Гувернёр

      После того, как буквально сбежал из библиотеки, и, доковыляв до собственных покоев, поспешно заперся, Сашка облегчённо выдохнул и повалился на постель.         Рана нещадно щипала под повязкой, отчего немела, казалось, вся остальная нога. Но пуще того мучилось и нарывало его глупое влюблённое сердце, изведавшее недавно на свою беду нежных прикосновений желанных пальцев.        «Было приятно... - закрывая глаза и чувствуя, как горит в смятении лицо, как томительно ноет тело, подумал Саша. - Так приятно, что я чуть не раскрыл себя. Ох, стыд какой бы был, если б он заметил!..» - прижав ладони к пылающим щекам, он рывком перевернулся на живот и накрыл голову тяжёлой холодной подушкой.        Да, Гилберт, определённо, оказался интереснее, нежели он думал - Хофманн не просто забитый книжный червь, каковым мнился на первый взгляд. За минувшие пару дней он успел проявить себя и как диктатор-садист, и как занудный ментор, а сегодня - видя пляшущих в тёмных глазах притягательных чертей, Сашка и вовсе не сразу поверил, что перед ним всё тот же Гилберт, что совсем недавно весь заливался краскою стыда от мимолётно брошенного намёка. Этот Гилберт, похоже, умел соблазнять также легко, как и какой-нибудь бывалый повеса, денно и нощно отирающийся в злачных местах с сомнительной репутацией.        Раз за разом он вспоминал этот взгляд - бархатный и ласковый, но, вместе с тем, опасный таящимся в его глубине коварством и обещанием открытия некой сладостной тайны, если тот, кто смотрит в эти глаза, осмелится зайти дальше.        И он желал зайти дальше. Он проклинал себя за трусость и за упущенный момент. Наверняка, родители вернутся уже сегодня к вечеру, а тогда, в библиотеке, у него бы было достаточно времени, чтобы сорвать поцелуй-другой с мягких, удивительно чувственных в своей живости губ. Но он слишком испугался этой внезапной перемены в Хофманне и оробел, даже не сумев прикинуться невозмутимым. А после этот резонёр со своим треклятым «долгом» заставил едва ли не возненавидеть себя, потому что Саша в очередной раз ощутил себя обузой для окружающих, любое действие которой приносит только беды и разочарование. Вот и теперь он создал герру Хофманну лишь проблемы своим поведением, и Гилберт был так бережен с ним и ласков только потому что обрабатывал рану, а не потому что Саша ему нравился. Нечто подобное он замечал и в Григории Илларионовиче - тот взаимодействовал с ним единственно по воле отцовского долга, а вовсе не из-за желания провести время с сыном. И, как бы ни старался Саша, все его потуги заслужить любовь и уважение родителя разбивались о его несостоятельность, которую maman et papa собственноручно выстроили, заклеймив своё дитя инвалидом - чахлым растением, которое способен убить любой сквозняк, пусть даже в этом заявлении правды было меньше, чем жизни в трупе. Он всей душой ненавидел их за это: если бы не их мания, он бы сейчас, как и его друг детства - Мишка Платов, учился в кавалерийской школе, становясь тем, кем и хотел бы быть - мужчиной, способным защитить своих близких и свою землю, а не изнеженным князьком, тонущим в горах книжек с никому не нужными знаниями. Саша считал, что книги требуются лишь политикам и трусам, поскольку научиться по ним чему-либо, кроме складной речи и умению пудрить мозги окружающим, решительно невозможно.        Поэтому, стремясь наверстать упущенное, усиленно занимался фехтованием и верховой ездой, а также упражнялся в стрельбе. Где-то в глубине души он надеялся, что родители заметят его успехи и перестанут считать ни на что неспособным ничтожеством.        Казалось, он всё учёл, чтобы их не разочаровать, но... появился этот иностранец, и теперь он не знает, что думать и как быть. Он никак не ожидал обнаружить в себе склонность к мужчинам, хотя их недостатка в своей жизни не знал, впрочем, как и в женщинах. Ни те, ни другие сроду не вызывали в нём подобной бури чувств, какую поднял одним своим видом приезжий гувернёр. Скромный, молчаливый и невероятно красивый в своей строгости: тёмные глаза, скрывающие под густым покровом ресниц страстную искру, и пышные кудри, струящиеся вдоль лица, своими чертами, вопреки бледности, заставляющего вспомнить об обольстительных восточных сказках - отголосках иного мира, - такого далёкого, какой может быть лишь равнодушная Луна.        Всё это он вспоминал, лёжа с подушкой на лице и мечтая умереть сейчас, чтобы более не испытывать мук безответности и беспросветности собственного существования. Как никогда ему нужен был чей-нибудь совет, как поступить теперь - когда он стал моральным разложенцем, но не смеющим остановить это, поскольку ничего прекраснее и мучительнее в жизни своей не испытывал.          Так минуло неизвестное количество времени, когда задремавшего было Сашу вырвал из лихорадочного забытья осторожный стук в дверь, а после хорошо знакомый голос лакея доложил:        - Граф и графиня прибыли-с, Александр Григорьевич! И господа Платовы с ними.        «Платовы!» - резко подорвавшись с кровати, он крикнул:       - Я понял! Сейчас буду! - и бросился приводить себя в благопристойный вид. Он надеялся, что его друг тоже присутствует, ведь близятся рождественские каникулы и все учащиеся разъезжаются по домам.        «Быть может, Миша смог бы мне помочь», - оправив на себе фрак и перевязав поровнее платок, он старательно зачесал назад чуть вьющиеся, торчащие волосы. Вот так, теперь он похож на дворянского сына - не вполне готового к приёму гостей, но и не выглядящего, как вышедший из пещеры дикарь. То, что в свете называют «délicieuse négligence».   

*** 

        Как Саша и надеялся, спустившись в гостиную, он увидел семью Платовых в полном составе – Мишка был вместе с родителями.       «Эх, а он как будто стал выше и шире в плечах, - с лёгкой завистью подумал юноша, - военная выправка, идеальная осанка – да, уж точно в кавалерийской школе они не корпят над занудными книжками целыми днями…»        Но он был так рад увидеть старого друга! Спускаясь по лестнице, Саша нарочно пытался двигаться медленнее и степеннее, дабы не выглядеть в глазах собравшихся малым ребёнком, но когда увидел Мишку, ему захотелось броситься к нему бегом с радостным ребячьим возгласом.        Миша Платов увидел Александра первым из уютного общества, разместившегося на стульях у камина и, похоже, тоже еле удержался от того, чтоб броситься ему навстречу.        - Вот и ты, сынок! – Наталья Дмитриевна по обыкновению была чрезвычайно томна и эмоциональна. - Посмотри, кто у нас в гостях, ну не прелесть ли?!        - Да, матушка, мне доложили, - улыбнулся Александр. - Доброго вечера, Иван Матвеевич, Анна Дмитриевна, очень рад вас видеть, - он вежливо поклонился чете Платовых.        - Сашка! Ну что ты, как чужой?! – наконец не удержался Михаил, вставая и порывисто обнимая Сашу. - Иль забыл меня за полгода или сколько мы там не виделись?       - Да что ты? – Сашка, хохоча, обнял того в ответ. - Тебя забудешь!        - Миша! Ты так Сашеньку нам задушишь, - засмеялся Платов-старший. - Мы, Александр Григорьевич, тоже счастливы вас видеть! - он шутливо подмигнул, - Сколько времени прошло с последней встречи... и где же теперь тот шустрый ребёнок? Возмужал ты, Сашенька… н-да… годы летят… - на что в ответ Орлов-младший со смущённой улыбкой лишь наклонил голову.          После того, как все приветствия были сказаны, а правила этикета соблюдены, дамы решили прогуляться по дому до зимней оранжереи, а старшие мужчины расположились у камина, достав трубки и кисеты и намереваясь приятно провести ближайшее время за табачком и разговорами. Не зная, почему, но Саша был уверен, что речь у них пойдет о сыновьях и о Мишиной учёбе. Ему казалось, что после всех восторженных рассказов Платова отец будет мысленно сетовать на мнимую ущербность своего сына, злиться, что тот не делает военной карьеры в отличие от Михаила. Внезапно, Саша разозлился: «Да что, я бы сам не рад стать военным?! Разве ж мне не по силам научиться стрелять? Я и в фехтовании, и в езде верхом, уверен, уж не хуже других буду! Эх, отец, ведь вы же сами меня не пускаете… Нет, поговорю, точно поговорю с ним… Вот как раз после Рождества – хватит маменьке потакать…»       Видимо, Александр застыл в задумчивости, потому что его привёл в чувство лёгкий толчок локтем в бок от Мишки:        - Ты чего ворон считаешь? Хочешь остаться тут и со скуки помереть? – весело прошептал он.        - Да нет, я… а пошли на улицу, охладимся как раз, поговорим? – встрепенулся Сашка.        - Отчего ж нет? Пошли, у меня как раз папироски отличные имеются – приятель один облагодетельствовал, - и молодые люди, смеясь и перешучиваясь, отправились одеваться.        На улице же предвечерние сумерки давно превратились в ночную темень. Только горели тёплыми огоньками зажжённые фонари на подъездной дороге и на аллеях в саду, куда направились друзья. Снег морозно поскрипывал в такт шагам, а дыханье клубилось облачками пара. Саша повёл друга в сторону беседки: хоть долго на морозе и не высидишь, но пока тёплые плащи, подбитые мехом, неплохо согревали.        - Эх, Сашка, давно мы с тобой не виделись, а ты будто и не изменился даже, - они стояли, облокотившись о каменные перила и пытались раскурить обещанные Мишкой пахитосы.        Саше до сего момента курить доводилось лишь однажды, и он старался не выдать своего неумения кашлем. Он осторожно вдохнул горький дым и ответил, усмехаясь:        - Зато ты вон как вымахал! Хороша жизнь-то у вас в школе, поди. Уж не перья там целыми днями стачиваете, а сабли.         - Ха! Жизнь-то наша меня и впрямь устраивает, вот только с нас там не только за фехтование и гарцевание на конях спрашивают, а учат и военной тактике, и географии, и картографии, и языкам всяким, и арифметикой душат, представляешь? – засмеялся Миша.       - Так-таки арифметикой и языками? – с сомнением спросил Сашка.        - Да, только, конечно, всё это знания нужные, ведь чтоб хорошо императору военную службу служить, одной удали маловато.        - Науки науками, - Сашка тряхнул головой, - а я б тоже в кавалерию пошёл... Душно мне здесь, Мишка! Я у матушки как чахлый цветок какой-то.        - Так поговори с отцом, ну? – для Михаила все проблемы решались прямо и просто.        - Да поговорю! – Саша сокрушённо махнул рукой, несколько раздосадованный своей же вспышкой откровенности. – Всё тут, в усадьбе, со мной не так, ещё и…       - Что - «ещё»? – Миша выдохнул облачко горького дыма и с беспокойством взглянул Сашке в лицо.        Тот вздохнул, закрывая глаза, и напомнил себе, что как раз хотел просить у того совета, и, хоть ему и было тягостно говорить вслух о своих странных желаниях даже такому другу, как Мишка, он решился:        - Понимаешь, не даёт покоя мне один человек… Когда мы в одной комнате, меня то в жар, то в холод бросает, я себя вести начинаю неподобающе, как будто это и не я вовсе, а в голову такие мысли лезут!..        - Ого! – воскликнул Миша, в глазах которого зажегся озорной огонёк. - Да ты, я смотрю, наконец заделался ценителем женских прелестей! И кто же она? Из крепостных кто? Так в чем проблема: берёшь, и… - Михаил, многоопытный в этом направлении, показал телодвижениями наглядно, что именно предполагается брать.        - Да нет же! В том-то и дело! - в отчаянии воскликнул Саша. - Это никакая не «она»! - и, спохватившись, шёпотом добавил: - Я, кажется, влюбился в мужчину, Мишка!        Платов секунду ошарашенно глядел на Александра во все глаза, а потом рассмеялся и ударил друга по плечу:        - Сашка… ну ты даёшь! Не шутишь?        Михаил продолжал хохотать, а Саше было совсем не до веселья, его слегка кольнула игла обиды на друга за этот смех.        - Мне совсем не до шуток, - сердито произнёс он, - я не знаю, как поступить, хотел попросить совета у тебя, а ты…        - Да что ты, Саш... ну, не обижайся, я же не со зла это, просто... просто... ну странно: что ж у тебя, девок вокруг нет?        - Есть, нет – какая разница?! Ты ж мне сам рассказывал, помнишь, ну… про знакомца однокашника твоего?..         - А, этого искателя приключений, которого выгнали взашей... Было дело, ну так там всё понятно: женщин поблизости не видать, а кровь кипит. И я пробовал, да, но это всё так, развлечения ради бывает, несерьёзно, но почему бы и нет.        - Насчёт несерьёзности не знаю. Но вот как мне себя вести, понятия не имею: каково это хотя бы – с мужчиной целоваться?! По-взрослому...        - Слушай, - улыбнулся Миша, - ну уж с этим пособить тебе смогу. Хочешь, прямо сейчас и поцелую? Мне не жалко.        Михаил отбросил в ближайший сугроб окурок от папиросы и, протянув руку к Сашкиному лицу, погладил его по щеке. Саша, тайком оробев, подался слегка вперед в твёрдом намереньи не пренебрегать уроком, коли уж ему такой предлагают. Он смотрел в Мишкины глаза, на его улыбку, и вот уже почувствовал на своих губах его дыхание... но резко отстранился:        - Нет, Миш, не надо. С тобой – не хочу. Вот с ним хочу, а с тобой нет. Ты ж мой друг, почти как брат… Неправильно это.        - Ну, как знаешь, - беспечно улыбнулся Мишка, подмигнув, - если передумаешь, я в твоём распоряжении. Но ты хоть скажи, кто это?        - Не скажу, - Сашка замотал головой.        - Ладно, сам догадаюсь, - ухмыльнулся друг, - В общем, если хочешь моё суждение знать, то ничего такого уж плохого в этом деле нет, главное – голову не терять.        «Но я-то как раз, кажется, скоро потеряю её вовсе», - грустно подумал Александр, но вслух сказал:        - Ладно, Миш, спасибо тебе. Пойдём что ли в дом…        - И правда, зябко что-то...          Они двигались в сторону входа по хрустящему снегу, а Сашка размышлял над тем, что друг, несмотря на свой опыт в этом деле, кажется, не воспринял его признаний всерьёз. Для него так называемая «греческая любовь» была не более чем баловством, тогда как Александру казалось, что те чувства, которые он испытывает к Гилберту - это самое важное, что случалось с ним за его не очень длинную жизнь. Но он был искренне благодарен хотя бы за то, что Миша не оттолкнул его и не смотрел после как на юродивого.            Когда юноши вернулись в дом и уже приближались к гостиной, то услышали веселые женские голоса, в которых чувствовались вопросительные интонации – видимо, старшее поколение вновь собралось одной компанией. Но, войдя, Саша мгновенно осознал, что на одного человека в комнате стало больше: на стуле, с прямой спиной и, кажется, весь одеревенев, сидел Гилберт. На лице гувернёра застыло смущённо-сдержанное выражение – видно было, что к такому вниманию неугомонных дам он не привык. Судя по всему, Платова и Орлова устроили ему перекрестный допрос, дав волю своему любопытству. Их мужья сидели в соседних креслах и, отрешившись, вели свою тихую беседу.         Саша на секунду остановился, как вкопанный; так, что шедший сзади Мишка налетел на него:        - Ну, ты чего?        - Ничего, - быстро взял себя в руки Александр и сделал шаг по направлению к обществу:        - А вот и мы!        - Сашенька! Вернулись с мороза-то – не замёрзли? – Наталья Дмитриевна как всегда беспокоилась сверх меры.        - Нет, матушка, всё хорошо.         - А мы тут познакомили дорогих гостей с герром Хофманном и пытаемся выяснить, какие у вас с ним успехи.        - Успехи? – Саше в голову почему-то полезли какие-то неправильные варианты «успехов», он посмотрел на Гилберта: «Нет, не посмеет жаловаться, только не сейчас», - подумалось ему.        Тот нервно поправил очки:        - Всё весьма неплохо, Наталья Дмитриевна. В основном мы занимались с Александром французским. Так вот: уровень его знания меня приятно удивил. Думаю, дальше, под моим руководством, всё будет только лучше, да и по другим предметам тоже.        На последних словах Гилберт бросил такой проницательный взгляд на Сашку, что тот вздрогнул.        - Как чудесно! Надеюсь, с вами Сашенька наберётся ума, он юноша очень способный!        - Не сомневаюсь.        - А сейчас я вас, пожалуй, оставлю, пойду спать пораньше, - Орлова устало поднялась с места.        - Душенька моя, - встрепенулся граф, - ты нехорошо себя чувствуешь? Проводить тебя?        - Ах, ничего страшного, просто немного кружится голова - всё эта несносная погода... Посплю - и пройдёт.        - Я вас провожу, матушка! – подался с места Саша. Ему почему-то нестерпимо захотелось покинуть комнату. - И не отговаривайте.        - Какой же ты у меня заботливый, Сашенька!        Саша подал матери руку, и она с благодарностью оперлась о неё. Чувствовалось, что, несмотря на беспечный тон, ей не так-то просто было стоять. У Александра сжалось сердце:       «Да какая там школа?! Разве же я посмею расстроить матушку? Неужели я готов её бросить?..».        И откуда-то из глубины души шёпотом пришёл ответ:       «Посмеешь, и ещё как! Душно, невыносимо душно!».         Тем временем, графиня, пожелав всем доброй ночи и получив в ответ пожелания хорошего самочувствия, кивнула сыну:        - Идём, Сашенька.        И они неспешно покинули собравшихся.        Сашка даже не почувствовал, что герр Хофманн провожает его взглядом, и не увидел, как Миша понимающе и с хитрецой смотрит на Гилберта.  

*** 

        Доведя мать до покоев, Саша со всё возрастающей тревогой отметил, что она побледнела сильнее: это был уже далеко не первый раз, когда с графиней случались подобные приступы недомогания - с осени по весну она частенько страдала от обострения послеродовых болезней, - но каждый раз Сашу брала ледяная жуть при мысли, что с ней может случиться что-то непоправимо плохое. Наталья Дмитриевна, сколько он её помнил, всегда отличалась слабым здоровьем, и в детстве Саша в холодные сезоны видел её реже обычного - оттого, что практически всё время она проводила в будуаре, даже не спускаясь к общему столу: Григорий Илларионович любезно дозволял ей оставаться в своей комнате до тех пор, пока она не почувствует себя лучше, а их семейный лекарь - Абрам Васильевич, в такие периоды пребывал в их поместье неотлучно, становясь всё равно что постояльцем - настолько надеялся на его медицинский опыт глава семьи. Вот и теперь Саше предстояло, без лишнего шума устроив графиню на покой, послать слугу за подмогой, пока отец умело развлекает гостей.         «Создавай видимость абсолютного благополучия во чтобы то ни стало» - это негласное правило издавна сложилось в их семье: Григорий Илларионович истово пёкся о репутации рода Орловых и не стерпел бы, если бы в свете вдруг начали обсуждать их частную жизнь.        - Матушка, как вы себя чувствуете? - укладывая её на кровать, спросил Александр, наблюдая, как женщина, вздохнув и приподняв тяжёлые веки, устало улыбнулась ему. - Я сейчас позову горничную, она поможет вам подготовиться ко сну, а после пошлю за Абрамом Васильевичем - уж он-то наверняка знает, что делать...        - Сашенька, ты у меня такой хороший... - тихо прошептала она, и, усадив сына подле себя, ласково сжала его руку. - Когда ты родился, я поняла, что больше никогда и ни о чём жалеть в своей жизни не стану... Ведь ты выжил, и ты мой единственный ребёнок, которого я хотела больше всего на свете... Я тогда уже почти и не надеялась... - Саша, слушая её, ободряюще улыбался в ответ, холодея в душе и не понимая, отчего при этих ласковых, полных любви материнских словах внутри него зарождается немой, оглушительный гнев. - За себя я не тревожусь, - продолжала графиня, - я прожила достаточно и многое повидала. Главное, чтобы ты был жив и здоров - мне большего не надо... Мой мальчик, ты всегда был таким слабеньким...        - Я... помню, матушка, - с трудом проглотив раздирающее его раздражение, он вздохнул, унимаясь, - но я не болел уже много лет. Я вырос, и моё здоровье окрепло. Абрам Васильевич не даст соврать... - с досадой, он уловил в своём голосе детские умоляющие интонации. Несмотря на прошедшие годы, ничего не изменилось: он по-прежнему ребёнок, упрашивающий свою родительницу разрешить ему выйти поиграть зимой на улице с детьми дворовых. От этой мысли в груди рвануло больнее, и Саша на мгновение прикрыл глаза.        - Не думай, Сашенька, что это прочно, - вяло махнула рукой Наталья Дмитриевна, - ты не болеешь, потому что помнишь, насколько хрупко твоё здоровье, и потому что мы с твоим отцом регулярно следим за тем, чтобы ты не перенапрягался. Если бы мы пустили всё это на самотёк, страшно подумать, что с тобой сталось бы...        - Я пойду, - отрезал Саша, резко вставая и направляясь к двери, - найду Марфу и пошлю за доктором. Отдыхайте, матушка, - он не был уверен, что успел смягчить свой тон хотя бы наполовину.   

***

          Когда же, приняв все необходимые меры, он вернулся в гостиную, чтобы сообщить отцу, что всё под контролем, то застал веселье в самом разгаре: старший и младший Платовы, Григорий Илларионович и, к удивлению Саши - Гилберт, сидели за ломберным суконным столом и азартно сражались меж собой в вист.        - Вот же проклятье, Гилберт, вы снова выиграли! - полувозмущённо-полуизумлённо воскликнул Иван Матвеевич, швырнув остаток карт на сукно. - У вас в голове будто счёты стоят! Уму непостижимо!        - Судя по всему, герр Хофманн превосходный стратег... - с тонкой улыбкой проронил Орлов, - ...а ваш сын, дорогой мой Иван Матвеич, отличный тактик. Куда уж нам, старикам, против такого тандема.        - Это всего лишь заслуга хорошей памяти, господа, - вежливо и немного смущённо улыбнулся австриец. - К тому же, если бы Михаил Иванович вовремя не выложил подходящую карту, не видать бы мне удачи в этом роббере.        - Вы слишком скромничаете, герр, - рассмеялся Миша, заговорщицки склоняясь к нему. - Уверен, при таких способностях вы смогли бы сделать прекрасную карьеру в политике или на военном поприще - в наш век тех, кто умеет работать головой, а не только махать саблей, существенно меньше, чем хотелось бы, - а после, понизив голос, добавил: - Я сразу понял, что вы... очень необычный человек... - и тут случилось что-то странное: Михаил бросил на замершего Гилберта такой недвусмысленный взгляд, что Сашка не выдержал, и решительно направился к ним:        - Миша! - как бы он ни старался звучать непринуждённо, но голос всё же лязгнул металлом, заставив Платова оторвать хищнический взгляд от лица совсем уж опешившего Хофманна и обратить его на новоприбывшего друга.        - О, Саша, с возвращением!        - Пойдём-ка, потолкуем, - отрывисто бросил тот, и, не дожидаясь ответа, направился в холл, где, закутавшись в плащ не хуже гусеня, вылетел на промёрзшую входную террасу, силясь успокоиться и прогнать с лица багровый гнев.        - Что случилось? - выскочивший следом Мишка даже не потрудился утеплиться. - Ты чего такой?..        - Миша, это что сейчас было?! - ошарашенно выплюнул Сашка. - Вот уж не ожидал от тебя...        - Да успокойся, - лукаво прищурился тот, - ишь ты, как взъярился сразу... Я просто его проверял. Значит, вот он какой - предмет твоих мечтаний?        - Проверял?! - растерянно округлил глаза Орлов, так и не успев сменить гнев на милость. - Т-то есть?        - Ну... когда я его увидел, то сразу смекнул, о ком ты мне говорил. Это же очевидно: он - новое лицо в этом имении, да весьма недурное, с какой стороны ни глянь... - пожал плечами Мишка, зябко ёжась. - ...К тому же, он действительно непрост. На кого ещё тут мог бы ты позариться, кроме него - не на Митрофана же, в самом-то деле! - в ответ на это Сашка только фыркнул, а Платов, самодовольно ухмыльнувшись, продолжил: - И, судя по тому, что я успел увидеть, пока ты своей паникой мне всё не испортил - гувернёр-то твой прекрасно понимает намёки... Глазки прячет, смущается - ну барышня невинная точь-в-точь! Те, что по девкам, так себя не ведут.        - Мишка... да что ж ты, шельма, творишь... - изумлённо покачал головой Саша и, опустившись на корточки, облегчённо вздохнул: - А я уж было подумал, что ты...        - Ох, ну по живому, брат, режешь, -  хмыкнул Мишка, доставая из кармана пахитоску. - Неужто ты подумал, будто я твою первую любовь увести захочу?.. Ну, спасибо.        - Прости. Сам не ведаю, что делаю... - Саша, о чём-то задумавшись, сверлил застывшим взглядом залитый слабым светом фонарей двор. Начинался снег.        - Н-да… Знатно ты влип... - протянул Платов, и Саша уловил терпкий запах табачного дыма. - Вот что я тебе скажу, Сашка: красавица твоя заморская не то чтобы против, только вот больно много думает. А так до дела никогда не дойдёт. Так что если сильно хочешь, то тебе и карты в руки.        - Ну, утешил, - проворчал Сашка, поднимаясь.        - Говорю, как есть, а там дело твоё, - Мишка затянулся последний раз, после чего выкинул тлеющий окурок, и, сграбастав друга за плечи, потянул в дом. - Пошли, холодно...          Заснуть Сашке удалось лишь под утро.     

***

          Когда вечер с Платовыми подошёл к концу, и Григорий Илларионович, пожелав Гилберту доброй ночи, удалился прочь, а гости, негромко переговариваясь меж собой и сумбурно прощаясь с обитателями дома, разошлись по своим комнатам, Хофманн, себя не чуя от усталости, медленно, точно на каждую конечность ему привязали по пушечному ядру, побрёл в свою комнату. Голова гудела от переутомления и мучительных, смятенных дум, не желавших оставлять её, как бы Гилберт ни уговаривал себя успокоиться и забыться. Он совершенно не понимал, что происходит: почему к нему относятся в этом доме так, словно бы у него на лбу выжжена позорная метка, кричавшая о его низкой морали, хотя в действительности это было совсем не так.        «Сначала Александр, теперь ещё и этот Платов с его омерзительными намёками... Да что не так с этими людьми?! Почему на меня смотрят, как на кафешантанную девицу?! Может, я как-то не так себя веду?.. Или же... интерес подобного свойства к лицам своего пола в России - это вполне тривиально?!» - лихорадочно ища, где просчитался на этот раз, он свернул в коридор, ведущий к его комнате и другим спальням, и внезапно замер, заметив в отдалении пролившийся в темноту оранжевый свет из дверного проёма и застывшего в нём Михаила, который, мгновение спустя, со шкодливой улыбкой устремился в комнату, втянутый за рукав сорочки чьей-то проворной рукою, после чего дверь захлопнулась, вновь погружая помещение во тьму.        Собравшийся было продолжать свой путь, Гилберт так и застыл:        «Это же комната Александра! - он обернулся, ещё раз бросив взгляд в пресловутую часть коридора, а после всё же сдвинулся с места, скрываясь в своей опочивальне: - ...И пусть! - он сел на кровать и развязал шейный платок, резко выдыхая и не понимая, отчего внутри него скребётся такое сильное раздражение: - ...Это его проблемы! Коли уж он такой развратник, так пусть делает, что хочет! Меня это не касается. Быть может, Михаил сможет утолить его жажду, а меня, наконец-то, оставят...» - переодевшись и задув свечи, он лёг, но сон, к вящей его досаде, не шёл, и Гилберт, злясь пуще прежнего, только и мог, что беспомощно глядеть в тёмный потолок, прислушиваясь к лихорадочному гулу взбудораженного тела, то и дело гоня встающие перед глазами крамольные сцены: Михаил обнимает Сашу, и на лице Орлова-младшего расцветает та самая обворожительная, вызывающая тревогу улыбка, полная скрытого коварства не знающей своей силы чувственности.         Ему грезилось, как соприкасаются их губы, как жадно скользят ладони по плечам и спинам, в нетерпении сминая белоснежный тонкий хлопок в безотчётном желании добраться, наконец, до чувствительного бархата горячей кожи...         «О, боже, хватит! О чём я только думаю!..» - он распахнул глаза, рывком садясь на постели, после чего, уныло заключив, что так просто заснуть ему не удастся, обречённо прошаркал к столу, дабы зажечь свечи.         Наконец, спустя пару часов, покинутый им намедни Вольтер смог заставить гувернёра погрузиться в некрепкий, беспокойный сон. За окном уже синели тяжёлые предрассветные сумерки.   

*** 

        Разбудивший его поутру стук в дверь и осторожный вопрос лакея, всё ли с ним в порядке, раз он пропустил завтрак, вызвал в каждой клетке уставшего тела Гилберта мучительную, нервную боль.         Хрипло отозвавшись, что чувствует себя неважно, и ему нужно ещё пару часов, Хофманн вновь уткнулся носом в подушку и мгновенно погрузился в сон.          Когда же он, наконец, пришёл в себя и оделся, то обнаружил, спустившись в столовую, что Александр также пропустил раннюю трапезу, и теперь завершает свой нехитрый завтрак из чая и блинов с клюквенным вареньем в гордом одиночестве. Однако от его проницательного взгляда не ускользнула одна деталь: несмотря на утомлённый вид, юноша словно бы светился умиротворением и странной уверенностью, что вызвало в посвежевшей, но отнюдь не забывшей давешнего вечера голове гувернёра новые шокирующие догадки и опасения.        - Доброго утра, Александр Григорьевич, - поздоровался Гилберт, проходя и садясь за стол напротив молодого графа.        - Доброго, герр, - безмятежно отозвался тот, а после, проследив, как гувернёр молча наливает себе из самовара чай, прибавил: - Припозднились вы сегодня!        - Вы тоже, - немедля парировал тот, и, не глядя в его сторону, невозмутимо принялся за завтрак. Александр, мгновенно насторожившись, просверлил хмурое лицо Хофманна недоумевающим взглядом.        - Вы не в настроении, герр? - всё же решился спросить тот. Гилберт едва заметно вздохнул и поправил очки:        - Вовсе нет. Просто плохо спал, - гувернёр и впрямь был бледнее обыкновенного, а под глазами пролегли болезненные тени.        - Вон оно что... - протянул Саша, но было видно, что не сильно поверил ему. - Стало быть, сегодня занятий не будет?        - С чего вы взяли, ваше благородие? - Гилберт, не поднимая глаз, вдруг улыбнулся - да так мстительно-сладко, что Саше окончательно сделалось не по себе. Нет, определённо, с герром Хофманном творилось что-то неладное сегодня, раз уж он так сух и до жуткого лаконичен. А меж тем, австриец продолжил: - Сегодня приступим к математике - думаю, до нынешнего дня вас не шибко обременяли этим... - Саша обречённо застонал и стиснул пальцами переносицу, - ...в то время, как она по праву считается царицей наук, ибо быстро приводит разум в порядок... - Гилберт бросил на досадливо нахмурившегося юношу многозначительный взгляд, - ...коего мно-огим господам в наше время порядочно не хватает.        - Герр... - не выдержал Александр, следя за неспешно опустошающим свою чашку гувернёром, - ...почто вы меня так наказываете? Что я вам сделал?! - перехватив нетерпеливый Сашин взгляд, Хофманн на мгновение замешкался; после чего, справившись с нахлынувшими эмоциями, сдержанно отозвался:        - Наказываю? О, вовсе нет. Я всего лишь исполняю обязанности, ради которых меня и наняли - пытаюсь учить вас наукам. В том числе и математике.        - Ну, нет! - негодующе выдохнул Саша, вставая со своего места и стремительно огибая стол. - Я прекрасно знаю, каков вы обычно - и сегодня вы другой! - нависнув над хмуро взирающим на него искоса австрийцем, Орлов гневно задышал ему в макушку, из-за чего взять себя в руки Хофманну оказалось куда сложнее обычного.        - Не выдумывайте, ваше благородие, - наконец спокойно проронил тот, отворачиваясь от встревоженного Орлова и возвращаясь к своему чаю, - и поднимайтесь в класс, я не заставлю себя долго ждать.        - Нет уж! Вы дадите мне ответ тотчас же! - упёрся тот. - Чем я вам не угодил сегодня?! А, быть может, вчера?! - Гилберт замер. Замер и Саша, ошарашенный промелькнувшей догадкой:       - Значит... это из-за Миши? Из-за того, как он давеча повёл себя с вами? - услышав неверное толкование своего поведения, австриец расслабился и покачал головой:        - Понятия не имею, о чём вы, Александр Григорьевич. Князь Платов - прекрасно воспитанный молодой человек и никоим образом не позволил себе лишнего в отношении меня. Чего пока я не могу сказать о вас, - он посмотрел поверх очков на застывшего в ошарашенной растерянности Сашу и поднялся со своего места. - А теперь, я всё же вынужден попросить вас проследовать со мной в класс.          Весь остаток дня прошёл в обильных разъяснениях гувернёром теорем Пифагора и Виета значительно приунывшему ученику и сдержанном молчании последнего. Под конец лекции Гилберт с лёгким раздражением отметил, что Александр за все три часа не сделал в тетради ни единой пометки, и большую часть времени сидел с отсутствующим видом, глядя куда-то сквозь Хофманна и явно пребывая мыслями совершенно в ином месте.        - В чём дело, ваше благородие? - всё же счёл нужным спросить Гилберт под конец занятия, надеясь, что тон его остался бесстрастным. - Вам непонятна тема?        - Конечно, куда уж нам... - ехидно усмехнулся тот, подпирая голову ладонью и отчаянно зевая. - От таких сухих объяснений я засыпаю, герр. Почему бы вам не приводить больше примеров из жизни? А иначе, зачем вообще нужна математика?        - Я привёл достаточно примеров, ваше благородие, - процедил сквозь зубы Хофманн, едва удерживаясь от вспышки, - просто кое-кому не помешало бы больше времени уделять сну, а не развлечениям с молодыми людьми, - и, слыша, как поперхнулся зевком Саша, усмехнулся, выходя прочь. - Урок окончен.