И земля разверзнется

Каждый день Михаэль ходил смотреть на море. Без кораблей, труб пароходов и барж порт казался пустым. В последние дни стали возвращаться рыбацкие лодки. На набережной появился стихийный рыбный рынок. Кроме копчёной и свежей рыбы здесь можно было купить хлеб с томатами. За портом лежали пляжи. Над волнорезами брызги взлетали, как над гейзерами в Исландии. Родители Михаэля любили путешествовать. Раньше он не задумывался о том, что повидал больше, чем многие его сверстники. Больше снега, чем видели мальчишки в Барселоне. Больше солнца, чем английские мальчишки. Больше моря, чем дети, выросшие в Нью-Йорке. Его родители любили всё новое и необычное. В первый месяц их пребывания в Барселоне по выходным они ездили с отцом Фредериком в монастыри. Мать Михаэля сломала каблук в Санта-Мария-де-Риполь. Босиком, держа туфли в руках, она восхищалась рельефом с изображением смертных грехов. Каждый грех представал в виде фантастического зверя, вроде льва с собачей головой или осла с хвостом крокодила. Внутри тёмной церкви Риполя с окнами из алебастра позолоченная загаром кожа Ирен выглядела тёмно-коричневой. В монастыре Монсеррат Ирен пустила слезу, тронутая детски нежными чертами лица мадонны с младенцем из чёрного камня. Все эти древние реликвии такие милые, говорила Ирен Сагияр. Отец Михаэля больше интересовался архитектурой церквей и монастырей. Болтал о колокольных башнях, считал арки нефов, вычислял высоту колонн, в каждой церкви искал увенчанное куполом средокрестие. Глядя на море, Михаэль неизбежно вспоминал родителей. Когда в порту началась стрельба, они испугались, махали руками, кричали, отец даже ударил матроса, который подтолкнул его к трапу. Ирен дважды вставала на борт лодки, будто собиралась прыгнуть в воду и вплавь добраться до сына. И каждый раз её возвращали. Когда воздух заполнил дым, гребцы утратили надежду достичь корабля под обстрелом, и вторая лодка повернула к берегу, фигуры Ирен и Себастьяна Сагияров стали уменьшаться. По мере отдаления они всё больше напоминали фарфоровых кукол, мечущихся над тряпичной сценой. Михаэль видел такой театр в Венеции. На маскараде. Четверо мальчишек лет двенадцати пронеслись мимо Михаэля на велосипедах, соскочили на ходу, побросали велосипеды на камни и, поднимая брызги, забежали в воду. Остановились на мелководье и начали плескаться. Наблюдая за ними, Михаэль представил, как его родители сходят в Америке с корабля. Наверное, путешествие показалось им бесконечно долгим, утомительным и мучительным. Кто-то сказал, что бескрайняя водная пустыня усиливают горе, болезнь и депрессию. Его родителей, и без того раздавленных потерей сына, долгое плавание, должно быть, и вовсе погрузило в отчаяние. Он представил, как они мечутся по порту в Нью-Йорке, пытаясь узнать новости из Испании и Европы, купить билеты на следующий корабль. Наверное, Ирен заплакала, а отец сплюнул, когда им сказали, что в Барселону корабли в ближайшее время заходить не станут. Что они сделали дальше? Купили каюту на корабле, идущем в Европу? В Англию? Во Францию? Сальва сказал, что Англия и Франция отказались помогать Испанской Республике в подавлении мятежа. Сальва сказал, что Португалия и Италия вовсю засылают в Испанию своих солдат, чтобы помочь мятежникам захватить власть. Это значит, что, если родители Михаэля высадятся в Англии или Франции, им придётся самостоятельно, на свой страх и риск добираться до Барселоны. Добираться через охваченные войной города и деревни. Это совсем не похоже на путешествия, к которым они привыкли. Не похоже ни на что, что они раньше делали. Путешествие — всегда дорогое предприятие, любил повторять отец, стоя на террасе замка во Франции, на леднике в Исландии, на гондоле в Венеции или палубе тихоокеанского лайнера. Во сколько обойдется путешествие в страну, охваченную войной? Если Себастьян и Ирен Сагияр отважатся на такое предприятие, им понадобится транспорт, бензин, оружие, охрана. Даже с охраной это будет очень опасное путешествие. Опасное, полное неудобств и тревог. Возможно, нью-йоркские друзья семьи Сагияр отговорят Ирен и Себастьяна от такого неоправданного риска ещё на стадии планирования и подготовки. Скажут, что в стране, где идёт война, нельзя рассчитывать на поезда, дороги могут быть перекрыты или уничтожены. Скажут, что придётся постоянно прятаться и выбирать окольные пути. Скажут, что война растянет путешествие на неопределённое время. Только на то, чтобы добраться от границы до Барселоны, может уйти несколько месяцев. К тому времени Барселона может оказаться в осаде или разрушена. Нью-йоркские друзья Сагиров объяснят им, что их шансы найти сына в стране, где идёт война, ничтожны. Мальчишки на мелководье толкались и брызгались. Один запрыгнул другому на спину. Михаэль посмотрел на подаренные Сальвой часы. Когда в порту началась стрельба, он поцарапал циферблат о борт лодки. Сейчас минутная и часовая стрелки как раз выбрались из-под царапины и указывали на половину первого. Полчаса назад, ровно в двенадцать, отец Фредерик приехал в пансион мадам Ариадны и не застал там Михаэля. Ему было немного совестно обманывать старика. Но с каждым днём отец Фредерик делался всё надоедливей. В первую их встречу отец Фредерик назвал Михаэля длинным именем Михаэль Сагияр Кабрета. А когда Михаэль удивился и нахмурился, отец Фредерик ужаснулся легкомысленности его отца. Себастьян Сагияр не только не рассказал сыну о его великих предках, но и во всех документах записал его имя на английский манер. В то время как в официальных документах испанца всегда стоят две фамилии. Отца и матери. В повседневной жизни испанец может использовать одну фамилию, выбрав на свой вкус ту, которая реже встречается, лучше запоминается или более знаменита. С великими и легендарными родами дело обстоит совершенно особенно, сказал отец Фредерик, впившись в Михаэля взглядом и сжимая его руку в затянувшемся рукопожатии. Твоего отца нарекли при рождении Себастьян Мария Сагияр Кабрета. Его мать происходила из дома Кабрета, из дома графов Барселонских. Её далекий предок основал Барселонскую династию. Его внук отрёкся от власти и богатства и стал монахом, построил монастыри Риполь и Монсеррат. В библиотеках и скрипториях этих монастырей зародилась культура не только Испании, но и всей Европы. Потомки Кабрета должны гордиться своим именем и сохранить его для будущих поколений, как аббат Олиба Кабрета сохранил арабскую мудрость для христианского мира. После мятежа отец Фредерик привозил Михаэлю манускрипты, якобы переписанные его предками. Сколько бы раз, беря в руки очередной фолиант, Михаэль ни говорил, что не может прочесть ни слова, не разбирает почерк, не распознаёт архаичные буквы, отец Фредерик твердил, что это неважно. Важно почувствовать преемственность поколений, бесконечную непрерывность времени, мира, долга, призвания. Ощутить единство с теми, чья кровь течёт в твоих жилах. С теми, кто подарил тебе не только жизнь, но и мир, который ты знаешь. Обрести бессмертие в тех, кто был до тебя, и в тех, кто будет после, ибо тело и материальный мир преходящи, и только душа и её стремления вечны. Отец Фредерик хотел, чтобы Михаэль открыл в своей душе стремление к вечному и великому. Он не только приносил Михаэлю рукописи, он возил его по Барселоне с разбитыми витринами, сгоревшими домами, закрытыми школами, дымящими углём фабриками, богатыми и бедными кладбищами, военными крепостями. Это твой город, приговаривал отец Фредерик, ты наследник Барселонской династии. Возможно, в первые дни старая Барселона с её диковинными зданиями, древними монастырями и церквями и болтовня отца Фредерика очаровывали Михаэля, как часто очаровывает всё новое и неизвестное. Но очарование было недолгим и непрочным. Слишком сильно любил Михаэль большие города, шумные железнодорожные вокзалы, огромные экраны кинотеатров и движущиеся по ним фигуры, большие корабли, самолёты, просторные концертные залы, громкую музыку. Он привык к ним, пропитался и заразился ими, рос и учился мечтать рядом с ними. Связь с этим новым миром он ощущал гораздо сильнее, чем со своими предками. Ещё больше отчуждения, замкнутости, ограниченности он почувствовал в день мятежа. Когда порт заволокло дымом, когда все вокруг кашляли, пригибались, говорили нервной испуганной скороговоркой, Барселона стала для Михаэля чужой. Разговоры отца Фредерика, его надежды, его вера, его мечты раздражали Михаэля. Иногда отец Фредерик казался ему безумцем. Иногда напоминал сумасшедшего профессора из «Метрополиса», создавшего фальшивую Марию. У отца Фредерика не было такой же седой лохматой шевелюры, как у Ротванга, но он так же сутулился, прятал шею в плечи, когда волновался. Фильм был немым, но почему-то Михаэль был уверен, что Ротванг говорил с такой же отдышкой, как отец Фредерик. И Ротванг, и отец Фредерик были одержимы идеей совершенного человека будущего. Ротванг мечтал создать человека-машину, отец Фредерик — святого. Мальчишки на пляже выбрались из воды, двое разделись и разложили одежду сушиться на камнях, двое бросались друг в друга галькой и песком. Михаэль услышал шорох и обернулся, с досадой думая, что отец Фредерик нашёл его. Солнце било в глаза, но Михаэль сразу понял, что перед ним не старый монах. Не успев вздохнуть с облегчением, Михаэль вскочил на ноги. Сердце подпрыгнуло к горлу. Перед ним стоял Карлос. Михаэль почувствовал себя так, будто его разбудили посреди ночи. Он растерялся и медленно соображал. Неделю назад Сальва рассказал, что встретил Карлоса. В этой истории было столько боли, страха и жестокости, что она не укладывалась у Михаэля в голове. Теперь Карлос стоял перед Михаэлем. Что он здесь делал? Он пришёл один или патрулирует набережную с отрядом Народного фронта? Михаэль невольно огляделся. Нельзя говорить с Карлосом о взрыве. Нельзя говорить о Сальве. О фалангистах. О Народном фронте. О войне. Даже когда его лодку обстреляли, Михаэль не осознавал близость войны так чётко и ясно, как сейчас, когда смотрел на Карлоса. Чем дольше он разглядывал Карлоса, тем больше созерцание поглощало его, вытесняя из головы все мысли. Михаэль будто сверял реальность со своим воспоминаниями. На подбородке у Карлоса появилась новая царапина. На виске пожелтевший синяк. Обычно коротко стриженные волосы отросли над ушами, и стало заметно, что они вьются. Карлос больше не экспериментировал с бритвой, над верхней губой виднелся неравномерный пушок. Карлос нахмурился. Михаэль нервно усмехнулся и вытер вспотевшие ладони о штаны. — Разве ты не должен был уплыть в Америку? — Не получилось. — Где твои родители? Михаэль кивнул на море. Горло перехватило от волнения. — Они тебя бросили? — Можно сказать и так. — Впервые кто-то сформулировал это так чётко и однозначно. Карлос достал портсигар, выбил из-под поцарапанной кожаной крышки две сигареты. Давая Михаэлю прикурить, подошёл ближе. Михаэль не смог удержаться от воспоминаний о поцелуе. Тогда от Карлоса тоже пахло потом и ветром. Но тогда одежда его была чистой и выглаженной, от неё не тянуло гарью и алкоголем. Мальчишки на пляже задребезжали велосипедами, вытаскивая их на дорогу. Пронеслись мимо, перекрикиваясь и пересмеиваясь. — Мы часто приходили сюда с Сальвой поплавать. — Прищурившись, Карлос внимательно всматривался в море. — И кто из вас лучше плавал? — Сальва. Сальва всегда во всём был первым. Всегда на шаг впереди меня. Мог ли Карлос оказаться здесь случайно? Ничего на свете Михаэль не хотел так сильно, как того, чтобы их встреча оказалась случайностью. Никак не связанной с войной, с фалангистами, Народным фронтом и Сальвой. Ветер усилился, воздух наполнился солью. Докурив сигарету до половины, Карлос сел на землю. Из его кармана на траву выпали конфеты, завёрнутые в тонкую бледную бумагу. Заинтересовавшись обёрткой, Михаэль поднял одну. — Хочешь? — Карлос кивнул на конфету. Михаэль развернул бумагу и нашёл внутри полупрозрачную желатиновую монету. — Я думал, их продают на развес. — Леденец холодил щёку изнутри кисло-сладким вкусом. — Так и есть. — Карлос снова смотрел на море. — Ты завернул каждый отдельно в папиросную бумагу? — Для Луки. Он молчит, только пока разворачивает фантики и пробует конфеты. — Карлос отвернулся от моря и посмотрел на Михаэля. — Луке семь лет. Он… У него какая-то болезнь с рождения, что-то с головой. Глаза смотрят в разные стороны. На лице всегда удивление. Он говорит и думает иначе, чем мы. Некоторые вещи до него просто не доходят. Михаэль слышал о похожей болезни, но не мог вспомнить, как она называется. — Каждый день Лука убегает из дома, приходит в участок и спрашивает о своём отце Энрике. Из-за болезни Лука не может запомнить, что его отец умер. Не может запомнить или не может принять. У него писклявый голос, он тараторит без умолку, спрашивает об отце, рассказывает, что они вместе делали и собираются сделать. Каждый день, пока кто-то из нас не отводит его домой. Отвлекать его леденцами придумал Рекехо. Не знаю, как ему это пришло в голову, но только он накупил леденцов и по вечерам курил и заворачивал их в сигаретную бумагу. — Карлос замолк, посмотрел на свои руки. На правой были сбиты костяшки. — Неделю назад Рекехо умер. Лука продолжает прибегать в участок на Виа-Лайетана. И теперь я заворачиваю для него леденцы. Леденец прилип к нёбу Михаэля. Сглатывая, он испытал страх, отвращение и сожаление. — Михаэль! — от порта семенил отец Сега. Под рясой монаха он носил штаны со складками и блестящие начищенные туфли. Раньше он был ректором монастырской школы, любителем шлюх и родительских пожертвований. Сальва говорил, что у отца Сеги даже была среди шлюх внебрачная дочь. — Карлос. — Они поднялись, и отец Сега пожал им руки. — Михаэль, ты должен поехать со мной. Нужно торопиться. Отец Фредерик умирает и хотел бы поговорить с тобой перед смертью. — Что случилось? Отец Сега вцепился в его локоть и потянул в сторону пансиона. Карлос шёл рядом, насторожённо прислушиваясь. — Отец Фредерик собирался навестить тебя, как вы договаривались. Перед этим согласился подвезти меня на рынок. Около рынка сидел нищий калека. Ты знаешь, у отца Фредерика доброе сердце, он никогда не пройдёт мимо обездоленного. Он спустился с телеги и дал нищему сантим. Калека ударил его ножом. Должно быть, он был безумцем, сумасшедшим. Нож вошёл отцу Фредерику в правую половину груди. Когда я уезжал к тебе, у отца Фредерика пошла горлом кровь. Идём скорей. Я обещал отцу Фредерику, что он увидит тебя перед смертью. — Он в больнице? Отец Сега мотнул головой. Около пансиона стояла телега, запряжённая парой старых кляч. Хозяйка пансиона мадам Ариадна грелась на солнце, подняв распухшие ноги на табуретку. — Почему вы не отвезли его в больницу? — Михаэль почувствовал, как на загривке у него шевелятся волосы. — Он не хочет умирать в больнице. Он хочет умереть, глядя на купол базилики Святой Анны-Марии. — Но в больнице ему могут помочь… — Отец Фредерик говорит, что это неважно, его жизнь всего лишь одна из многих. Сейчас в Барселоне так много раненых, что он не смеет отбирать время у врачей. В смутное время каждый должен молиться и делать что должен. Отец Фредерик хочет провести последние минуты своей жизни там, где от него будет польза. Какая польза, мысленно разозлился Михаэль. Последнее время он много общался с отцом Фредериком. И каждый разговор походил на бред больше, чем предыдущий. С отцом Сегой Михаэль виделся последний раз в школе, но от отца Фредерика знал, что ректор школы разделяет его безумную веру, разделяет, как и многие другие учителя школы и барселонские клирики. Карлос забрался на облучок телеги рядом с Михаэлем. Заметив, как отец Сега путается в поводьях, отобрал их у него. — Базилика Анны-Марии? Это в Равале? — спросил Карлос. — Да, — одновременно ответили отец Сега и Михаэль. Карлос удивлённо посмотрел на Михаэля, не веря, что он бывал в одном из самых грязных и заброшенных районов Барселоны. — Базилику Святой Анны-Марии построили в семнадцатом веке на месте монастыря и церкви десятого века, в которой была усыпальницы тайной возлюбленной аббата Олибы из рода Кабрета, — объяснил Михаэль. Они проехали по проспекту Параллель. Около театра «Лесао» стоял патруль Народного фронта. Кто в рубашке, кто в пиджаке, сапогах или пижонских ботинках, один даже был босым. Солдат с двумя ружьями за спиной замахал руками, веля телеге разворачиваться. Карлос соскочил на землю и направился к нему. Михаэль не слышал, о чём они говорили, но видел, как Карлос вынул из нагрудного кармана рубашки бумагу и показал её. Когда Карлос забрался на телегу, солдат с двумя ружьями за спиной отодвинул с дороги деревянное, похожее на перекошенный крест заграждение. Телега проехала, чиркнув боком по стене здания, заграждение вернулось на место. Во время заминки с патрулём Народного фронта отец Сега закрыл глаз и поднял лицо к небу. Когда преграда осталась позади, смотрел вперёд и шевелил губами, продолжая бормотать молитвы. Раваль встретил их разрухой и запустением. За погнутыми ржавыми решётками заборов колосился бурьян. Окна домов скалились разбитыми стеклами. В узких переулках, через которые можно было протиснуться только боком, виднелись лужи, хоть дождя не было уже больше недели. Брусчатка под колёсами телеги проваливалась, как клавиши пианино. Двадцать лет назад городские власти закрыли базилику Святой Анны-Марии на ремонт, но денег для него так и не собрали. Покинутая церковь пряталась от улицы за высокими деревьями. Трава между ними местами была вытоптана, местами поднималась до колен. Ограду, несмотря на заброшенность, регулярно очищали от ржавчины и хорошо смазывали. Ворота открылись без скрипа. Двор был завален хозяйственными инструментами: вёдрами, лопатами, мотыгами, двухколёсными телегами. Ближе к церкви стоял засорённый, пахнущий тухлыми яйцами колодец. Под навесами теснилась нерабочая мельница и две массивные прялки. Отец Фредерик рассказывал, что раньше местные монахи выращивали овощи, пшеницу и пекли хлеб. Они также держали овец и делали рясы из их шерсти. Из двухстворчатой двери церкви вышел отец Женаро, худой и сдержанный, с непроницаемым лицом, не способным отражать эмоции. — Как он? — спросил отец Сега. — Он очень слаб, ждёт сеньора Сагияра Кабрета около алтаря. Карлос нахмурился, он впервые слышал, чтобы Михаэля называли этим именем. Внутри церкви царил полумрак. Желтоватый свет пробивался через алебастр окон. Тени скрывали потолок, ложились грязными пятнами на пол из серо-голубого мрамора, окутывали разбитые статуи святых у стен. От одних остались лишь ноги, другим разбили лица, отсекли руки. Всё в старой церкви напоминало о некогда богатом её убранстве. Ухаживающие за ней сейчас монахи не поменяли ничего, не убрали ни одной разбитой скульптуры, не заменили алтарь с трещиной, лишь повесили над ним новое деревянное распятие. Отец Фредерик говорил, что старое рассохлось и перекосилось. И всё равно, по словам отца Фредерика, его не стали бы трогать, если бы деформация дерева в области бёдер распятого Иисуса не создавала иллюзию вздыбленной плоти у страдальца. Отец Фредерик обладал определённым чувством юмора. Этим чувством юмора однажды ему удалось завоевать внимание Ирен Сагияр, матери Михаэля. Отец Фредерик хорошо знал отца Михаэля, знал, что он ни на чём долго не мог сосредоточиться. Желая познакомить Михаэля с историей его предков, отец Фредерик выбрал мудрый и беспроигрышный путь: заинтересовал его мать рассказами о запретных страстях аббатов, их внебрачных детях, построенных для любовниц церквях и криптах. Отец Фредерик лежал на боку перед алтарём. Плотная тяжелая мантия, местами блестевшая золотыми нитями, местами протёртая, явно предназначалась для каких-то важных церемоний и, очевидно найденная в сундуках заброшенной церкви, прикрывала израненное тело и доски под ним. — Михаэль. — Отец Фредерик протянул к нему руку. Михаэль опустился на колени. Рядом присел Карлос. Михаэль чувствовал бедром его тепло, коленями — холод камней пола. — Вам нужно в больницу, — прошептал Михаэль. — Нет. Моё место здесь. С тобой. В больницах лечат только тела. В больнице не излечат мою душу. Она истекает кровью, когда я смотрю, как люди вокруг превращаются в чудовищ. Люди убивают друг друга. Друзья становятся врагами. Родители предают детей. Сироты не могут найти могилы своих родителей. Барселона погружается в страх, разрушение и смерть. Я не могу этого выносить, это меня убивает, а не рана. Безумец на базаре лишь исполнил то, о чём я давно молился. Отец Фредерик зашёлся в приступе кашля. За спиной Михаэля зашуршали шаги. Но он не обернулся. — А ещё я молился о том, чтобы перед смертью увидеть тебя. — На губах старого монаха появилась блаженная улыбка. — И вот ты здесь. И это знак божий. Это чудо. После мятежа не проходило и дня, чтобы я не молился за твоих родителей, Михаэль, и за тебя. Не было ни минуты, чтобы я не думал о тебе, не верил в тебя. Обещай мне… Обещай, что сделаешь то, что должен. Исполнишь своё предназначение и приведешь Барселону к Божьему Перемирию. Только так можно спасти этих несчастных, запутавшихся людей. Обещай мне, Михаэль… — Я не могу… — шепнул Михаэль одними губами. Он не смог произнести это вслух, глядя в глаза умирающему старику. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Человеку трудно понять и принять божий замысел. Но он привёл тебя в Барселону накануне войны. Он не позволил тебе её покинуть… Пройдёт совсем немного времени, и ты увидишь то, что вижу я, так же ясно, как вижу это я. Таков его замысел. — Простите. — больше всего Михаэлю сейчас хотелось оказаться в другом месте. — Тебе не за что извиняться, дитя мое. Я благодарен тебе за всё, что ты сделал, и всё, что ты сделаешь. С моей стороны было глупостью просить у тебя обещаний. Это была слабость. Я должен верить. Бог не дает обещаний и утешений. Он привёл тебя сюда, он будет наставлять тебя в будущем, пока ты не принесёшь в Барселону Божье Перемирие. — Отец Фредерик сжал его пальцы и распахнул глаза и рот. Михаэль смотрел на красные полопавшиеся сосуды вокруг водянистых зрачков. И лишь когда Карлос протянул руку и закрыл старику глаза, понял, что отец Фредерик умер. Отправился в рай или ад. От усталости Михаэль не чувствовал разницы. Он сидел на полу, пока отец Сега не зажёг кадило и от сладковатого дыма не начало крутить в носу. — Пойдём, Михаэль, тебе надо умыться. — Монах с распухшим носом коснулся его плеча. Умыться? Происходящее казалось Михаэлю абсурдом, театральной пьесой бездарного постановщика. Он позволил вывести себя во внутренний двор. Из земли торчали обломки колонн древнего монастыря. Посреди двора стояло ведро с водой и миска. Монах зачерпнул воду, слил на руки Михаэлю и Карлосу. Карлос ополоснул лицо и шею. Наблюдая за ним, Михаэль снова начал чувствовать своё тело. Зуд пота на спине, горько-кислый привкус во рту. Он не ушёл совсем даже после того, как Михаэль прополоскал рот. Надеясь избавиться от него, Михаэль попросил у Карлоса сигарету. В церкви низкий голос затянул молитву. — Хитрый старик. — Карлос докурил и зажёг новую сигарету. — Это было подло, просить тебя дать обещание умирающему. Михаэль опустился на одну из торчащих из земли арок. Летнее солнце нагрело камень. — Все эти священники только и заняты тем, что запугивают нас смертью. Её именем требуют от нас послушания и уважения. — Карлос замолчал так же резко, как заговорил. Михаэль посмотреть на него с благодарностью. Монахи сновали из церкви во двор и обратно, сейчас Михаэлю казалось, что Карлос был единственным человеком на свете, не осуждавшим его за то, что он отказал умирающему. — Что это за Божье Перемирие, о котором он говорил? — Карлос докурил сигарету. Но вместо того, чтобы выбросить окурок, крутил его между пальцев, вонзал в него ногти, потрошил вату фильтра. — Аббат Олиба, предок моей бабки, жил во времена войн и разбоя. — Михаэль замолчал, мысленно сравнивая средневековую войну с настоящей. — Он уговорил графов, дворян и епископов Барселоны подписать договор о Божьем Перемирии. Этот договор закреплял введение дней недели, в которые никто не сражается и беглецы могут укрыться в церквях и святых местах, уверенные в защите. Окурок в руке Карлоса рассыпался. — В наше время такое не сработает. — Отец Фредерик считает… считал, что хотя в наше время люди стали циничнее, они ждут чуда, как и их предки. Карлос усмехнулся. На крышу церкви прилетели голуби. Клевали карниз и опускающееся за церковь солнце. — Отец Фредерик говорил, что современный человек не верит словам, но поверит древнему пророчеству. Поверит в гнев бога. Поверит, что вызвал этот гнев своими прегрешениями. Отец Фредерик говорил, что, разучившись каяться, современный человек не перестал чувствовать свою вину. Современный человек хочет думать, что всё дозволено, но сейчас, во время войны, он больше чем когда-либо угнетён виной и страхом и ждёт, что ему укажут путь. Не фалангисты, не коммунистическая партия, а бог. Бог, проявивший свой гнев, и наследник древнего рода, призывающий к Божьему Перемирию, пока не стало слишком поздно. — Старый хитрец грезил о восстановлении влияния церкви, которого её лишила Республика. Мечтал объединить верующих и фалангистов против Республики. — Нет, он всего лишь хотел установить перемирие между людьми. Ввести дни, когда нельзя убивать, и дать убежище тем, кого преследуют. Михаэль и сам не понимал, как превратился в защитника идей отца Фредерика. До сих пор он воспринимал их как бредовую фантазию. Но даже если отец Фредерик и был безумным фантазёром, его фантазии не были настолько лицемерными, корыстными и жалкими, какими их увидел Карлос. — И как бог явит Барселоне свой гнев? — Карлос прищурился. Он коснулся самого главного, и Михаэль забыл о своём желании защищать безумного отца Фредерика. — Подуют ветры с четырёх сторон, земля разверзнется под ногами, и тьма закроет солнце. — Неточно процитировав по памяти Откровение Иоанна Богослова, Михаэль встал. — Идём, я тебе кое-что покажу. Двор напоминал место археологических раскопок. Неглубокие ямы и траншеи обнажали стены, арки и колонны древнего монастыря. Михаэль обошёл торчащий из земли гранитный портик и приблизился к яме, в которой серело железо. — Это что? Бомба? — Карлос присел на краю ямы на корточки. Погружённый на метр в землю продолговатый снаряд походил на косатку. И весил наверняка не меньше. — Откуда она? Монахи спёрли бомбу на заводе? С какого-то склада? Я и не знал, что бывают такие огромные. — Я не знаю. — Выживший из ума школьный учитель хотел её взорвать? — Карлос посмотрел на Михаэля снизу вверх. — Он верил, что заряда в этой железяке хватит, чтобы церковь взлетела на воздух и её обломки закрыли солнце. — И как он собирался её взорвать? — Он говорил, что это неважно. Предполагал, что оболочка не выдержит давления и резких ударов. Он вбил себе в голову, что, когда потомок аббата Олибы выйдет из дыма и заговорит с напуганными людьми о Божьем Перемирии, они послушают его. — Старик хотел, чтобы ты стал кем-то вроде современного Сида Кампеадора. А бомба будет твоим мечом, Тисоной! — Карлос встал, широко расставил ноги и разрубил воздух несуществующим мечом. Михаэль повторил его усмешку и снова почувствовал горечь во рту. — Это опасно. — Карлос посерьёзнел. — Ты же понимаешь, что взорвать бомбу непросто. Может, старик и прав, достаточно ударить по ней, как по колоколу. Но какой силы должен быть удар? Как, кто и чем должен бить? Очевидно же, что оказаться рядом с бомбой во время взрыва — это верная смерть. К тому же никто не знает, как велики будут от этой дряни разрушения. Может, обвалятся все дома на соседних улицах. Михаэль кивнул. Он отлично всё понимал.