки губами. Его шея была удивительно белой и длинной. Михаэль заметил, что Сальва его разглядывает. — Что-то случилось? На дне бутылки Сальвы плескался последний глоток. Михаэль открыл новую бутылку, пустую положил в корзину. — Я знаю, кто сжёг мой дом. — Сальве показалось, что он снова находится в подвале похоронного бюро Адлаи. Белые стены, гробы, кровь на полу. Мерзкий смех Ребольо. Вонь серной кислоты. Михаэль смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Кто это сделал? — Его зовут Женаро Рекехо. Раньше он возглавлял профсоюз рабочих на металлургическом заводе. После мятежа взялся за винтовку и командует отрядом. — Откуда ты знаешь? Сальва вздохнул. Он всё ещё чувствовал запах серной кислоты. Должно быть, его одежда пропиталась испарениями. Он притащил их сюда. Теперь комната Михаэля пропитается этим ядом. — Родственник одного из фалангистов, который укрывается в доме Адлая, дружит с коммунистами. Они сказали, что в ночь после нападения франкистов Рекехо и его люди патрулировали квартал Рибера. — Это ничего не доказывает. — От волнения Михаэль перешёл на шепот. — Я знаю. Потому вместе с Ребольо, Дарио и Хесусом мы выследили одного из людей Рекехо, поймали и допросили. — Сальва стиснул зубы. Ребольо ударил его по голове, Хесус засунул в рот кляп и накинул на лицо мешок. Сальва и Дарио закинули в кузов катафалка. Когда они ехали через центр, пленный пришёл в себя и начал лупить ногами по железному дну кузова. В любую минуту возню могли услышать на улице. Сальва упал на ноги пленного, чтобы не стучал. Дарио пнул его голову, как футбольный мяч, и вырубил. — Что он сказал? — Михаэль впился взглядом в лицо Сальвы. — Он вспомнил, как сжёг твой дом? Сальва кивнул и сделал большой глоток вина. Пленника звали Энрике. Когда Ребольо стянул мешок с его головы, лицо у него было в крови. — Что он сказал о твоих родных? — Голос Михаэля зазвенел. — Энрике сказал, что мятежник спрятался в погребе бакалейной лавки. Рекехо велел вытащить всех из дома. Рекехо сказал, что дезертир заслуживает расстрела, а для заговорщика и предателя расстрел слишком мягкая и быстрая смерть, заговорщику полагается гаррота. Рекехо спросил мятежника, кем он себя считает, бунтарём или трусливой крысой, сбежавшей с поля боя. Мятежник не ответил, но люди Рекехо проголосовали и выбрали гарроту. Рекехо задушил мятежника своим ремнем. А потом… Рекехо выстрелил в затылок моему отцу. — Сальва смотрел на Михаэля и не понимал, почему так плохо его видит. Их будто разделила стена дождя. — Что с твоей матерью и сестрой? — Михаэль сжал его колено. Сальва вытер лицо рукавом. — Энрике сказал, их увезли. Сказал, что он, Рекехо и другие остались, чтобы сжечь дом, а Хавьер Сармьенто увёз их в грузовике. — Сальва опустил голову. — Энрике? — после долгой паузы произнёс Михаэль. Сальва встретился с ним взглядом и увидел в его глазах понимание. Михаэль догадался, что они пытали пленного. Пытали достаточно долго и тщательно, чтобы он назвал своё имя и вспомнил детали. Догадался, но не стал спрашивать, что стало с Энрике. Сальве снова почудился запах серной кислоты. Он даже услышал короткое шипение, с каким кислота прожгла штанину Энрике и добралась до колена. Потом шипение заглушил крик. Каждый раз, когда Ребольо казалось, что Энрике врёт или слишком долго думает над ответом, изобретая ложь, он лил кислоту ему на ноги. Иногда всего лишь несколько капель. И только утром, когда Ребольо уверился, что больше ничего полезного из Энрике не вытащить, он решил убить его и вылил серную кислоту ему на пах. От ядовитых испарений у Сальвы слезились глаза, горло рвал кашель. Когда Энрике умер, его вывернуло. Ребольо похлопал его по плечу и сказал, что ублюдок, который сжигал дома и убивал невинных, заслужил такую смерть. — Мы вылили ему на пах серную кислоту. На рассвете Сальва вынужден был согласиться с Ребольо. Отчаяние и отвращение лишили его способности думать и возражать. Теперь он вслух признавался в том, что сделал. Он совершил преступление. Помог похитить человека. Участвовал в пытках и убийстве. Он ничем не лучше Рекехо. Михаэль сильнее сжал его колено, и Сальва был ему бесконечно благодарен за то, что он не отодвинулся, не отвернулся, не отвёл взгляд. — Ты не должен отчаиваться, — быстро заговорил Михаэль. — Я верю, что твои мать и сестра живы и им нужна твоя помощь. Будь сильным ради своей семьи, сказал Ребольо. Сальва молча допил оставшееся вино. Последний раз он напивался так с Карлосом на свой день рождения. Тогда они пили наравне, но почему-то Карлос держался на ногах, а Сальва постоянно спотыкался и хватался за него, чтобы не упасть. Сальва заснул поперёк кровати Михаэля. Ноги касались пола, голова упиралась в стену. Между ним и Михаэлем лежал поднос с остатками еды. На рассвете Сальву разбудил грохот — на другой половине кровати Михаэль попытался перевернуться на бок и столкнул на пол пустую бутылку. Первые солнечные лучи пробрались в комнату. Приподнявшись на локте, Сальва прислушался к ровному дыханию Михаэля. У него подрагивали ресницы, пальцы на лежащей около лица расслабленной руке слабо подёргивались, будто он собирался сжать кулак. На улице залаяла собака, и Михаэль открыл глаза. Быстро глянул в окно, будто вспоминая, где он. Потом повернул лицо к Сальве. Зачарованный отражением света в его глазах, Сальва наклонился к его губам. Прежде чем они соприкоснулись, Михаэль резко отвернул голову и подставил Сальве щёку. — Прости. — Сальва отстранился. Губы горели от прикосновения к коже Михаэля. Жар перекинулся на лицо. — Прости, я… — Ничего не случилось. — Михаэль сел и потёр шею. Взгляд его бегал. Сальва корил себя за глупость. Чего он хотел? Чего добивался? Как ребёнок, хотел украсть, вырвать один поцелуй, получить быстрое удовольствие, инъекцию мгновенной радости, удовлетворить желание, которое долго в себе лелеял, потешить самолюбие. Убедиться, что Михаэль отвечает ему, не отталкивает его, а потом оставить его в этой узкой комнате одного и уйти убивать Рекехо. Или, может, он хотел, чтобы Михаэль остановил его? Не пустил, удержал? Всё это было глупо и по-детски эгоистично. В целом мире у Сальвы сейчас не было никого ближе и дороже Михаэля. Он должен радоваться каждой минуте рядом с ним и не требовать большего.