Гувернёр

      Новое утро на новом месте подарило Гилберту новую же порцию неловкости и смятения. Всю ночь напролет ему не давали покоя дурные сны, в отличие от прошлого раза - более оформленные и наполненные вполне конкретными образами. Руки, обнимавшие его, были руками, несомненно, Саши, жар его обнаженного тела грел Гилберта и разжигал страсть, о которой тот наяву и помыслить бы не смог. Вдобавок, Александр во снах стонал еще более похабно и неприкрыто, чем накануне, издеваясь над смятенным гувернёром.       «Да что же это?.. – Хофманн, проснувшись, всё никак не мог выровнять дыхание, чувствуя мерзко липнущую к телу пропитанную потом рубашку. Какое-то время он даже не мог соображать, глядя в потолок застывшим, бессмысленным взором, - Господи помилуй... Хоть к священнику иди… - осознав наконец себя на этом свете, он медленно сел на постели, - Наваждение, не иначе. И это приснилось мне? Мне?! А вдруг я болен?».       Гилберт, разумеется, неплохо разбирался в античной культуре и знал о тех особых отношениях, что царили в древние времена между многими мужчинами, но чтобы сейчас такое считалось пристойным?! И чтобы он заметил подобную склонность за собою?! Да это же абсурд!       «Нет, конечно же, со мной всё в порядке, это негодный Орлов своими кривляньями и дурными выходками сбил меня с толку, вот мой бедный разум и попытался переварить это безобразие», - открестился про себя Гилберт, с силой проводя ладонями по лицу, после зарываясь во всклокоченные волосы в стремлении окончательно избавиться от опасной паутины минувшего сна. Ему следует быть более осторожным в своих проявлениях и ни за что не поощрять этого мелкого развратника на непристойные выходки, подобные той, что случилась вчера. Гилберт знал, что ему ни за что не поверят, случись что. Если, конечно, принимая его на работу, граф не умолчал о некоторых существенных деталях...       Что же готовит ему грядущий день? Гилберт пообещал себе во что бы то ни стало не выходить из себя, что бы ни вытворил этот паршивец, а он, несомненно, продолжит пытаться превратить его жизнь в ад, в том у австрийца не было ни малейших сомнений.       «Ну нет, я не потеряю лица и слабости своей более не выкажу!» - решительно твердил он себе, одеваясь, однако душа была полна тягостных предчувствий.       Спускаясь по лестнице к завтраку, гувернёр старался придать лицу невозмутимое выражение и надеялся, что преуспел в этом. Он питал искренние чаяния, что чета Орловых вернулась домой к завтраку, так как при родителях юный барчонок не решился бы шкодить, но его надежды не оправдались. В обеденной зале за столом, в одиночестве уже сидел Саша.       Гилберту показалось, что юноша был крайне задумчив и даже серьёзен. Он как будто решал про себя какую-то сложную задачу. Но вот он повернул голову в сторону гувернёра, и лицо его приняло обычное иронично-плутоватое выражение:       - А, учитель Хофманн! С добрым утром! Как вам спалось?       - С добрым утром, Александр Григорьевич. Благодарю вас, прекрасно, - Гилберт постарался ответить со всей возможной степенностью, но сердце его почему-то предательски дрогнуло, пока он шел к столу.       Вопреки тревогам и опасениям Хофманна, завтрак прошёл совершенно безобидно, более того, Саша вообще не нарушил молчания до конца трапезы. Когда же, окончив есть, он собирался выйти из-за стола, Гилберт строго спросил его:       - Куда вы направляетесь?       - А… На псарню, я думал… - он запнулся, как будто был удивлён, что наставник вообще к нему обратился.       - Не думаю, что вы успеете. Через пятнадцать минут жду вас в кабинете, мы продолжим заниматься французским с того, на чём закончили.       - С того, на чём закончили? – прозвучал ехидный вопрос.       Гилберт тут же понял, какую двусмысленную глупость сболтнул – он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо и замер в ожидании очередной насмешки, но Александр, явно собиравшийся съязвить, вдруг тряхнул головой, словно бы осаживая себя, а после спокойно улыбнулся и сказал:       - Конечно, учитель, как скажете. Но сперва я все же отойду ненадолго.       С этими словами он быстро вышел из залы.       Сашка скорым шагом направлялся к псарне. «Вот дрянь, - бранился он мысленно, - опять чуть не испортил всё!»       Войдя на псарню, он огляделся – ему просто необходимо было повидать Чару. Порой ему казалось, что лишь любимая борзая принимает его, как есть: по крайней мере, её верная собачья душа не имела на его счёт никаких завышенных ожиданий.       Собака уже была тут как тут – радостно тыкалась носом в хозяйские ноги, а когда графский сын присел, чтоб обнять её, принялась увлечённо лизать его в лицо.       - Эх, Чара… - доверительно прошептал Саша, обнимая питомицу за шелковистую шею, - Где ж выдержки мне взять? Ведь сам он подставляется всё время...       Борзая ответила ему долгим вкрадчивым взглядом и повела ушами.       - Правильно. Раз решил не дерзить ему – не буду, - юноша потрепал Чару по холке, - Извини, я даже угощения тебе не взял...       Проведя в обществе верной подруги необходимые ему несколько минут, он направился обратно в дом. Двигаясь более медленным шагом, юноша жалел, что не набросил на плечи хотя бы плаща – становилось зябко на зимнем ветру.       Памятуя прошлый опыт, Саша зашёл сначала в свои покои – одеться по форме. Сегодня всё должно быть идеально. В коридоре же перед дверью кабинета он остановился на несколько секунд, глубоко вздохнул и, отворив дверь, шагнул внутрь.       Гилберт уже ждал его, сидя за своим столом и, глядя в очередной пухленький томик с французским текстом, что-то время от времени помечал у себя в тетради.       “Наверняка, выискивает предложения, которые невозможно извратить”, - с беззлобным ехидством подумал Саша, опершись спиной о косяк.       Вероятно, почувствовав чьё-то присутствие, Гилберт поднял взгляд от хрупких страниц и удивлённо посмотрел на застывшего в дверях подопечного.       Тут Саша сообразил, что всё это время беззастенчиво разглядывал Хофманна, и, чувствуя прилив непрошенного стыда, выпалил:       - Я готов!.. герр.       - Ах... - спохватился тот, поспешно вставая, - Я что-то увлёкся, простите. Я приготовил для вас всё необходимое, ваше благородие. Сегодня будет сочинение.       - Сочинение?! - изумлённо вскинулся Сашка, - На французском?! Но я никогда не писал таких!       - Понимаю, - устало кивнул Гилберт, - Исходя из прошлого раза, я понял, что вы, возможно, имеете довольно сносный словарный запас, хотя и не факт. Одна строчка ещё не показатель. Я также хотел бы выяснить ваши умения к построению сложных предложений и рассуждению на абстрактные темы в связи с использованием соответствующих терминов. Вы же не думаете, что во французском обществе можно обойтись лишь употреблением рядовых понятий, n'est-ce pas vrai?[1]       - Non, monsieur...[2] - обречённо вздохнул Александр, плюхаясь на стул и с неохотой придвигая к себе бумагу с чернильницей. - А на какую тему будет сочинение?       - “Гуманистический пафос «Илиады»: осуждение войны и её жестокости”, - ответил Гилберт, - Вы ведь знакомы с творчеством Гомера?       - Ну... немного, - Александр судорожно попытался припомнить, насколько его слова соответствуют истине. Да, будучи совсем ребёнком он, несомненно, читал “Илиаду” - затрёпанный томик Гомера по сей день пылился в где-то недрах отцовской библиотеки. Но с тех пор минуло уж столько лет...       - Прекрасно, - подытожил Гилберт, - порассуждайте немного на эту тему. Разумеется, язык текста должен быть французский. Одного листа вполне достаточно. Но, если получится больше, ничего страшного.       - Да... - озадаченно протянул Саша, думая, насколько крепко влип. Он слишком долго не открывал французских книг и не разговаривал на этом языке, чтобы сходу вернуть былой уровень. В детстве у него была гувернантка Мадлен из Марселя, которая говорила с ним исключительно на своём языке и очень редко - на русском. Кажется, тогда он преуспел в освоении чуждого ему наречия. Вероятно, в том числе потому, что Мадлен была очень ласковой и весёлой, с ней никогда не бывало скучно. Спустя несколько лет - ему на тот момент уже исполнилось семь, - она вышла замуж и уехала.       С тех пор, ему если и случалось заниматься французским - то лишь по романам, выписанным матушкой прямиком из Парижа. Но надолго это не растянулось - из-за специфических вкусов графини: сентиментальные сюжеты и высокопарный слог явно были не тем, что могло бы прельстить Александра. В отцовской библиотеке он смог найти для себя куда больше интересного, но Григорий Илларионович не шибко интересовался французской литературой.       Посему теперь, когда встала необходимость блеснуть своими знаниями, Сашка не был столь уверен, что ему по силам не ударить в грязь лицом перед тем, кто интересовал его с каждым днём всё сильнее. Но, деваться некуда: подумав с пару минут, юноша нерешительно взял перо и принялся за сочинение, озадаченно хмурясь.       Гилберт же, исподтишка наблюдая за процессом из-за своего стола, пытался дочитать давеча так увлекшего его Вольтера, но спустя несколько минут понял, что это бесполезно, и книга служит ему более удачным прикрытием, нежели источником познаний. Рядом с Александром он совершенно не мог сосредоточиться: мальчишка - даже пребывая в тишайшем состоянии делания, - будто мигал, подобно фонарю перетягивая всё внимание целиком и полностью на себя.       Скрипело перо, выводя на бумаге бесконечные строки; мерный звук дыхания школяра и его собственного нарушали звенящую кабинетную тишину. Бледный свет декабрьского утра падал на русые прядки Сашиных волос, свесившиеся на глаза юноше. Не случись того, что случилось ранее, Гилберт бы ни за что не смог поверить, что этот мирный ангел, это прекрасное дитя способно на грубые и непристойные выходки.       “Воистину, внешность обманчива”, - на мгновение оторвавшись от созерцания ученика, Гилберт перевернул страницу.       Самого его, помимо волнения известного свойства, точило непонятное, мерзкое чувство вины и отвращение к самому себе: он не должен был поднимать руку на этого мальчика. Хоть сейчас тот и ведёт себя как шёлковый, но всё же... Что бы тот ни вытворил, он всего лишь ребёнок. Гилберт понимал, что каждый такой акт насилия над живым созданием лишь ожесточает оное, ещё сильнее чем прежде вынуждая закрыться от мира и других людей. Он не хотел такого исхода для Александра, его цели были совершенно противоположными. Ему ли было не знать всю унизительность и болезненность телесных наказаний - ведь он поклялся себе никогда не становиться таким, как его отец... поклялся... и, что в итоге? Первое, что он предпринял, дабы сломить сопротивление - отхлестал сорванца по рукам.       “Verdammt... Больше никогда... Неудивительно, что “учитель” в его устах в мой адрес звучит, как жестокая насмешка: при таких методах я всего лишь самозванец”, - из глубин самобичевания его вернул голос Саши - чуть охрипший после долгого молчания:       - Я закончил.       - А? - Гилберт, опустив книгу, рассеянно уставился на Орлова.       - Я закончил. Сочинение, - повторил Александр, для пущей убедительности помахав в воздухе высыхающим листом. Он явно заметил сегодняшнюю несобранность австрийца, и, судя по вопросительному взгляду, гадал, в чём же дело.       - Ясно, - мгновенно придя в себя, Хофманн поднялся и, взяв сочинение, с опаской взглянул на текст.       Почерк Саши нельзя было назвать идеальным, но читаемым - вполне: подобно его характеру, буквы ершились острыми колючками угловатых прописных петель и озорно скакали по бумаге, создавая впечатление лёгкой волнообразной ряби, что было удивительно плавно и живо на вид одновременно.       Дочитав сочинение до конца и не обнаружив ни единой шпильки в свой адрес, Гилберт с облегчением вздохнул и проронил:       - Неплохо, ваше благородие. Кое-где есть временные ошибки и подмена понятий, но это некритично. Весьма хороший результат, - и не смог сдержать лёгкой улыбки, видя, как просиял юный барин, затем поспешно состроив скучающую мину, которую Гилберт воспринял почти с сожалением. Всё же, улыбка у этого мальчика была обворожительной.       - Думаю, на этом мы сможем закончить сегодня, - сказал Гилберт, и, заметив, как нетерпеливо завозился Орлов, добавил: - Но, прежде, давайте разберём ваши ошибки...

***

      Как Гилберт и предполагал, едва работа была завершена, барчонка будто ветром сдуло. Почувствовав - помимо лёгкого сожаления, что его педагогические способности оставляют желать лучшего, - ещё и облегчение, австриец снял очки и потёр уставшие глаза: наконец-то он может расслабиться и перестать высматривать в каждом жесте Орлова-младшего готовность сделать ему очередную пакость. Хоть мальчик и умён, и находчив, но работы над его моральным обликом по-прежнему непочатый край.       “Возможно, я слишком многого от него требую... - отнеся учебные материалы в свою комнату и зажав Вольтера под мышкой, Гилберт спустился вниз, направляясь в библиотеку, - Ведь ему всего шестнадцать...”, - внезапно, он услыхал звонкий Сашин голос за одной из массивных двухстворчатых дверей, и, остановившись, прислушался. Да, ему не послышалось - лязг клинковой стали. Чей-то грубый басовитый возглас, а следом хорошо знакомые воинственные интонации, смех...       Поддавшись острому любопытству, Гилберт приблизился, и, осторожно нажав на одну из створок, приоткрыл вовнутрь. Та, хвала небесам, не заскрипела, и в образовавшемся проёме он смог разглядеть незнакомого мужчину - высокого и худого, но, несомненно, ловкого и сильного. Рукою в кожаной перчатке с зажатой в ней саблей, он стремительно наступал на Александра, который, спустя пару секунд отразив удар и изящно увернувшись от свистнувшего у него над головой лезвия, перехватил инициативу, и теперь уже учителю пришлось защищаться от его юркой, коварной атаки.       Гилберт закусил губу, вдруг занервничав. Ему показалась небезопасной подобная затея - тренироваться с настоящим оружием, когда на то не было жизненно важной необходимости. Ему - человеку исключительно мирному и лишённому всяческой воинственности, был непонятен подобный риск.       В следующее мгновение он понял, что лезвие сабли на полной скорости вот-вот вонзится в бок мальчика, а его противник и не думает останавливаться. В ужасе, он охнул, что есть силы вцепляясь в дверной косяк.       Саша резко мотнул головой в сторону двери и, в последний момент спохватившись, отбил атаку ногой, падая. Сабля с громким звоном отлетела по паркету на другой конец залы.       - Что такое?! Сколько раз я просил не ловить ворон во время боя! - его учитель, явно испугавшись не меньше Гилберта, поспешно приблизился к Александру, - Ваше благородие, вы не ранены?! Я не ожидал, что вы пропустите такой пустяковый...       - Н-нет... - пытаясь отдышаться, прошептал Саша, то и дело косясь в сторону приоткрытой двери и чувствуя жгучую боль в колене, - Всё нормально. Я... я в порядке...       Австриец поспешно вылетел в холл, надел свой плащ и, замотав горло тёплым шарфом, выскользнул на улицу.       “Поздравляю, Гилберт, ты только что чуть не прикончил своего подопечного просто раскрыв рот! Чёрт!!!” - сделав нервный круг по трескучему от мороза саду, Хофманн в изнеможении от пережитого потрясения опустился на обледенелую скамью, всё ещё машинально прижимая к себе томик Вольтера. Он молился о том, чтобы мальчик не пострадал, и чтобы не понял, кто стоял на тот момент за дверью.       Через некоторое время его всё же слегка подотпустило: декабрьская свежесть действовала отрезвляюще, падал лёгкий снежок и спустя полчаса Гилберт почувствовал, что не просто успокоился, но ещё чуть-чуть, и есть риск переборщить - до такой степени закоченели конечности.       С неохотой захлопнув книгу, он решил продолжить чтение уже дома в надежде, что в библиотеке его не сразу найдут.       Однако, покоя ему не дали: через несколько минут уединения в комнату, громко цокая когтями, вошла громадная белая борзая, и Гилберт, не ожидавший такого поворота событий, едва не подпрыгнул от испуга на своём диване. Он всегда побаивался собак, а такие огромные и вовсе вызывали в нём ступор, сродни полуобморочному состоянию.       Пришелица же, нимало не смущаясь его присутствием, прошествовала ближе к горящему камину и улеглась на расстеленный перед ним коврик, а ещё через какое-то время и вовсе перекочевала на диван к Гилберту - свернувшись клубком рядышком с изумлённым гувернёром.       Убедившись, что борзая задремала, австриец было расслабился, когда за дверьми библиотеки раздалось знакомое: “Чара!”. Молодой человек вымученно закатил глаза, но дверь неумолимо скрипнула и по мраморным плитам зазвенели лёгкие шаги.       - О, герр, вы тут! А я... - тут Орлов осёкся, заметив свою любимицу рядом с гувернёром, - Бог ты мой, Чара! Ты чего не отзываешься?! Я уж было решил, что Митрофан забыл тебя впустить обратно! - и, как-то странно взглянув на недовольно косившегося в его сторону Хофманна, Саша потрепал собаку по холке, получил примирительный мазок языком в нос и негромко заметил:       - Первый раз вижу, чтобы она к кому-то подходила настолько близко.       - Неужели? - проронил Гилберт, всё ещё надеясь, что его оставят в покое - больше от волнения, чем от равнодушия, поскольку взгляд, который на него бросил Александр, был подозрительно хитрым, заставив напрячься каждую мышцу.       - Да. Она признаёт только меня, - ему показалось, что в тоне Саши на мгновение промелькнула едва уловимая гордость, - Даже мой дражайший батюшка не смог завоевать её расположения.       - Вот как... - в замешательстве, Гилберт закрыл книгу, - Она спокойная?       - Да, - Сашка беспечно мотнул головой, - Несмотря на охотничью породу, Чара очень дружелюбная. Думаю, вы ей понравились, раз она даже легла рядом.       - Я польщён, - хмыкнул Гилберт, тайком пытаясь скрыть овладевающую им всё сильнее с каждой минутой неловкость. - У моего отца когда-то жил оставшийся от матери бассет, но как-то подхватил бешенство и помер.       “А предварительно едва не загрыз меня”.       - Любите собак? - поинтересовался юноша.       - Не очень, - признался Гилберт, - я в принципе к живности равнодушен.       - К фехтованию не равнодушны.       - Да... - протянул было Хофманн, после чего, опомнившись, в панике уставился на приобретшее во мгновенье ока лисье выражение лицо Александра. - ...Да, вообще-то, тоже, - сделав над собой усилие, закончил он.       - Да ну? А зачем тогда подглядывали? - хмыкнул тот, усердно начёсывая борзую за ухом.       - Я не...       - Я слышал ваш крик.       - Но я же...       - И, между прочим, остался ранен.       - Ранен?! - Гилберт напрягся, невольно зашарив взглядом по барчонку, ища место предполагаемого ранения. - Надеюсь, вы это не серьёзно?!       - Кто знает... - протянул Сашка, с подозрительной неуклюжестью поднимаясь с пола и направляясь к выходу из книгохранилища.       - Это нога? - требовательно спросил Гилберт ему в спину.       - Что? - переспросил тот, оборачиваясь.       - Вы ранены. В ногу?       - Не знаю. Не могу быть уверенным, - пожал плечами юноша. Гилберт заскрипел зубами, начиная злиться. Мальчишка явно нарывался.       - Садитесь, - вставая, приказал он.       - Что? - Александр поднял брови, удивлённый подобной наглостью. Всё же, он стоял выше Гилберта по происхождению, и за непочтительное поведение мог его отослать, пожаловавшись отцу.       Но гувернёр, похоже, не собирался больше вести с ним словесных баталий. Вместо этого он молча подошёл и за руку потянул Орлова к дивану. Чара заворчала, заметив столь бесцеремонное посягательство на хозяина, а Саша, поразмыслив долю секунды, позволил себя увлечь, украдкой сделав успокаивающий знак собаке. Ему стало интересно, что последует за этим. К тому же, прикосновение Гилберта подействовало на него странным образом: перед глазами заплясали искры, а дыхание перехватило. Он даже дёрнулся слегка, ощутив горячую руку на своём запястье.       Послушно сев на диван рядом с Чарой, Саша с бешено колотящимся сердцем наблюдал, как Гилберт, опустившись на одно колено, методично расстёгивает пуговицы его панталон у лодыжки.       - П-подожд... что вы делаете?! - он попытался остановить его, но австриец, убрав его руки, промолвил:       - Я должен убедиться, что вы не ранены. Я ответственен за вас.       - Не ранен! - запротестовал Сашка, пытаясь застегнуть штанину обратно, - Я солгал!       - Тогда почему вы не дадите мне убедиться самому? - мягко улыбнувшись, спросил Гилберт, и, заметив промелькнувшую на лице барчонка панику, понял, что загнал его в угол.       - Вы... вы думаете... эт-то нормально? - наконец, после пары молчаливых, напряжённых секунд, затравленно выдавил Саша, всё ещё согнувшись пополам и обняв руками собственные ноги.       - Что “нормально”? - не понял Хофманн, думая, что вся эта ситуация медленно, но верно превращается в идиотский фарс.       - Что вы - вот так - в доме моих родителей, раздеваете меня, хотя я против? - подобный аргумент ударил его по голове будто обухом, и на мгновение Гилберт смешался под волной обрушившейся на него растерянности. Но, вовремя вспомнив, что этот гадёныш - манипулятор, каких поискать, мстительно осклабился в ответ на Сашин пытливый взгляд:       - А вы думаете, что нет? Особенно... - понизив голос, продолжил он с тонкой усмешкой, видя, как стремительно проступает предательский румянец на точёных скулах, - ...после того, как намедни сами исходили намёками в мой адрес. Кажется, тогда вы были совсем не против... - и он ещё раз резко дёрнул за штанину, сбрасывая-таки ослабевшие Сашины руки прочь. - Сидите тихо, ваше благородие, я не хотел бы, чтобы остаток жизни вы провели, прискакивая гусаком.       - Н-но...       - Довольно, - наконец, он добрался до последней пуговки у колена, и, задрав чёрную штанину наверх, услышал болезненный стон у себя над ухом. В голове зашумело от вида выступившей крови, но Гилберт, глубоко вздохнув, успокоился: всё было не так страшно, как он себе навоображал. На Сашиной ноге, под коленом, красовался безобразный, но неглубокий порез - явно полученный вскользь лезвием в момент удара и украшенный, вдобавок, огромным набухающим синяком. Но даже это оставить без внимания он не мог - если в рану попадёт инфекция, то всё может закончиться плачевно.       - Слава богу, ничего страшного, - пробормотал Хофманн, и, игнорируя раздосадованный взгляд Орлова, сказал: - Подождите меня здесь, я сейчас вернусь. Это нужно обработать.       - Гилберт... - начал было Саша, но, спохватившись, поправился: - Герр Хофманн, я сам виноват: я упросил учителя биться на настоящем оружии. Если отец узнает, что я брал сабли, он...       - Я ничего не скажу графу, - Гилберт остановился и посмотрел на напряжённо застывшего юнца, - но вы должны пообещать мне, что более не подвергнете себя такой опасности. Это было крайне неразумно с вашей стороны, Александр. Вы же помните, что вы - единственный ребёнок в семье? - он не понял, почему, но в этот момент выражение лица юноши едва уловимо изменилось, и на нём проступило что-то сродни обиде и злости. Это произошло так быстро, что гувернёр так и застыл, не зная, что предпринять.       - Да, я помню, - отвернувшись, Саша уставился на мирно потрескивающее каминное пламя. Плавный, прежде льющийся, точно родник голос, внезапно зазвенел по-стальному холодно. - Ступайте, учитель. Я подожду.       Мысленно недоумевая, на какую больную мозоль наступил в этот раз, Хофманн вышел прочь и направился к прислуге, чтобы выяснить, где можно достать аптечку.       Он был почти уверен, что когда вернётся, то не увидит своего подопечного на месте. Но, каково же было его удивление, когда Саша обнаружился всё на том же диване, и даже, кажется, в той же самой позе: он сидел рядом с Чарой, подогнув здоровую ногу под себя и безотрывно смотрел в огонь. От всей его фигуры веяло такой душераздирающей угнетённостью, что у Гилберта на сердце вконец стало скверно.       Намеренно откашлявшись, чтобы дать знать о своём появлении заранее, он открыл дверь шире и, пройдя в книгохранилище, сел на диван рядом с обнявшим одной рукой борзую Сашей. Молча обхватив руками травмированную ногу юноши, положил себе на колени.       - Вы слишком нянчитесь со мною, герр, - вдруг нервно и как-то слегка недовольно хмыкнул Орлов-младший, невнимательно почёсывая собаку под подбородком, а на деле же явно думая о чём-то своём, - Это всего лишь царапина. Если бы такие повреждения действительно могли причинить мне вред, я бы не дожил до нынешнего дня.       - Это не важно, ваше благородие, - ответил Гилберт, смачивая марлевый тампон йодом и под аккомпанемент шипения Сашки принимаясь обрабатывать порез, - До тех пор, пока вы под моей опекой, я буду обращать внимание на всё, что может вам навредить.       - Х... Вот как. Всё ясно, - хмыкнул тот - как показалось Гилберту, слегка презрительно.       - Что случилось, ваше благородие? - решился Гилберт, плотно забинтовывая ногу воспитанника. - Вы непривычно мрачны.       - ...Ничего, - после секундной заминки отозвался Саша, - ваш окаянный йод сжёг мне всю ногу.       - Зато в следующий раз вы, быть может, лишний раз подумаете, прежде чем разыгрывать из себя корсара с шашкой наголо.       - Эй, вообще-то, я пропустил удар из-за вас! - возмутился Александр, поспешно застёгивая штанину. - Коли бы вы не подглядывали, так ничего и не приключилось бы!       - Я не подглядывал! - возмутился Гилберт. - Я всего лишь шёл мимо, услышал крики и заглянул. Ваша безопасность входит в мои обязанности...       - Довольно! - досадливо вздохнув, обрубил Саша, поднялся и, прихрамывая, зашагал к выходу из библиотеки. - Мне надоели эти бабьи нежности! Опасны для меня тут только вы, герр Хофманн. Если спросят - я буду у себя, - хлопнула дверь, оставляя взбудораженного и недоумевающего Гилберта один на один с так толком и не открытым Вольтером. Даже борзая, разбуженная резким исчезновением молодого графа, сбежала, вероятно, отправившись вдогонку за хозяином.       - Unsinn! [3] - выругался вполголоса Гилберт, раздражённо вылетая наружу и гадая, какой индюшачьей требухой набита голова его воспитанника. - И о чём он только думает?! Я в его возрасте таким самодуром не был... - запершись в своей комнате, остаток дня он провёл за подбором материала к завтрашнему занятию, намереваясь устроить зарвавшемуся барчонку настоящий мозговой штурм, а под вечер заглянувший к нему Митрофан сообщил, что барин с барыней, наконец-то, вернулись домой.       - Да не одни, а с знатными гостями-с... - многозначительно, дабы иноземный гувернёр совершенно точно понял всю важность ситуации, поведал ему лакей, - Господа Платовы: Иван Матвеевич, Анна Дмитриевна и их сын Михаил Иванович. Барин велел вам спуститься в голубую гостиную, уж давненько все там собрались.       Тяжело вздохнув, Гилберт кивнул, пытаясь смириться с тем, что его замечательный план лечь сегодня пораньше с треском провалился. Он чувствовал себя ужасно уставшим: после сегодняшних треволнений, связанных с травмой Александра и длительной бумажной работы голова, казалось, весила целый пуд, а покрасневшие глаза резало от напряжения. Принесла же нелёгкая этих Орловских гостей! Вероятно, графу не терпелось похвастаться перед друзьями новым гувернёром, раз уж он вызвал его. А, возможно... - тут в горле пересохло и Гилберт судорожно сглотнул, - ...граф заметил, что сын прихрамывает, и тому пришлось всё ему рассказать, в том числе и о его - Гилберта, роли во всей этой нелепой истории.       - Хорошо, Митрофан. Доложите хозяину, что я сейчас спущусь.