Гувернёр

      Захлопнув за собой дверь собственных покоев, Гилберт в совершенном оглушении сполз по ней вниз, закрывая горящее от ярости, ужаса и ещё не прошедшего стыда лицо руками:       “Бог мой... что же теперь делать?.. Как такое вообще могло произойти?! Это же просто бред... Я что - сплю?..” - безуспешно молотя себя руками по голове и обжигая щипками кожу, он раз за разом с содроганием удостоверялся, что всё происходящее с ним безумие - вовсе не шутка, и не хмельной морок, а страшная, отвратительная реальность.       “Чего этот мелкий нахал от меня хочет?! Чтобы я пустил учение на самотёк и предоставил ему развлекаться в своё удовольствие?.. Очень похоже. Иначе, за что он меня так изводит?! И... - обречённо застонав, Гилберт снял очки и уткнулся лицом в колени, - ...И это только первое занятие. Которое, к слову, толком так и не состоялось. Что же станется дальше?..” - посидев так ещё немного и бесплодно поразмышляв о сложившемся своём плачевном положении, он устало поднялся на ноги. Ладонь, в месте, где её коснулся язык Александра, горела, точно от лёгкого ожога. Избавиться от этого раздражающего ощущения не помогли даже многочисленные омовения в тазу, повергая бедного Гилберта в ещё большее смятение.       В надежде, что степенные рассуждения Вольтера помогут ему успокоиться и взять себя в руки, он сел за книгу, со временем увлекшись так, что в последствии даже отказался от приглашения лакея его к ужину.       “Нет уж, пусть этот бесстыжий распутник ужинает один, - мстительно подумал Гилберт, чувствуя, как вновь разгорается внутри улегшаяся было ярость, - поделом”.       Спать он лёг позже обычного, мрачно думая, что завтра его ожидает очередная мучительная борьба с упрямым господским сыном в стремлении сделать из того достойного человека. Но идти на поводу у этого подлеца он отнюдь не собирался и для себя решил, что будет сопротивляться до последнего.

***

      А тем временем, сошедший вниз лакей сообщил стоявшему у тёмного окна столовой Александру, что герр Хофманн отказался спуститься к ужину по причине лёгкого недомогания и крайней усталости.       “Усталости! Как же...”, - с угрюмой досадой фыркнул про себя Орлов, после чего ответил выжидательно смотревшему на него слуге: - Я понял, Митрофан, ступай. Передай на кухню Татьяне, что я тоже не голоден, пусть не трудится. Maman et papa, скорее всего, останутся у Платовых до утра, - тот, обеспокоенно покосившись на юношу, кивнул, отвесил лёгкий поклон и удалился. А Сашка, накинув альмавиву [1] прямо на рубашку, позвал из дальних комнат свою любимицу Чару - русскую псовую борзую ослепительно-белого цвета, после чего выскользнул с ней из дома в заснеженный сад - трескучий от вечернего мороза. Собака тут же стала радостно носиться по посыпанным солью дорожкам, после чего с разбегу запрыгнула в сугроб, и, восторженно повизгивая, принялась в нём возиться, изредка вопросительно поглядывая на своего хозяина, призывно лая и не понимая, отчего тот по обыкновению не разделяет её эйфории. А Сашка, спрятав мгновенно озябшие руки под тёплой накидкой, брёл вокруг дома, словно в воду опущенный: он чувствовал себя конченым идиотом после произошедшего сегодня в учебном классе. И не знал, отчего вынудил Гилберта дойти до рукоприкладства, тем самым унизив его и себя самого. Отчего давеча так бесстыже и настырно себя вёл, словно один из тех развратных артельщиков, что в петербуржских банях продают себя за деньги. Ведь не могло же это быть тем самым, о чём некогда рассказывал ему Мишка Платов, наслушавшийся подобных историй от своих лицейских друзей - противоестественной любовью, влечением к себе подобным, которое в цивилизованном западном мире почитали за расстройство ума и преступление, а в Империи - следствием морального разложения. Миша говорил о мальчике из Царскосельского, которого выгнали незадолго до выпуска, потому что он, якобы, развращал других учеников. Его вместе с двумя товарищами застукали за занятием “греческой любовью”. Упомянутые “товарищи” сбежали, а вот мальчика, да к тому же, игравшего для друзей роль “подстилки”, наказали по всем статьям.       Тогда Саша просто посмеялся вместе с другом над скабрезной байкой, но теперь, чувствуя, как душа рвётся на куски, а голова в присутствии молодого австрийца становится что чурка дубовая, безумел от страха и незнакомого ему прежде сладкого, щемящего томления. Стало быть, он сходит с ума... Даже сейчас, после того, как его запястья горели огнём от карательной линейки, он - раз за разом воскрешая в памяти ощущение тёплых ладоней и смутно-сладостного аромата, исходящего от Гилберта, точно от засушенного меж страниц старой книги цветка, - не мог не хотеть ощутить их вновь на себе и одновременно боялся подумать о том, что с ним сталось бы, спустись Хофманн сегодня к ужину. Возможно, его рассудок снова отключился бы, и он выкинул ещё один нелепый фортель, повергнув в ужас всех присутствующих, о чём немедленно стало бы известно Григорию Илларионовичу по прибытию. И вот тогда-то ему точно было бы несдобровать. Отец и так в последние годы вёл себя с ним холоднее обычного, хотя Саша был уверен, что внешне предстаёт перед обществом идеальным сыном и прилежным учеником, пусть и терпеть не мог быть ни тем, ни другим. Он не дрессированная собака, чтобы подавать лапу по первому требованию всякому, кто пожелает того. По этой же причине он редко появлялся в свете и на балах, хотя Наталья Дмитриевна не оставляла надежды сосватать его какой-нибудь “прелестной голубке” из числа дочерей её знакомых матрон. Он знал, что Оленька Голицына - младшая в княжеской семье, давно вздыхает по нему, а у Натальи Дмитриевны “сердце разрывается смотреть на это”, но тем не менее упорно отказывался от посещения их дома, ссылаясь на загруженность учёбой и отсутствие интереса к браку, “покуда сам ещё ребёнок”. На что Орлов-старший понимающе хмыкал и подкручивал усы, а мать разочарованно вздыхала и писала Голицыным, что “следует подождать ещё какое-то время, malheureusement [2]”. Он давно уже не помнил, когда был для своей семьи просто сыном, а не выгодным вложением и "тем, кому можно будет передать свои полномочия" . И если в Наталье Дмитриевне он ещё порой узнавал безотчётно любящую его мать, то Григорий Илларионович, практически всё своё время проводивший на службе при дворе и на балах с женой, уже стал ему практически чужим - кем-то, кто намерен слепить из него блестящего по меркам высшего общества человека, но не более того. Всё остальное Орлова-старшего словно бы и не интересовало. И из-за этого Саша порой чувствовал себя приёмышем в собственной семье и утешался тем, что у него всегда была собака и иногда - мать.       Обходя особняк по второму кругу, он, осторожно потирая под плащом ноющие запястья, остановился, чтобы приласкать подлетевшую к нему довольную и мокрую от снега Чару, после чего, подняв взгляд наверх, внезапно понял, что находится неподалёку от окон Гилберта.       Снедаемый меланхоличной жаждой, он прошёл чуть вперёд и обнаружил, что в комнате гувернёра горит слабый свет - должно быть, всего пара свечей в канделябре на столе.       "Интересно, чем он занят?", - тоскливо подумал Саша, свистом подзывая собаку и собираясь возвратиться в тепло особняка, когда заметил скользнувшую в окне тень: кто-то шевельнулся совсем рядом с портьерой, и Саша испуганно дёрнулся и поспешил уйти, настигнутый стыдливым чувством разоблачения.       Он не знал, чего желает сильнее - остаться незамеченным или чтобы Гилберт лишний раз увидел его, и, быть может, немного смягчился. Он решил, что завтра будет образцовым учеником для Хофманна, как бы ни рвался табун его необузданных страстей наружу, и как бы ни хотелось ему выцарапать Гилберта - того самого: яростного, пульсирующего жизнью, точно открытая рана, которого ему довелось увидеть сегодня - из его лицемерной скорлупы... Он не позволит себе ничего "лишнего" и "вопиющего" , если не хочет ухода австрийского гувернёра.       А он не хочет.       - Идём, Чара, - позвал он, и, хрустя снегом под каблуками, медленно зашагал сквозь ночь к залитому золотыми огнями парадному входу.