И земля разверзнется

Звёзды закрывала изломанная линия крыш. Среди плоских и остроконечных силуэтов выделялась куполообразная башня церкви Святой Анны-Марии. До неё было не больше ста шагов, но Михаэлю казалось, что ему никогда не преодолеть их. Ему казалось, он стал меньше муравья, ничтожный, жалкий, раздавленный, боящийся собственных мыслей и раз за разом умирающий в воспоминаниях. Точно так же он чувствовал себя до прихода Сальвы — свернувшись на кровати, боялся пошевелиться, мечтал забиться в щель в стене и исчезнуть. Но потом появился Сальва со своей болью и страхами. Заботясь о нём, Михаэль почувствовал себя нужным. Разговаривая с ним, снова ощутил страх. Страх за Сальву, за себя и Адлая помог ему снова почувствовать себя человеком. Теперь Сальва ушёл, и Михаэль завис и не знал, что ему делать. Чем дольше он стоял и смотрел на церковь, тем лучше ориентировался в темноте и больше деталей различал. Он заметил блёклые отблески света, отражающиеся в алебастровых окнах, и приоткрытые ворота. Ладони Михаэля вспотели. Сальва сказал, фалангисты хотят забрать бомбу. Что, если они уже украли её? Михаэль пошёл вперед. Тисона. «Эта бомба — твоя Тисона, как у Сида Кампеадора», — сказал Карлос и взмахнул рукой, имитируя удар мечом. Это случилось целую вечность назад, в другой жизни. В те дни Михаэлю никогда не вернуться. Тогда ассоциация Карлоса показалась ему неожиданной и забавной. Тогда ему любое движение Карлоса виделось забавным и удивительным. Но мир перевернулся с ног на голову. Карлос превратился в чудовище. Тисона, могучий меч Сида Победителя. Сид отобрал его у мавров и перебил им тысячи врагов. Люди верили, что меч Сида наделён волшебной силой и благословлён богом. После смерти Сида его наследники передавали Тисону из рук в руки, веря, что того, кто владеет мечом, бог приведёт к победе. Михаэль не любил историю, ему больше нравился порт, людской суетой и машинами напоминающий Нью-Йорк. О Сиде Победителе он помнил лишь то, что тот регулярно менял покровителей, союзников, веру и сторону, за которую сражался. Возможно, Сиду было всё равно, за что сражаться, он стремился прославить своё имя. Возможно, Михаэль ничего не понимал в исторической традиции. Конец истории Сида нравился ему больше всего. Последнюю свою победу Сид одержал, будучи уже мертвецом. Он умер до начала сражения, но его жена надела на него доспехи, посадила на коня и привязала к его руке Тисону. Мертвец привёл людей к победе. В момент, когда сам Сид уже ничего не мог сделать, вера людей в его легенду привела к победе. Странным образом эта история одновременно волновала, успокаивала и обнадёживала Михаэля. Отец Фредерик внушал Михаэлю, что за ним тоже стоит легенда. Возможно ли, что эта легенда поможет ему снова почувствовать себя важным и нужным? Он ошибся, ворота церкви стояли закрытыми. Михаэль потряс их, и из копны сена вылез сонный старый монах. — Сеньор Кабрета, — ахнул старик. Михаэль не помнил, знакомили ли их, разговаривали ли они раньше. Может, легенда рода Кабрета шла впереди Михаэля? Не придумав, что сказать старику, он вошёл в церковь. Десятки свечей у алтаря задрожали на сквозняке. Тени заметались и потонули в пустом тёмном зале. Выйдя во внутренний двор, Михаэль устремился на свет факела. Чем дальше он шёл, тем больше изменений замечал повсюду. Бомба всё ещё покоилась в земле, но яму расширили. Рядом с ямой валялись верёвки, цепи и доски. Даже лебёдка, будто кто-то собирался построить здесь подъёмник. Михаэль заметил движение в темноте. На неосвещённой части двора, около высвободившегося из земли портика древнего монастыря, человек выпутался из одеяла, перевернул кувшин с водой и выругался. — Эй, кто ты такой? И что тебе надо? Вали отсюда! — Мужчина лет сорока с густыми бровями и жёлтой в свете факелов лысиной вышел на свет. Михаэль никогда не видел Ребольо, но догадался, что сейчас перед ним стоит именно он. Мятежник переоделся в монаха, напялив на себя широкую рубашку без пуговиц, но говорил он не как монах. У Михаэля не осталось сомнений: фалангисты хотят украсть его Тисону. — Сеньор Кабрета! Михаэль! — Отец Сега выбежал во двор и заключил Михаэля в объятья. — Я так рад вас видеть… Я очень волновался… когда приехал в пансион и не нашёл вас… Покрытое морщинами широкое лицо старика в темноте походило на раскрытую ладонь. Глядя на него, Михаэль почему-то вспомнил, как однажды мать в шутку показывала ладонь гадалке. Гадалка говорила о линиях любви, жизни и призвания. Похожую путаницу линий Михаэль теперь видел на лице отца Сеги. Пересказывая Ребольо слова Сальвы, Михаэль заметил, что шея у этого человека настолько короткая, что кажется, голова лежит на плечах, как голова снеговика, которого слепили дети в Нью-Йоркском парке. Из-за его нечеловеческого строения Ребольо не умел кивать, а чтобы обернуться или посмотреть в сторону, разворачивался всем телом. Выслушав Михаэля, он скривился и повернулся к своим солдатам. Даже в одежде церковных служек они стояли навытяжку, выпятив грудь. Михаэль не слышал, что сказал им Ребольо, но видел, как один из них вышел за ворота церкви. Это ведь хороший знак? Он ушёл, чтобы подготовить отъезд Адлая? Сальва выведет их из дома, Ребольо и его люди увезут из города. Почему Михаэль не мог в это поверить? Как ещё он мог помочь Сальве? Он не знал. Он позволил увести себя в церковь. Опустился на колени у алтаря, будто собирался молиться. Ощущение было странным. Вместе с родителями Михаэль посещал церковь только на праздники, венчания, крещения и похороны. Молился несколько раз в компании родственников, но никогда не испытывал желания самому обратиться к богу. Михаэль несколько раз беззвучно шевельнул губами, якобы обращаясь к богу, на самом деле готовясь к разговору с отцом Сегой. — …Разве ты забыл, о чём говорил отец Фредерик? Разве бомба во дворе не принадлежит церкви? Разве бомба не принадлежит семье Кабрета? Как ты мог привести к ней чужаков? Как ты мог позволить им прикоснуться к наследству Кабрета? К моему наследству? Сбиваясь и путаясь, отец Сега заговорил о мечтах фалангистов о монархии и возвращении церковных налогов и владений, которые отобрала у неё Республика. — Если фалангисты заберут бомбу, они используют её против Народного фронта. Погибнут люди, — перебил его Михаэль. — Разве смертей и убийств хотел отец Фредерик? Разве церковь не должна стремиться к Божьему Перемирию? Неужели церковь посмеет участвовать в убийстве? Я, последний наследник Кабрета, не позволю использовать бомбу для убийства. Отец Сега закивал — сплёл руки в замок, прижал их к груди и с каждым кивком чиркал по пальцам подбородком. — Сколько в церкви сейчас монахов? — Со мной и отцом Женаро — четверо. Михаэль знал отца Женаро по школе. Сухой и холодный, тот больше походил на военного, чем на монаха. — Я хочу, чтобы ты позвал клириков из других церквей и монастырей. Мы не позволим мятежникам забрать бомбу, мы используем её, чтобы призвать к Божьему Перемирию. — Да, — вздохнул отец Сега. Как и Михаэль, в прошлом он внимал отцу Фредерику и запомнил картины величия и спасения, нарисованные его неумолимой фантазией. Михаэль не обладал и третьей долей красноречия отца Фредерика, его способностью убеждать и воодушевлять. Но ему это и не нужно было. Он согласился стать частью легенды, и легенда всё сделала за него.