И земля разверзнется

Ещё не рассвело, когда ворота церкви открылись и двор заполнили священники. За клириками тянулись церковные служки, набожные уборщицы, любопытные старики, попрошайки, больные и бездомные, ищущие приют в церквях. Они растеклись по двору, разлеглись на сеновале и у колодца, вокруг старой мельницы и прялок, скрипели скамьями в церкви, касались алтаря и разбитых статуй, молились вслух и про себя, проникли во внутренний двор, бродили вокруг бомбы. Смотрели на неё не мигая, как на мощи святых. В свете первых лучей солнца Михаэль заметил, как Ребольо и подчинённый ему мальчишка с ямочкой на подбородке, заваривая кофе, переговариваются и недовольно морщатся. Ни о каких раскопках больше речи идти не могло. Отказавшись от завтрака, Михаэль попросил отца Сегу съездить с ним к дому Адлая. Они выехали в половине восьмого и наблюдали, как суетливо и резко просыпается город: тянет к небу дым фабричных труб, кашляет и сморкается, хлопая ставнями булочных и мясных лавок, сплёвывает, поливая переулки помоями. Вокруг мусорников крутились бездомные собаки. Два раза Михаэль видел патрули Народного фронта: конный пересекал Ла-Рамблу, пеший — закусывал сосисками за открытой дверью бакалейной с пустыми полками. Михаэль попросил отца Сегу сделать крюк и объехать их. Окна в доме и похоронном бюро Адлая сияли чистотой. Нежно-розовая краска фасада выделяла дом среди серых и песочных зданий по соседству. Краска выглядела свежей, похоже, Адлая перекрасил свой дом в начале лета, как раз перед мятежом, когда погода наконец успокоилась, весенние дожди и ураганы остались позади. На улицу выходило двенадцать окон похоронного бюро — четыре на первом этаже, по четыре на втором и третьем. Все до одного окна второго этажа закрывал сейчас широкий отрез ткани. Холщёвка, выкрашенная в снежно-белый и украшенная крупной надписью, как гирлянда с молитвой на рождественской ёлке в Нью-Йорке. Вывеска на похоронном бюро Адлая обещала скидку на эвкалиптовые гробы. Неужели Сальва погиб? Неужели все Адлая мертвы? Или их арестовали? Но кто тогда позаботился об условном знаке? Солдаты Народного фронта забрали только сеньора Адлаю? Сальву? Михаэль вцепился в колени, удерживая себя от глупых отчаянных действий. Его первым порывом было броситься к двери и позвонить в звонок. Он так сильно хотел увидеть знакомое лицо — сгодилась бы и горничная, — представлял, как задаёт вопросы. Но он заставил себя остаться на месте. Сальва сказал, вывеска — предупреждение об опасности. Сальва сказал, у Ребольо есть оружие и связи, сказал, что в случае опасности Ребольо поможет Адлая. Если Михаэль хотел помочь Сальве, он должен вернуться в церковь и рассказать Ребольо о вывеске. Михаэль почувствовал тошноту, когда отец Сега спрыгнул на землю. — Нет, вернись на облучок и поехали дальше. — Он соскочил за стариком и вцепился в его балахон. — В последний раз, когда я был в доме Адлая, я обещал сеньоре… — Поехали! — Михаэль подтолкнул отца Сегу к телеге. Рассказывая ему о вывеске, Михаэль начал заикаться. Горло мерзко предательски сжималось, слова из него приходилось буквально выталкивать. Не зная, что именно известно отцу Сеге о фалангистах и Адлая, Михаэль заставил себя рассказать всё: и о том, что Адлая прятали у себя мятежников, и о том, что мятежники перебили отряд Народного фронта. Только о Сальве он говорить не мог. Думая о нём, Михаэль суеверно боялся произнести его имя, будто, проговорив его вслух, лишит себя последней надежды. Пока телега катилась к церкви, отец Сега вспоминал свою первую встречу с сеньорами Адлая в школе, обходительность и вежливость сеньора, набожность и доброту сеньоры, хорошие манеры Отилио. Пока отец Сега и Михаэль отсутствовали, клирики провели в церкви импровизированное богослужение. Подобрав полы своего балахона и перепрыгивая через разбросанные во дворе инструменты, отец Сега на ходу пересказывал встретившему их отцу Женаро печальную историю Адлая. Добежав до Ребольо и его двух солдат, отец Сега раскраснелся и запыхался. Но то ли опыт длинных проповедей, то ли преподавательский позволил ему, не сбиваясь, ровно и точно пересказать последние вести. Пока он говорил, Михаэль разглядывал Ребольо и его людей. Молодые солдаты, переодетые монахами, переглядывались и переступали с ноги на ногу. Когда отец Сега замолк, они, приоткрыв рты, уставились на Ребольо. По лицу того ничего нельзя было прочесть — Ребольо выглядел как человек, прослушавший по радио сообщения о событиях, которые его не касались. Лишь неестественная неподвижность выдавала его задумчивость. Думай быстрее, мысленно подгонял его Михаэль, сделай что-нибудь, они спасли тебе жизнь. Он повторил эту молитву несколько раз про себя, прежде чем Ребольо наконец отмер — медленно перекатился с пяток на носки, окинул оценивающим взглядом Михаэля и школьных учителей, потом оглянулся на бомбу и снова посмотрел на Михаэля и монахов. — Какие ужасные новости, — медленно сказал он. — Адлая были чудесными людьми. — Ты должен помочь им. Они спасли тебе жизнь во время мятежа, — воскликнул Михаэль. — Я сделаю для них всё, что смогу. — Ребольо направился к воротам. — Куда ты? — Михаэль схватил его за рукав. — Мне нужно подумать и посоветоваться с друзьями. Если для Адлая можно что-то сделать, мне понадобятся люди и оружие. Глядя через голову Михаэля, он обратился к своим помощникам: — Оставайтесь рядом с бомбой. Глаз с неё не спускайте. Если монахи захотят её взорвать или ещё что-то придумают, немедленно сообщите мне. Михаэль смотрел, как он удаляется, и мучился от тревоги и подозрения. Если Ребольо нужны люди, почему он оставляет своих солдат? Неужели он до сих пор, несмотря на присутствие в церкви сотни клириков, готовых защищать бомбу, надеется наложить на неё руки? Надеется украсть и присвоить себе Тисону Михаэля? Михаэля бросило в пот. Он пошатнулся. Последний раз он спал в тюремной камере. До сих пор держался на нервном напряжении. Сейчас силы покинули его, возможно, он упал бы, если бы отец Сега не подхватил его под руку. — Мы все очень волнуемся за семью Адлая. Мы будем за них молиться. Мы должны быть сильными, если им понадобится наша помощь… — Не переставая говорить чушь, он усадил Михаэля в тени. Только оказавшись в тени, Михаэль заметил, как ярко и безжалостно светит и жжёт стремительно взбирающееся на небо солнце. Отец Сега принёс Михаэлю хлеб и кувшин с водой. Солдаты Ребольо и трое молодых клириков с грязью под ногтями, вероятно, от работы в саду или огороде, присели перекусить рядом с Михаэлем. Под их пустые разговоры и обмен новостями Михаэль утолил жажду. Он избавился наконец от комка в горле и посмотрел на часы, подаренные ему Сальвой. Стекло разбилось, стрелки исчезли, циферблат пересекали трещины. Михаэль не помнил, как и когда это случилось. Когда его избивал Карлос? Или когда его насиловали в подвале участка на Виа-Лайетана? Клирики и солдаты рядом знакомились и обменивались рукопожатиями. Солдаты, приплывшие с Майорки захватить Барселону, рассказали о своих родных и деревнях, в которых выросли. Обсудили с монахами поля, домашний скот, церковные обычаи и рынки. В полдень Михаэль уже не мог усидеть на месте. Куда пропал Ребольо? От Сальвы Михаэль знал, что родственник одного из фалангистов владеет конюшнями в Равале. Там Ребольо встречается и советуется с друзьями? Или уехал на пляж Соморростро? Сальва сказал, фалангисты спрятали на пляже оружие. Как долго добираться от церкви до этого пляжа? Михаэль понял, что совершил ошибку. Он позволил Ребольо уйти и теперь сходил с ума от неопределённости. Как долго можно советоваться, обсуждать и раздумывать? Почему фалангисты до сих пор ничего не предприняли? Как он сидя в церкви узнает, начали они действовать или нет? Неужели Ребольо не понимает, что за каждую минуту его промедления люди, которые однажды спасли ему жизнь, заплатят страхом и болью? — Отведите меня на конюшни. — Михаэль встал перед солдатами Ребольо. Они замялись, отвели взгляды. — Прошло уже четыре часа. Что, если с Ребольо что-то случилось? Что, если его убили или арестовали? Так и будете сидеть тут, как дети? Солдат с ямочкой на подбородке почесал плечо и поднялся на ноги. Отец Сега крутился рядом, но не посмел помешать Михаэлю выйти за пределы церкви. Конюшни располагались на окраине Раваля, между заброшенным домом и пансионом для нищих. За деревянными дырявыми воротами тянулись двадцать денников с рассыпающимися стенами. Ветер и время давно снесли крышу над ними. Под прямым лучами солнца изнывали от жары три старых мерина. Ни один из них не повернул голову на приближающихся людей. Во дворе за конюшней собака вылизывала яйца. В тени развесистого старого дуба с пожелтевшими листьями сидел на стуле Ребольо. В одной руке он держал сигарету, в другой — бокал лимонада. — Что происходит? Где твои люди? — спросил Михаэль. — Успокойся, — оборвал его Ребольо. Угостив сигаретой солдата с ямочкой на подбородке, указал тому на второй стул: — Присаживайся. Михаэлю Ребольо ничего не предложил. — Хочешь? — Ребольо передал солдату кувшин с лимонадом и посмотрел на солнце поверх головы Михаэля. Он как будто хотел дать понять, что сейчас они находятся на его территории. — Ты хотел посоветоваться с друзьями. Ты уже встретился с ними? Где они сейчас? Какой у вас план? Когда привезут оружие? Когда соберутся твои люди? Когда вы отправитесь к Адлая? Каждый вопрос царапал Михаэля изнутри. В каждый вопрос он вкладывал надежду. Сальва рассказывал, что этот человек посреди белого дня напал на кафе и взорвал отряд Народного фронта. Так почему он не сделает то же самое, чтобы освободить людей, которые спасли ему жизнь? — Что ты знаешь о военных операциях, сеньор Кабрета? Ты всего лишь трусливый сынок богатых родителей, сопливый ученик монастырской школы, которому монахи забили голову легендами о великих предках. Я тебе не беспомощный и бесполезный болтливый священник, который будет прыгать вокруг тебя только из-за того, что в роду у тебя был великий аббат. — Ребольо улыбнулся. — Я не собираюсь выслушивать истерики избалованного наследника. Не смей требовать от меня ответов, я не жалкий нищий неудачник и неумеха, который ищет защиты в церкви. Иди в церковь и сиди со своими монахами, которых ты созвал со всей Барселоны. Пусть они с тобой возятся. Убирайся к сброду нищих бездомных и больных ублюдков и командуй ими! — Улыбка стала шире, глаза — злее. Михаэль понимал, Ребольо срывает на нём злость и досаду на то, что забрать из церкви бомбу не получится так легко, как он рассчитывал. Мальчишка рядом с Ребольо, до этого сидевший на стуле напряжённо и ровно, откинулся на спинку и закинул ногу на ногу. Провожая Михаэля на конюшни, он вёл себя неуверенно и явно опасался выговора, теперь расслабился и приободрился, наблюдая, как выговаривают другому. Михаэль не двигался с места, в разбитом ухе зарождался и нарастал гул. Он не знал, чему верить и что думать. Ребольо издевается над ним, но собирается помочь Адлая? Или он решил пожертвовать ими? Может ли он быть таким беспощадным и неблагодарным? *** Между конюшней и церковью дети играли в войну. Вооружённые палками мальчишки едва доставали Михаэлю до пояса. Падали под ноги, громко фыркали, стреляя, и визгливо смеялись, радуясь победе. От их криков гул в ухе стал невыносим. Михаэль решил, что нет ничего хуже неопределенности. Он возьмёт с собой кого-нибудь из монахов и вернётся к дому Адлая. Монах позвонит в дверь, прикинется проповедником, собирателем пожертвований, знакомцем семьи. Лучше всего попросить об этом отца Сегу. Он знает домашних и слуг Адлая. Он сразу поймёт, если в доме чужие, если что-то не так. За воротами церкви Михаэль споткнулся о ноги спящего нищего. Не заметив толчка, тощий человек без обуви перевернулся на бок. Его похожие на волчью шерсть густые волосы стояли дыбом на вспотевшем затылке. Ребольо был прав, Михаэль собрал в церкви монахов и нищих. Даже если отец Сега зайдет в дом Адлая и сможет оттуда выйти, какой от этого толк? Что сделает Михаэль, если Адлая и Сальве нужна помощь? По залитому солнцем двору летали бабочки, пахло сухой травой. Михаэль зашёл под своды церковного нефа, и его окутал запах сырости и воска. Под ногами стелились растрескавшиеся каменные плиты. В трещинах копошились муравьи. Десять монахов раскачивались на коленях около алтаря и с закрытыми глазами бормотали молитвы. Что-то о верном пути и знаке божьем, который укажет дорогу к спасению в тёмные времена. — В церкви есть оружие? — шёпотом спросил Михаэль, опускаясь на колени рядом с отцом Сегой. Отец Сега широко распахнул глаза. Его тяжёлые морщинистые веки ненадолго сложились, сжались и исчезли за глазными яблоками, стали заметны редкие короткие ресницы. Глядя, как старик качает головой, Михаэль почувствовал, как к гулу в ушной раковине добавилась пульсация. Ему стало жалко отца Сегу, Адлая, Сальву и себя. Посылать старика в дом Адлая больше не казалось хорошей идеей. Михаэль не хотел никого подставлять и никем рисковать. Он вышел во двор. У молодого солдата, которого Ребольо оставил около бомбы, был короткий ёжик волос, тонкие поцарапанные руки, щуплая шея и впалая грудь. Он выглядел ненамного старше Михаэля. Сальва сказал, что фалангисты спрятали оружие на пляже нищих в Соморросто. Михаэль никогда там не бывал. Но молодой мятежник, сидевший сейчас во дворе, мог бы привести его к оружию. Как склонить его на свою сторону? Воззвать к его совести, расписывая пытки, которые грозят спасшим его людям? Михаэль мог многое рассказать о методах допроса Народного фронта. Рассказать о дрожащих мышцах Сальвы, его одышке и ночном недержании. Мог рассказать о себе, о связанных за спиной руках и четырёх тварях, тычущих ему в лицо членами. Окажется ли совесть молодого солдата сильнее привычки слушаться приказов? Солдат почесал голову и закурил сигарету. Сколько историй о пытках, исчезновениях и убийствах он слышал? Сколько таких историй слышал каждый после мятежа? Если Михаэлю не удастся его убедить, сможет ли он надавить на него? Запугать его? Использовать монахов как угрозу? Дать ему почувствовать, что он один на чужой территории, как недавно дал это почувствовать Михаэлю Ребольо? Постелив на траву одеяло, в тени двора сидели женщины. Их не было здесь, когда Михаэль уходил в конюшни. Глядя на их босые ступни, валявшиеся в траве туфли с высокими каблуками, короткие юбки и уставшие лица, Михаэль невольно вспомнил историю Сальвы о том, что отец Сега часто наведывается к шлюхам. Ребольо не ошибся, в церковь и правда стекался бесполезный сброд с улиц Барселоны. Эти люди пришли сюда в поисках еды и крыши над головой. Пришли, потому что их никто нигде не ждал. Михаэлю тоже было некуда идти. Он так устал, что уже не видел разницы между некуда идти и надеждой на чудо. Даже если он достанет оружие, даже если каким-то чудом ему удастся договориться со стриженным под ёжик солдатом, Михаэль не сможет вооружить монахов и бездомных. Он не сможет управлять ими. Просить этих людей выступить против Народного фронта — всё равно что совершить убийство. Ребольо прав, Михаэль не солдат. Ему не хватает смелости, отваги, решимости. Он не готов рискнуть отцом Сегой и послать его в дом Адлая на разведку. Ему не хватает духу вооружить бездомных и монахов. Из-за его сомнений и трусости погибнут Адлая. Погибнет Сальва, единственный человек, который заботился о нём и рисковал своей жизнью ради его свободы. Михаэль спустился в вырытую Ребольо траншею, смахнул с бомбы пыль, погладил бурый, нагретый солнцем металл, нащупывая трещины и наросты.