Гувернёр

      Следующим утром Александра за завтраком он снова не застал. Молодой граф соизволил подняться не ранее одиннадцати, и после ещё длительное время прохлаждался в столовой, уплетая баранки и беззаботно болтая с горничными.       В конце концов, Гилберт не выдержал и строго объявил, что завтрак затянулся, и что если барин продолжит в том же духе, то будет сидеть над уроками до ночи. На что Сашка томно вздохнул и, по-свойски подмигнув убиравшей рядом со стола прислуге, нехотя поднялся; пройдя мимо застывшего в дверях Гилберта, наградил его выразительным взглядом, после чего направился к лестнице. Ввиду отсутствия родителей, которые отбыли с утра в соседнее имение к князьям Платовым на date d'amitié [1] , юнец даже не потрудился привести себя в порядок, явившись в столовую в просторной мятой рубахе, кое-как заправленной в панталоны. Ни жилета с фраком, ни благовоспитанно завязанного платка на шее... полная анархия!       Досадливо вздохнув, Хофманн устремился следом.       “Нужно найти способ вправить ему мозги... - лихорадочно думал он, поднимаясь в класс, - ...Иначе выговора не миновать”.       Александр, развалившись за письменным столом в классе, уже ожидал его, от скуки подкидывая в воздух закрытую чернильницу и ловя её в опасной близости от паркета. Узрев столь рискованное развлечение, Гилберт так и застыл в дверях, вытаращив глаза. Если этот негодник разобьёт флакон, то с полом можно будет попрощаться. А заодно и со своими характеристиками.       - Verdammt... Немедленно поставьте чернильницу на место! - выпалил он, поспешно направляясь к воспитаннику.       - А? Что сделать? – чернильница ещё раз взмыла в воздух.       - Поставьте её! Неужели вы хотите испортить ковры?!       - Конечно не хочу! – ещё один бросок.       - Пожалуйста... ваше благородие! – в голосе Гилберта зазвенело отчаяние.       - Ну, что ж, - Саша хитро ухмыльнулся, поймав чернильницу в последний раз, и преувеличенно аккуратно поместил её на законное место, - раз вы так любезно просите, герр…       Гилберт выдохнул с досадой и облегчением одновременно и окинул барчонка строгим взглядом.       - А не пора ли нам, уважаемый Александр, наконец приступить к занятиям?       - Неужели пора?! – притворно не то изумился, не то испугался Саша, - А я думал сперва поговорить с вами о личном, узнать вас получше…       Гилберт почувствовал, как вновь заливается краской. И как только этому дерзкому мальчишке так легко, всего парой фраз, удаётся вывести его из равновесия?!       - Я думаю, мы прекрасно узнаем друг друга на занятиях французским языком, сударь, а на личные беседы у нас не останется времени. Но сначала я попросил бы вас привести себя в надлежащий вид.       - Что же со мной не так, герр Хофманн? – Саша сделал невинные глаза.       - И вы ещё спрашиваете, являясь на занятия в одной помятой рубашке?! У вас что, слепой камердинер?       - А я дал ему выходной, – беспечно отмахнулся наглец.       - Выходной?! – у Гилберта глаза на лоб полезли от удивления.       - Мы решили друг от друга денёк отдохнуть.       Невозможно было понять, искренне вещает Александр или издевается, поэтому гувернёр попытался вновь быть строгим:       - Итак, раз отказаться от услуг камердинера на сегодня – ваша затея, значит, вам придётся одеться подобающе самому.       - Но…       - Никаких “но”! Жду вас через пятнадцать минут здесь же, - и, словно ставя в разговоре точку, Гилберт отвернулся от подопечного и направился к своему столу.       Тяжко вздохнув, Саша нарочито медленно поднялся со стула и поплёлся к выходу из кабинета.

***

      Молодой барин и сам не знал, почему его так тянет вывести строгого австрийца из себя – может, дело было в скованности последнего, и Саше просто не терпелось расшевелить его. Единственное, что он знал – рядом с гувернёром ему хотелось шутить и шкодить напропалую, всячески задевая того. Было ли всё дело в молодости нового наставника или же в его невыносимом занудстве, но, наблюдая, как тот в своём чёрном фраке, точно грач, вышагивает по классу, ему хотелось вспугнуть эту надутую мрачную птицу.       - Эх, Сашка, да ты ведь и вправду не ребёнок уже… - задумчиво пробормотал он себе под нос, направляясь в покои.       Было в Гилберте нечто, исподволь волновавшее Александра всё сильнее с каждым разом, что невольно притягивало к себе взгляд: то, как он откидывал со лба непослушные тёмные кудри, хмурил изящные брови вразлёт и потирал переносицу под тонкими очками, когда нервничал.       «Ведь ты знаком с ним всего день, а уже знаешь некоторые его повадки!» - с лёгким изумлением думал Саша, натягивая фрак. Как же раздражала и одновременно притягивала эта его манера держаться!: идеально прямая осанка, высокомерное отсутствие улыбки на бледном лице, но, чуть что заливающемся краскою смущения… Видя всё это, Александр буквально не мог места себе найти. Определённо, не видать гувернёру покоя в этом доме – это себе взбудораженный ученик пообещал твёрдо.       Когда Александр вошёл в кабинет, Гилберт уже приготовил несколько листов бумаги и наточил перья. Говоря по правде, он опасался, что вздорный юнец и вовсе не вернётся, однако, тот явился – опрятный и, как казалось, смиренный. На Саше красовались зелёный фрак с жилетом в тон и немного криво повязанный шейный платок.       - Что ж, «учитель», я готов к занятиям, - протянул он.       - Превосходно, начнём.       - Да, учитель.       Гилберт испытующе покосился на ученика: «Нет, этой фальшивой покорностью меня не проведёшь», - сказал себе он.       - Знакомы ли вам азы французского?       - Немного.       - В таком случае, мне бы хотелось проверить уровень ваших знаний. Для начала напишите под диктовку несколько фраз, - гувернёр показал на листы бумаги. Саша лениво уселся за стол, взял перо с чернильницей и приготовился писать.       Гилберт же, стоя над ним, открыл парижское издание Вергилия на случайной странице и, отыскав первый же попавшийся простой абзац, медленно зачитал его вслух на русском, попутно поглядывая украдкой на юношу: тот старательно водил пером по бумаге с сосредоточенным видом.       - Что ж, - гувернёр закончил диктовку, - Позвольте-ка взглянуть…       Александр протянул ему лист, заполненный аккуратными строками. Несколько секунд Гилберт невозмутимо вчитывался в текст, но, дойдя до конца, вспыхнул, стремительно багровея:       - Да как вы... как вам не стыдно?! – выпалил он, в сердцах шлёпая лист на стол перед ехидно оскалившимся Сашкой.       На смятой бумаге было прилежно выведено:       “Les gens sont comme des instruments de musique: leur son dépend de qui les touche. Vous ont-ils touché, Herr?” [2]       Задыхаясь от ярости и стыда, Гилберт отвернулся и шагнул к стылому окну в надежде немного успокоиться и вновь заставить себя здраво мыслить.       - Я же всё верно написал, герр Хофманн? У вас нет претензий к моей грамматике? - насмешливо долетело до него.       “Чёрт... - он прикрыл глаза, глубоко вдыхая, - Я прикончу этого недомерка...”.       - Н-нет, - с трудом процедил сквозь зубы Гилберт. Вышло что-то, похожее на придушенный кашель, - Но у меня есть значительные претензии к вашему воспитанию, сударь, - сделав над собой усилие, он заставил себя вновь повернуться к любознательно разглядывающему его графскому отпрыску, - Прежде всего, вашему моральному облику.       - Но, что я такого спросил? - невинно хлопая ресницами, поинтересовался тот, - Я лишь хотел узнать, что думаете вы об этом изречении Вергилия.       “Ах, вот как ты всё повернул?.. - не удержавшись от тяжкого вздоха, Гилберт положил томик рядом со своими записями и, помедлив, взял в руки длинную линейку, - Бьюсь об заклад, этого избалованного ребёнка никто ещё не сёк за его длинный язык. Что ж, пора это исправить, иначе всё может зайти слишком далеко... Уже зашло. Благо, граф обмолвился, что дозволяет мне любые методы воспитания”.       - Думаю, вы неправильно меня поняли, ваше благородие, - медленно поворачиваясь в сторону всё ещё потешавшегося над ним барчонка, негромко ответил Гилберт, - И раз так, хочу, чтобы вы кое-что уяснили. Но прежде, прошу ваши руки.       - Эт-то ещё зачем? - слегка напрягшись, настороженно проронил тот, глядя на неспешно приближавшегося к нему гувернёра.       - Есть один метод... - любовно глядя на линейку, мягко протянул Гилберт, - Старый, как мир и призванный облегчить понимание на фундаментальном, животном уровне. Вставайте.       - Я... не вполне понимаю вас, герр.       - Встать! - рявкнул Гилберт, от злости едва ли успев удивиться, откуда в нём столько смелости, и, пожалуй, с удовольствием наблюдая за опешившим наглецом. Тот, явно недоумевая, куда подевалась робкая безвольность Хофманна, поднялся со своего места, изумлённо глядя на него внезапно приобретшим реальную беспомощность взглядом. Гилберт понял, что ему не на шутку удалось выбить из колеи зарвавшегося мальчишку.       - Руки, ваше благородие, - подойдя вплотную к притихшему Александру и глядя на него сверху вниз, почти ласково повторил австриец, - Ладонями вверх, - тот, не отрывая от него затравленного и, как уже понял Гилберт, озлобленного взгляда, медленно выполнил требуемое, и Хофманн, привычным движением, как делал это некогда его отец, задрал рукава фрака и сорочки графа до локтей, после чего безо всякой жалости хлестнул линейкой по тонким Сашиным запястьям с такой силой, что тот от неожиданности вскрикнул, а Гилберт, наблюдая, как стремительно проступает на бледной с голубыми реками вен коже красная полоса, содрогнулся всем телом. Эту неприятную процедуру ему приходилось терпеть большую часть своей жизни вплоть до того времени, пока отец не счёл его слишком взрослым и сознательным для такого рода наказаний. Но, он запретил себе вспоминать об этом и, ожесточив своё сердце, как мог, продолжил экзекуцию, твёрдо глядя в потемневшие от гнева и унижения глаза своего подопечного:       - Рекомендую вам усвоить одну вещь, сударь... - очередной громкий шлепок линейкой, заставивший Орлова зажмуриться и закусить нижнюю губу, удерживая болезненный всхлип, - На моих уроках вопросы можно задавать только подняв руку, и только по теме занятия, - удар, - И если я сочту... - удар, - ...что вы ведёте себя неподобающе... - удар, - ...то вы понесёте... соответствующее... наказание!..       Внезапно, Александр застонал так, что Гилберт даже замер на мгновение с занесённой над головой линейкой, ощутив, как его вновь пробирает испуг и острый стыд: наказание, на которое он возложил все свои надежды, внезапно обернулось против него - чёртов юнец ахал и вскрикивал так громко и непристойно, что удивительно, как на эти возмутительные звуки ещё не сбежалось всё имение.       “Ещё не хватало, чтобы меня скомпрометировали!”, - во все глаза глядя в мстительно-довольное лицо мальчишки, который, уже не скрываясь, продолжал грязно стонать, хотя Хофманн давно убрал линейку, Гилберт в накатившей панике лихорадочно думал, как прекратить этот глупый фарс:       - Хватит! Да что вы вообще творите?! - прошипел он, в отчаянии зажимая тому рот, - Замолчите наконец! - Александр же, прекратив концерт, издевательски захохотал, а после, с удивительной для его хрупкости силой сжав запястье гувернёра, оторвал его руку от своего лица.       - Чего вы добиваетесь?! - раздражённо выдавил сквозь зубы Гилберт, - Не хотите, чтобы я преподавал у вас - так ступайте и нажалуйтесь на меня своему батюшке! Я буду счастлив избавиться от подобной участи... ваше благородие, - последнее он иронично выделил, давая мальчишке понять, что думает о соответствии сего обращения относительно его персоны.       Александр же, недобро сузив акварельные глаза, прошептал с ядовито-сладкой усмешкой:       - Вы совершили ошибку, посмев поднять на меня руку, герр... Но на сей раз я вас прощаю. Только вот вам тоже придётся усвоить одну вещь, мой дорогой наставник... - он крепче сжал его запястье в своих пальцах, - Вы здесь никто - всего лишь приезжий гувернёр не самого высокого происхождения. Стоит мне только заикнуться о том, что вы дозволили себе в отношении меня насилие или, того хуже, непотребство... - тут Гилберт охнул, выдёргивая руку, по которой мгновение назад прошёлся влажный язык юноши, - ...И ваша жизнь превратится в кошмар. Вас больше не примут ни в одном приличном доме не только в России, но и на родине, если и вовсе не вышлют куда-нибудь без права возвращения. И если мой отец не пристрелит вас раньше, чем вы успеете добраться до границы. Надеюсь, герр, теперь мы друг друга поняли, - с этими словами он вышел из класса, попутно одёргивая вниз помятые рукава.