Гувернёр

      Время текло, декабрь шёл к своему завершению, и с каждым днём Гилберту всё сильнее казалось, что он спит и видит дурной сон: отношения между ним и его подопечным накалились и стали настолько переменчивыми, что иной раз, спускаясь к завтраку, он и не мог себе вообразить, чем обернётся очередной день общения с молодым графом. Александр то выводил его из себя своими эксцентричными выходками, а то вдруг становился грустным и задумчивым - тише воды, ниже травы, и в таком состоянии Хофманну было проще всего с ним сладить, хоть и о какой-либо активности в такие дни со стороны барского сынка мечтать было невозможно. Сам же Гилберт пребывал в полном душевном раздрае: ему становилось всё труднее сдерживать тот шквал эмоций, что зарождал в нём Саша своим поведением - и тут уж была полная гамма чувств: от самых положительных до накрывающего с головой полубезумного бешенства.       Более всего его выбивали из колеи периодические поползновения Орлова-младшего, имевшие своей сутью то ли намерение соблазнить его на непристойность, то ли вывести из себя и выставить дураком. При всём своём богатом опыте на издевательства, он неизменно терялся и каждый раз не знал, как ему реагировать, видя горящий страстью, точно июльское небо, взгляд. И боялся - более всего себя самого и тех мыслей и побуждений, что просыпались в нём в последствии. В попытках встречаться с Александром как можно реже, он большую часть времени проводил у себя в комнате и в библиотеке, а то и вовсе уходил сразу после уроков гулять в близлежащих рощах и парках с книгой в руках.       Дни перед Рождеством ласкали Петербург мягким приятным морозцем, и солнце - хоть и редкое, всё же заспанно выглядывало из-за мглистых облаков, заставляя сугробы сверкать, подобно драгоценным россыпям.       Ввиду близившихся праздников семья Орловых особенно часто выходила в cвет и в гости, посему стремления Гилберта к уединению находили отклик в реальности: Александр стал особенно часто отсутствовать дома, всё время проводя с родителями в разъездах.       В один из дней Гилберту вдруг пришло в голову, что вот уже почти Рождество, и стоило бы написать письмо в родной дом, чтобы успело дойти к праздникам, но, видит бог, как же ему не хотелось! Он решил отложить этот нелёгкий труд до вечера, а пока насладиться тишиной заснеженного парка, по которому прогуливался в данный момент, и утренней свежестью морозного воздуха. Сегодня у Гилберта было необычайно легко на душе – то ли от январского нежного солнца, то ли ввиду того, что последние полтора дня он вновь был свободен от своих преподавательских обязанностей: Орловы наносили очередной визит родне и намеревались вернуться только к вечеру.       Хофманн не признался бы себе честно, что его так сильно радует отсутствие тревожащего его нервы и сердце Александра, но ведь и вправду было приятно побродить в одиночестве, собраться с мыслями, любуясь узорами заиндевелых ветвей деревьев, алмазно искрящихся под солнцем…       Но вот его мысленный поток снова повернулся в сторону проблемного ученика:        «Надеюсь, текущее уединение поможет мне обдумать всё без ненужных страстей», – мелькнуло в голове.       Итак, если отстраниться от всех тех странных чувств, которые он испытывал к подопечному, и невзирая на вечное ехидство и шалости последнего, Гилберту виделся в нём острый ум и потенциал к образованию и изучению наук. Да, Саша сопротивлялся попыткам обучения его со всем упрямством, да, ему явно больше подошла бы военная служба, но всё же... Видимо, была причина такому поведению, и дело было не только в возможной неприязни к своему учителю.        «Может, однажды я смогу побеседовать с ним о том по душам, - решил для себя Хофманн, - ...а пока попробую быть менее строгим. Возможно, стоит как-то разнообразить уроки…»       Да, определённо, когда Александра не было рядом, Гилберт начинал прощать барчонку его шкодный характер.       Но вот что касалось личных эмоций… Несмотря на скованность и зажатость в проявлении чувств, Гилберт отнюдь не был лжецом: как по отношению к окружающим, так и к себе. Отрицать то, что «его благородие» будоражит собой сердце, было бы самообманом. Весь его облик, каждое движение, наполненное кошачьей ловкостью, вызывали у Гилберта желание стать ближе, как можно ближе к нему. Хотелось не только любоваться им непрестанно, но и прикасаться, ласкать и ощущать ласку в ответ. То ли поцеловать, то ли - что особенно смущало гувернёра - ударить.        «Хотя, - думал Гилберт, - последнее отнюдь не удивительно, если учесть все его гадкие шуточки, странные намёки, а ещё… ещё эти отношения с якобы другом!» - да, как бы ни хотел несчастный Гилберт убедить себя, что ему совершенно безразлично то, с кем там барский сынок водит шашни, этого не получалось. А ведь Михаил показался ему поначалу довольно воспитанным и славным юношей. Неужели и впрямь Сашу не сковывают ни мораль, ни воспитание? Неужели ему всё равно с кем и когда потакать своим низменным страстям? Мысли об этом причиняли боль.        «И всё же, нет, - думал Гилберт, - я не позволю этим ядовитым подозрениям влиять на мои действия. Чем там его благородие ночами занимается – не моё дело. Пусть будет так: коли уж вышло, что я чувствую к нему постыдное плотское влечение, которому, несомненно, не стану потакать, то сделаю всё, чтобы желания мои перенаправить на создание отношений платонических. Почему бы нам не стать в итоге друг другу хорошими друзьями?»       Радуясь выводам, которые он сделал из своих измышлений и дав себе некоторые обещания, Гилберт - успев уже несколько замёрзнуть - повернул в сторону усадьбы. До вечера было ещё довольно времени, чтобы и поразмыслить над дальнейшим планом занятий для Александра, и провести время с любимыми книгами.       Вечером в имение воротились Орловы, время как раз подходило к ужину. Гилберт, сидевший за составлением планов возле окна своей спальни, завидел их карету еще на подходе и, не дожидаясь извещения от слуг, спустился вниз, встречать господ.       Митрофан отворил двери, и хозяева - утомлённые предпраздничными визитами, вошли в холл. Григорий Илларионович вёл под руку супругу, зябко кутавшуюся в пардессю. Александр шёл следом. Вежливо поприветствовав чету, Гилберт невольно залюбовался раскрасневшимся с мороза лицом Саши, на котором сияли чистой синевой глаза. Тот перехватил взгляд учителя. Гилберт попытался было улыбнуться, но Орлов-младший на улыбку не ответил – казалось, он пребывал в своих мыслях.       Григорий Илларионович тем временем громко отдал указания дворецкому по поводу ужина, и семейство собралось разойтись по своим покоям, дабы переодеться, но Гилберт окликнул Сашу:       - Ваше благородие! Позвольте задержать вас на минутку.       Саша с легкой заинтересованностью воззрился на гувернёра. Они остались в холле совсем одни.       - Да, герр? – юноша шагнул к своему учителю с равнодушным видом.       - Я только хотел выразить надежду, что завтра мы продолжим занятия, если вы вновь никуда не отлучитесь. Дело в том, что я постарался улучшить план уроков для вас, дабы вам было не так скучно…       Александр, слушавший речь Гилберта с несколько удивлённым видом, вдруг усмехнулся:       - Герр, ну что ж вы за человек такой? На носу Рождество, а у вас всё на уме одно ученье! Это попросту грешно, не говоря уже о том, что уныло! Завтра я никуда отлучаться не собираюсь, но уж точно не намерен корпеть над вашими теоремами!       Хофманн собирался было ответить, но Саша продолжил:       - Завтра приедет портной, будет последняя примерка, ведь через несколько дней бал у военного губернатора. Мы с семьёй готовимся.       - А… - замялся Гилберт. Он действительно упустил из виду, что приближающиеся рождественские праздники – не время для усердных умственных упражнений, по крайней мере, для таких людей, как Орловы. Канун Рождества – пора балов и праздненств.       - Что ж, в таком случае, мы с вами, верно, не увидимся ещё много дней - вы будете весьма заняты весельем...       Хофманн собрался уйти, чувствуя какую-то необъяснимую досаду: то ли на себя, что он полез со своими благими намерениями в этот язвительный ад, то ли на барское семейство, проводящее жизнь в бесконечной праздности. Но тут Саша схватил его за рукав, удерживая:       - Погодите-ка, герр, - в его глазах зажёгся весёлый огонёк. - Думается мне, не протянете вы без меня так долго, посему вот что я решил: вы поедете на рождественский бал со мной.       - Я? С вами на бал?! – опешил Гилберт, от удивления даже не заострив внимание на очередной порции насмешливого флирта в свой адрес. - Да в качестве кого же?!       - Ну… в качестве компаньона… или надсмотрщика, как вам будет угодно – ведь за мной глаз да глаз нужен, - Александр хитро прищурился. - Не волнуйтесь, отца я уговорю.       - Но я же… Я же не за этим сюда приехал! - воскликнул смятенно горе-гувернёр. - А чтобы преподавать, чтобы…       - Герр Хофманн! – Сашин голос звучал теперь раздражённо, он даже отступил на шаг, - Да что вы за птица такая учёная, что ни развлечений, ни радости вам не положено? Или вы считаете, что любое веселье – ниже вашего достоинства? Ну?!       Гилберт, не ожидавший такой реакции, замер. Ему почудилась в Саше неподдельная обида, он вспомнил о своих утренних размышлениях и намерении выстроить со своим подопечным хорошие дружеские отношения, и попытался сгладить ситуацию:       - Что вы, ничего плохого я не имел в виду. Мне лишь показалось неуместным моё присутствие в свете с вами и вашей семьёй. Моё происхождение не столь высоко – будет ли приличным…       - Что будет приличным, а что нет – не вам решать, - перебил Орлов. - Значит, добро́: я попрошу о вас батюшку.       - Как скажете, сударь, - вздохнул Гилберт обречённо. - А теперь, стало быть, вам надо пойти переодеться к ужину, верно? Не стоит заставлять ваших родителей ждать.       - Переодеться... Да, точно! - Саша по-детски хлопнул себя по лбу. - Вам, герр, нарядиться-то есть во что?       - По правде говоря, я не рассчитывал, уезжая из дома…       - Ну, конечно же, удивляться не стоит, - нахально усмехнулся Александр. - Вот что: за такой короткий срок сшить вам наряд к балу не успеет даже самая искусная белошвейка, так что придётся купить для вас готовое и подогнать.       Он кивнул в знак согласия со своими собственными размышлениями, махнул Гилберту рукой, и, обогнув всё ещё пытающегося осознать происходящее гувернёра, направился в сторону лестницы.       Ужин и остаток вечера прошли для Гилберта без эксцессов: Александр был образцово вежлив и не пытался спровоцировать учителя на конфликт, за что тот был ему благодарен. Ведя дежурную беседу за столом, он мысленно разговаривал и сам с собою:       - «Вот напасть... И на что этому нахалу вздумалось меня тащить с собой на увеселительные мероприятия? А я-то и поддался… Что ж, надеюсь, Григорий Илларионович запретит ему…»       Впрочем, за ужином Саша не коснулся этой темы, и позже, когда все разошлись по своим покоям, Гилберт почти успокоился на сей счёт, решив, что подопечный оставил свою дурную затею.       Увы, наутро оказалось, что Гилберту всё же придётся сопровождать Орловых на бал. Видимо, поздним вечером Саша-таки убедил родителей.       - А, собственно, недурная мысль... – говорил за завтраком граф. - Составите компанию нашему Александру, а заодно и приглядите за ним, вы ведь человек строгих нравов... К тому же, сможете поближе узнать русскую элиту. Быть может, это поможет вам лучше находить с нашим сыном общий язык.       - Только... - продолжил он, прищурив глаза, - ...надобно иметь в виду, что вам предстоит находиться среди особ света, занимающих не последние государственные должности. Вам никоим образом нельзя ударить в грязь лицом – в противном случае, это бросит тень на всю нашу семью.       Гилберту ничего не оставалось, кроме как ответить:       - Я хорошо понимаю это, граф, благодарю за оказанную честь.       - Кстати, Сашенька, - встрепенулась вдруг Наталья Дмитриевна - там будет дочка Голицыных... Ах, это будет её первый бал! Вы столько лет уже не виделись, а Оленька так выросла... Чудесная юная барышня! Тебе непременно следует пригласить её на парочку контрдансов!       - Oui, maman, - Саша посмотрел на мечтательно улыбающуюся Орлову, как показалось Гилберту, с тщательно скрываемым раздражением.        «Интересно... - вдруг подумалось ему, - ...а привлекают ли вообще барского сынка девицы? И подозревают ли о его склонностях родные?.. Или все его выходки в мою сторону - не более чем провокация, и иной цели тут нет?» - эта простая мысль заставила его не на шутку усомниться в собственных взглядах относительно воспитанника, и он, решив понаблюдать ещё, на время отказался от прежнего своего мнения об Орлове.       Все оставшиеся несколько дней до бала, совершенно некстати разрушившего планы погружённого лишь в думы о светлом будущем науки гувернёра, были почти полностью посвящены подготовке к оному. Несколько раз приезжал портной с помощницами: в первый раз для последней примерки нарядов всех членов семьи, в последующие – привозя и подгоняя одежду для Хофманна.       У себя на родине Гилберт считался почти затворником: со своего представления венскому обществу в пятнадцать лет он ни разу не выбирался из отцовского дома на сколь-нибудь значимые торжества, предпочитая тишину и умственные упражнения шумным сборищам бездельников, как он считал.       Раз, проходя мимо комнаты, где хлопотали возле Александра, Гилберт ненамеренно остановился и некоторое время не мог оторвать взгляда от точёного силуэта своего подопечного. Темно-бежевый фрак, сшитый идеально по фигуре, так подчёркивал ширину плеч и узость талии Саши, что в груди у Хофманна сладостно ёкнуло. Тот же, словно почувствовав спиной присутствие, повернул было голову, и Гилберт поспешил продолжить путь, не зная, что делать с нахлынувшими бестолковыми чувствами, но уже постепенно свыкаясь с ними.

***

      Настал вечер бала, а Гилберта изводило волнение - то ли невольное радостное предвкушение праздника, то ли нервная боязнь многолюдья.       Сквозь лёгкий снегопад, по подъездной аллее, экипаж, в котором ехал Гилберт вместе с Орловыми, приближался к освещённой бесчисленными огнями усадьбе губернатора. Хофманн изредка бросал взгляд на сидевшего напротив Александра: тот с задумчивым видом глядел в окно, подперев подбородок рукой.       Когда же он в очередной раз бросил взгляд на подопечного, то оказалось что смотрит прямо в насмешливо сощуренные глаза. Саша улыбнулся уголком рта, и Гилберт, почувствовав волну мурашек, пронёсшуюся по телу, быстро отвернулся.       Во дворе у парадного входа уже стояло множество карет и экипажей, суетились слуги.       Карета Орловых остановилась и услужливый лакей распахнул дверцу. Григорий Илларионович, выйдя наружу, подал руку Наталье Дмитриевне; следующим на землю легко соскочил Саша. Гилберт собрался было тоже последовать их примеру, когда Саша вдруг повернулся к нему и изящным движением – прямо не отличить от отцовского – попытался подать руку своему гувернёру. Гилберт от неожиданности чуть не протянул руку в ответ, но вовремя убрал за спину.        «Вот паршивец! – возмущённо подумал он. - И при родителях не стесняется!» - он боязливо взглянул на чету, но те, к счастью, не смотрели в их сторону. Александр же притворно вздохнул, изобразив разочарование на лице, и последовал за родителями в сторону широкой мраморной лестницы.       Внутреннее убранство и праздничное украшение многочисленных комнат и залов, которые проходил Гилберт, поразило его своей роскошью. Повсюду было золото и фрески, изящная мебель, переливающаяся шёлковыми и бархатными обивками, и стоящие в массивных вазах еловые рождественские композиции, украшенные цветами, лентами и бумажным снегом.        «Если здесь так, то как же тогда выглядит Зимний дворец?! Как излишне это всё, как расточительно, но не может не восхищать!» - изумлённо думалось ему.       Шумный, радостный гул голосов окутал его, невероятное количество блистательно одетых людей курсировали из залы в залу, собирались в увлечённо обсуждающие последние новости группки, кружили вокруг изящных столиков с искристым шампанским. Юные девушки в воздушных платьях нежных оттенков кокетничали, смеялись и трогательно краснели, прикрывая лица веерами, а их умудрённые годами родственницы зорко следили за происходящим вокруг, не забывая вежливо улыбаться раскланивающимся перед их подопечными кавалерам. Представители важных чинов и генералы степенно прогуливались под руку с жёнами, а молодым людям, одетым с иголочки в идеально сидящие по фигуре фраки, явно не терпелось поскорее приступить к танцам, пригласив как можно более очаровательную даму.       Когда Орловы добрались до главного зала, где расположился на балконе оркестр, к новоприбывшим стали стекаться желающие поздороваться и выразить самые тёплые чувства. Графская чета неизменно вежливо и горячо принимала их и отвечала тем же. Саша кланялся и улыбался вместе с родителями, но, как показалось Гилберту, как будто через усилие.       - А вот учитель и наставник нашего дорогого Александра, - иногда говорила Наталья Дмитриевна, - Герр Хофманн - очень учёный юноша, прибыл к нам из Австрии.       Тогда Гилберту приходилось так же раскланиваться, вежливо отвечать на вопросы и восхищения из разряда: «Ах! Как прекрасно – вы говорите на русском почти без акцента, charmant!»       В перерыве между потоком общения Саша приблизился к Гилберту и тихо сказал:       - Что ж, герр Хофманн, вижу, держитесь вы неплохо и не спешите убежать, дабы поскорее забиться в какой-нибудь тёмный угол, так что искренне желаю вам повеселиться и насладиться танцами сегодня.       Гилберт, который собирался после неизбежного полонеза осесть за карточным столом, и как раз выискивал взглядом оный, кисло улыбнулся:       - Главное, чтобы повеселились вы, барин. Моя задача - приглядывать за вами по мере сил, а в танцах я не силён.       - Что значит «не силён»? Вы опять не можете расслабиться ни на минуту, Гилберт! – казалось, Саша и вправду расстроен.       - Ну, я помню парочку простых контрдансов, но… - гувернёру вдруг почему-то стало неудобно перед Сашей. - Не волнуйтесь, я хорошо проведу время, а вы танцуйте.       Орлов-младший удручённо покачал головой и собирался было что-то ответить, но тут к ним приблизился высокий серьёзный мужчина в годах со старомодными седыми усами, под руку с приятной наружности женщиной сильно моложе него; с ними шла девушка, выглядящая совсем ещё девочкой, лет на тринадцать. Темно-русая изящная головка, открытые худые плечи, пышные лёгкие юбки светло-кораллового платья и тонюсенькая талия – всё в ней вызывало какое-то болезненное желание её защитить.       - Ах, Сашенька! – воскликнула Наталья Дмитриевна, привлекая внимание сына. - А вот и князья Голицыны!       После новой порции церемониальных приветствий Голицын обратился к Саше:       - Александр! Однако, как вы выросли! А помните ли вы нашу Ольгу?       Саша посмотрел, улыбнувшись, на Олю, которая, раскрасневшись от волнения, присела в старательном реверансе.       - Как же не помнить? Ведь минуло всего-то пару лет, ваше сиятельство. Ольга Павловна тогда сделала потрясающей красоты пасхальные подарки, мы до сих пор храним их под стеклом.       Оля кивнула и улыбнулась, трогательно потупив взор.       - Как чудесно! Сашенька, тебе непременно следует пригласить Оленьку на первый танец! – восторженного энтузиазма Наталье Дмитриевне было не занимать.       - Разумеется, матушка, я как раз собирался, - улыбаясь лучезарней прежнего, откликнулся Саша. - Вы позволите, Ольга Павловна, пригласить вас на полонез? И пойдёмте немного прогуляемся по залу до начала музыки, если вы не против, - обратился он к девушке.       - Благодарю вас, разумеется! – счастливо откликнулась Оленька. И Саша, бросив на Гилберта взгляд, который остался ему непонятен, увлёк её за собой.       Гилберт же, опасаясь, что внимание оставшегося без детей старшего поколения, не дай боже, перекинется на него, как на диковинную зверушку, поспешил ретироваться тоже:       - Прошу меня простить, и я, пожалуй, пойду приглашу кого-нибудь, - вежливо откланялся он.       Вскоре хозяева бала объявили первый танец и встали во главу зала, возглавляя колонну танцующих. Дама, приглашённая Гилбертом, была мила и проста: рыжеватые волосы убраны в аккуратную причёску, на лице россыпь веснушек, нежно-голубое платье переливается в свете тысяч горящих в хрустальных люстрах свечей. Оркестр грянул первый аккорд полонеза, и девушка подала Гилберту руку в шелковой перчатке.       Гилберт повёл её, повинуясь музыке и направлению танца. Благодаря своей простоте полонез не вызывал у него особых проблем, поэтому он мог свободно притворяться, что чувствует себя в своей тарелке.        «А, впрочем, почему непременно притворяться? – подумал он вдруг. - Почему не завести знакомство с очаровательной девушкой и в действительности не получить удовольствие от вечера, от музыки, движения и ощущения тепла её руки в твоей руке?»        «Беда в том, - шепнул из глубины внутренний голос, - что это не её ты хочешь вести сейчас в танце».       - Саша… - невольно пробормотал Гилберт.       - Что вы сказали? Извините, я не расслышала, кажется, вы совсем ушли в себя, - послышался весёлый голос его дамы.       - Ах, прошу прощения, я задумался, - попытался вернуться в реальность Гилберт.       - Задуматься? Во время танца? Презабавны вы, сударь, - кажется, она была не прочь поговорить. - А вы к нам откуда? Я слышу у вас акцент.        «Ага, значит, мне зачем-то льстили», - про себя подумал Хофманн, а вслух ответил:       - Из Австрии, сударыня.       - О, как интересно! Вена же – столица балов! Вам несказанно повезло родиться в такой прекрасной стране!       - Несомненно, сударыня.       Разговор, перемежаемый потоками восхищения, продолжился, благо, слов юной дамы хватало на двоих: Гилберту было достаточно только улыбаться, кивать и соглашаться. Сам он периодически пытался найти глазами пару Саши с Ольгой, но ему это никак не удавалось. Наконец, когда на фигуре «фонтан» пары разделились и поток общения со стороны барышни временно прервался, Гилберт, проходя мимо колонны кавалеров, выхватил взглядом знакомые непослушные волосы: Саша! Мимолётный взгляд в ответ, синева глаз, приоткрытые чувственные губы, и – перехватывает на миг дыхание, и так горячо в груди, и, кажется музыка затихает, но мгновение уходит, и снова – оркестр гремит, и ладонь рыжеволосой дамы ложится в его ладонь, и бесконечный танец продолжается.       После того, как все возможные фигуры были исполнены и грянул последний аккорд, Гилберт отвёл партнёршу к столику с закусками и, вежливо поблагодарив за танец, откланялся.       Он не оставил идеи спрятаться от всей этой шумной круговерти за каким-нибудь карточным столом и, заметив искомое, поспешил присоединиться к сидевшим там пожилым игрокам. На несколько танцев ему удалось скрыться и даже увлечься игрой настолько, что он почти выбросил из головы мысли о своём подопечном, кружащем по залу с какой-нибудь девицей, а может, опять с Оленькой.       Когда объявили следующий танец – испанский вальс, один из игроков фамильярно обратился к Гилберту:       - Юноша, не хотите ли всё же потанцевать? Что вам за радость сидеть с нами, стариками?       - Нет, пожалуй, мне и тут хорошо, - не слишком вежливо отозвался Хофманн.       Даже если б он и захотел, то не смог бы – вальс не входил в число его умений, как и любой другой танец, требующий более сложных шагов. Но он, невольно отвлёкшись от игры, засмотрелся на широкий круг танцующих: дамы, кружась ажурными цветами, переходили от кавалера к кавалеру, а после вихрь кружения подхватывал пары и они неслись дальше по кругу. И вот опять Александр: как изящно и плавно он двигается, как уверенно ведёт даму, как мило улыбается, увлекая её за собой в кружение… Гилберту вспомнилась фехтовальная тренировка, которой он стал однажды свидетелем: та же рука, что точно и крепко держала саблю, нанося удары и выпады, так же привычно и нежно теперь вела даму за изящную ручку.       Усилием воли он постарался сосредоточиться и вернуться к игре, но тщетно: карта не шла, нужные комбинации не складывались, и партия была проиграна.       Тем временем, танец окончился, и пары разошлись с середины зала. Гилберт встал из-за стола, собираясь пройтись, повернулся и вдруг нос к носу столкнулся с Сашей, который изумлённо воскликнул:       - Герр Хофманн! Неужто вы и вправду всё это время провели здесь? Про тёмные углы – это же была шутка!       - Я танцевал… до этого, - глупо возразил Гилберт.       - Да что за удовольствие торчать тут со стариками? – Саша, кажется, забыл про вежливость, и Гилберт поспешил увести его от стола.       - Ну ей-богу, Гилберт... - тем временем продолжал он, - ...неужели вас не трогает даже вальс? Вы же… австриец в конце концов!       - Что ж, Александр, отличный аргумент, пожалуй, нам с вами стоит поработать над логикой - я внесу это в план занятий. Что же касается вальса… - Гилберт вздохнул. - Я не умею его танцевать, мне никогда не доводилось. Я не врал, что все эти мероприятия не для меня.       - Не умеете?! Вы?! Да как же… Вы даже не понимаете, что теряете! Это же… - он взмахнул руками, не сумев подобрать слов, - ...поток движения, плавность, полёт…       - Что ж, и вы в этом хороши, - задумчиво вздохнул Хофманн.       - О, так вы смотрели на меня? – тут Саша лукаво сощурился. - Хм… Значит, не всё потеряно.       - Я… - Гилберт смущённо запнулся.       - Так. Вот что: идёмте со мной, - Александр схватил его за руку и потащил к выходу из зала.       - Куда? Зачем? – только и успел заикнуться сбитый с толку гувернёр.       - В другое место, где не так многолюдно и музыка не так слышна. Буду учить вас танцевать вальс прямо сейчас.       Гилберт знал, что надо было возразить, не дело ведь позволять нахалу творить, что вздумается, но ему вдруг так захотелось наплевать на все те мысли, что постоянно останавливают его, не дают быть беспечным и наслаждаться происходящим… Поэтому он, скрепя сердце, позволил этой бестии увести его через длинную анфиладу в пустующий небольшой зал, где музыка была тише.       - Итак, вам же за кавалера танцевать, значит за даму буду я, - размышлял Орлов вслух, пытаясь поставить Гилберта в нужную позицию. - Ноги вот так, правую руку даме, в смысле мне, на талию... Гилберт! – окликнул он Хофманна, кажется, ошалевшего от такой близости Саши и руки – той самой – в его руке. - Уверенней держите, крепче, и встаньте ещё ближе ко мне!       Ближе… да, ему хотелось ближе, так близко, как только можно, сжать в объятьях и…       - Так, вот эту ногу сюда, эта идёт за моей, и на три счёта – раз-два-три, раз-два-три, и поворачиваемся... - Саша старался объяснить, как мог. - Плавней ведите…       Гилберт бы отдал сейчас всё, чтобы понимать, что пытается донести до него Александр, и закружить его в быстром, как ветер, как русская метель, танце, двигаться с ним в одном ритме, одном потоке!       После нескольких тщательных попыток Гилберта перестать путаться в ногах, им с Сашей даже удалось выполнить несколько поворотов подряд, хотя до совершенства было ещё ой, как далеко.       - Ну как, учитель, - Саша вдруг перешёл на полушёпот, склонив голову на бок, - нравится вам, когда учат вас? Когда я учу?       Гилберту трудно было говорить во время движения, поэтому он остановился. Дыхание сбилось - то ли от нежданного вопроса, то ли от танцевального напряжения:       - Нравится, - прошептал он. Сердце словно билось в истерике.       Саша прижался к нему всем телом, глядя, кажется, в самую душу:       - Тогда вам нужно стараться.       - Буду… - Гилберту было уже совсем плевать на здравый смысл, он обеими руками провёл по спине Александра и обхватил за талию, чуть склонившись к его лицу. Пару секунд они смотрели друг на друга, замерев, а после, к удивлению Гилберта, на Сашином лице проступил лёгкий румянец. Он отступил на шаг, аккуратно высвобождаясь из объятий Хофманна, как-то робко улыбнулся и уже обычным, бодрым голосом возвестил:       - Пора, пожалуй, возвращаться – я ни за что не хочу пропустить мазурку. Вас, думаю, приглашать на неё бесполезно?       Гилберт, с колотящимся сердцем, безнадёжно пытаясь привести чувства в порядок и отдышаться, только и смог молча покачать головой.       - Что поделаешь… - звонкий смех Саши так контрастировал с искрящей тишиной, ему предшествующей, что у Гилберта сложилось ощущение нереальности, - значит, сделаем ваше обучение регулярным!       Саша собрался было лёгким шагом выйти из комнаты, но прежде, на короткий миг прижался в поцелуе к губам Гилберта, а после развернулся и был таков.       Остаток бала прошёл для Хофманна в каком-то ненормальном, сладостном тумане: чувства полностью заслонили собой все вопросы, которые мог бы задать разум, и всё казалось ему лёгким и чудесным: и Саша, уверенно выплясывающий шаги мазурки, вскидывая руку в лихом жесте, и милые лица юных дам, с которыми Гилберт всё-таки танцевал в этот вечер.       Однако, спуститься со своих эскапистских небес ему пришлось быстрее, чем того хотелось бы: в четвёртом часу утра смертельно уставшие, но довольные Орловы решили, что пора бы уже на покой, и вместе с остальными участниками праздненства устремились к выходу, попутно засвидетельствовав своё почтение хозяевам бала, которые - с посеревшими от усталости лицами, тем не менее любезно прощались с припозднившимися гостями. Гилберт, стараясь не упустить никого из виду, проследовал за ними, и вскоре уже сидел в экипаже, ощущая, как от волнения отливает тепло из кончиков пальцев, когда напротив него утомлённо обрушивается на сиденье знакомый тонкий силуэт в бежевом фраке. Следом за сыном в карету забралась графиня, и последним сел Григорий Илларионович, после чего они, наконец, двинулись по направлению к Ропше.       Стараясь не прислушиваться к беспечной супружеской болтовне справа от себя, Гилберт уставился в тёмное окошко, с содроганием ощущая на себе горячий - и оттого невыносимо тяжёлый - Сашин взгляд. Не смея ответить и не зная, как быть, он решил прикинуться мёртвым - закрывая глаза и тем самым сбегая. Ему нужно было время, чтобы хорошенько обдумать случившееся. Всё произошло слишком резко, слишком внезапно... Особенно этот поцелуй - невинный, поспешный, но опаливший его до самых костей: стоило только Гилберту воскресить в памяти сокровенный миг, как тотчас же начинало казаться, что он сходит с ума, а все его чувства выходят из-под контроля, грозя свершением чего-то непоправимого. Всё его существо рвалось к сидящему напротив прелестнику, памятуя мимолётный жар его губ, сладкое от шампанского дыхание и приятный, терпковатый запах мягких волос.       Стараясь не думать об этом, Гилберт поплотнее укутался в плащ, и, приоткрыв глаза, из-под ресниц наблюдал, как в синеватых рождественских сумерках кружится тихий, лёгкий снежок. В этот миг, несмотря на все свои тревоги, он ощутил глубокое умиротворение, словно бы случилось нечто важное, что сделало его бытие лучше, а его самого - сильнее. Он не знал, что это, но в следующее мгновение открыл глаза и посмотрел прямо на сидящего напротив Сашу: однако, тот спал, завернувшись в плащ и привалившись к стенке экипажа, но было видно, что, прежде чем усталость взяла верх, его взгляд был устремлён вперёд.       Больше до конца поездки Гилберт не смотрел на барчонка.

***

      Рождественское утро для семейства Орловых наступило лишь в три часа пополудни: как следует отоспавшись после безудержного веселья, все собрались в столовой, поздравляя друг друга и обмениваясь подарками.       Гилберт же и не думал спускаться. Во-первых, ему совершенно нечего было дарить - почему-то в этом году он даже не вспомнил о праздниках, а во-вторых - он по-прежнему не знал, как теперь вести себя с Сашей, если они вдруг останутся наедине. Он понимал, что попросту впадёт в немой ступор, чем неизбежно и выдаст своё состояние.       Поэтому Хофманн решил до последнего притворяться спящим, однако, ближе к вечеру в его комнату постучал лакей и осведомился, всё ли в порядке у герра Хофманна, и не желает ли он хотя бы отужинать сегодня, раз уж пропустил завтрак и обед.       Гилберт, сославшись на лёгкое недомогание после бала и, в связи с этим - нежелание портить другим праздничное настроение своим хмурым видом, отказался от трапезы. Но тот всё же принёс ему в комнату чаю с пряниками, за что гувернёр с искренней улыбкой поблагодарил его и, обменявшись поздравлениями, с облегчением закрыл дверь.       Несмотря на то, что толком последний раз трапезничал лишь вчера, ему кусок в горло не лез. Думая о том, как теперь ему выстраивать отношения со своим подопечным, Гилберт замер возле стола, тупо глядя в светящееся голубоватыми сумерками окно. Ему ничего не приходило в голову, кроме: «Это невозможно». Самое лучшее, что он сможет сделать, дабы обезопасить себя и барчонка - это прямо сказать, что меж ними не может и не должно быть иных отношений, кроме дружеских. Александр ещё слишком молод и неискушён, он наверняка даже не знает, что такое женщина, и чем она лучше мужчины, посему он, как наставник, не имеет права сбивать его с пути. А ему - Гилберту, даже не стоит впутываться в это, если он не хочет получить пулю в лоб от разъярённого Орлова-старшего - а в том, что тот способен на убийство, Хофманн почему-то не сомневался. Он понимал, что если подобный вопиющий факт вскроется, его жизнь будет сломана, а все двери захлопнутся перед его носом раз и навсегда.        «Оказывается, мне ещё есть, куда падать, - с горьким смешком подумал он, машинально беря чашку и отпивая из неё. - А я-то думал, что должность гувернёра и козла отпущения - это дно моего существования...»       Он не представлял, как сможет справиться с собою, памятуя, как обезумел вчера от одной лишь близости Саши.        «Подумать только, - сокрушённо качал головой Гилберт, - ...я был готов на всё, несмотря на то, что в любой момент к нам мог зайти посторонний. Что со мной стало здесь?» - он не узнавал самого себя: тот ли это невозмутимый и разумный Гилберт Хофманн, что приехал сюда месяц назад? Просто безумие...        «Но... он был таким красивым, - попытался оправдаться пред собою Гилберт. - Я никогда прежде не видел его настолько... аристократичным. Кажется, он будто бы даже стал взрослее, мужественнее... Таким как он невозможно не восхищаться. Уверен, на том балу я был не единственным, кто заметил это», - вспомнив, со сколькими юными барышнями Александр перезнакомился намедне и с ещё большим количеством перетанцевал, Хофманн хмыкнул, удовлетворённый таким для себя объяснением. Всё это глупости: барчонок просто скучает в четырёх стенах родного гнезда и ищет развлечений, а Гилберт... он всего лишь один из многих, кто очевидно среагировал на соответствующий стимул, вот и всё. Не стоит приплетать сюда что-то, кроме инстинктов. Будь же благоразумен, Хофманн, коли больше в этой чокнутой стране некому!       В тот вечер он лёг спать пораньше в надежде, что грядущий подъём с петухами обеспечит ему завтрак в одиночестве, и Александр не покажется из своей комнаты ранее одиннадцати. Он понимал, что не сможет вечно избегать его, но надеялся, что за этот краткий срок сможет на что-то решиться.       К счастью, получилось так, как Гилберт и предполагал: утро он провёл в блаженном одиночестве, не встретив не только Александра, но и старших господ, а после, пробродив три часа кряду по близлежащим рощам, вернулся и узнал от Марфы - горничной Натальи Дмитриевны, что баре в полном составе находятся в гостиной, где принимают в узком кругу князей Голицыных, и что беспокоить бы их не стоило. На что Гилберт с лёгкостью согласился и, переодевшись, отправился в библиотеку, где устроился с книгой у камина, рассеяно почёсывая усевшуюся рядом Чару. С каждым днём борзая всё меньше и меньше относилась к нему, как к чужому, и Хофманн стал даже думать, что, пожалуй, пересмотрит своё мнение о собаках, как об опасных и глупых тварях. С Чарой было уютно, а книга, выбранная в библиотеке Орловых, оказалась монотонной, хотя и довольно интересной, и Гилберт, сам того не заметив, постепенно задремал, разморённый теплом огня и собачьего клубка под боком.       Неизвестно, сколько времени он бы проспал, если бы слуха не достиг громкий стук закрывшейся двери, а за шиворот проказливо не забрался мимолётный сквозняк из коридора.       Вздрогнув, Гилберт приоткрыл тяжёлые веки, а после, обнаружив, что спит, положив голову на бок терпеливой Чаре, поспешно поднялся, отодвигаясь.       Но в ещё большее смятение его привёл до ужаса знакомый смешок.       Саша сидел на медвежьей шкуре перед камином и железной кочергой ворошил затухающие угли.       - А вы прелесть, герр, - хмыкнул он, закладывая новые дрова за решётку. - Моя собака уже служит вам подушкой. Какие ещё сюрпризы ждут нас?       - Прошу прощения, - мгновенно ощутив, как сердце ухнуло куда-то вниз, пробормотал Гилберт, протирая заспанные глаза, - я задремал и... Чара удивительно терпелива, раз не укусила меня за подобные вольности.       - Она умная девочка, - отозвался барчонок, засучивая широкие рукава батистовой сорочки, - знает, что я бы не одобрил этого.       - О... - Гилберт запнулся. - Что ж... - тут он понял, что видит мир вокруг себя хуже обычного. Вскинув руку к лицу, понял, что его очки исчезли. - Verdammt... где мои...       - Они на столике, рядом с вами, - сказал Саша, обняв колени и как-то устало глядя на вновь весело заплясавшее пламя.       - Не припомню, чтобы снимал их, - пробормотал Гилберт, протирая очки и водружая их обратно на нос.       - Я снял. Не думаю, что вам бы хотелось по пробуждении обнаружить их сломанными.       - Благодарю вас, - сдержанно ответил Хофманн, думая, что Саша сегодня кажется ему более человечным, нежели тогда, на балу. Возможно, всему виной было угрюмое выражение, нет-нет да и проступавшее на бледном лице. - Как прошла встреча с Голицыными?       - А? Вы в курсе этого? - обернувшись, Саша как-то странно, украдкой взглянул на него. В глазах мелькнул и пропал мимолётный испуг. Недоумевая о такой реакции, Гилберт просто кивнул:       - Меня предупредили, что у вас гости.       - Да... ничего особенного. Не хочу об этом, - досадливо отмахнулся тот, а после, повеселев, расплылся в одной из своих убийственных улыбок: - К слову, что же это вы вчера просидели весь день у себя? Пропустили праздничный обед... Рождество как-никак, - осторожно взглянув Александру в лицо, Гилберт понял, что тот уже примерно знает, что он скажет: какую-нибудь небылицу, связанную с плохим самочувствием. Однако, ты не оригинален, Гилберт...       Барчонок, хитро прищурив лазурные глаза, продолжал пытливо сверлить его проницательным взглядом.       - Я спал. - коротко ответил Хофманн. - С непривычки бал оказался для меня нелёгким испытанием.       - Вон оно что... - протянул Сашка с плутоватой улыбкой. - Ну что ж, герр, значит, придётся вам отдуваться сейчас, раз вчера не пожелали.       - П-простите? - мгновенно напрягся Гилберт, с заколотившимся сердцем наблюдая, как Саша суёт руку в карман брюк и достаёт оттуда плоскую коробочку из красного дерева, которая легко поместилась бы в ладони. Поднявшись с пола, Орлов подошёл к застывшему на диване гувернёру.       - С Рождеством, - он протянул ему коробочку, и Хофманн, онемев от удивления, машинально взял её.       В голове клубилась звенящая пустота, и он пару секунд просто молча смотрел на вырезанную на крышке Вифлеемскую звезду, после чего проронил:       - ...Спасибо.       - Вы что, даже не посмотрите? - обиженно возмутился Саша и оперся локтями о спинку дивана позади него. Ощутив горячее дыхание на своём затылке, Гилберт поглубже вдохнул, чувствуя, как по коже бегут приятные мурашки, словно бы близость Саши была заряжена сродни грозовой туче. Сердце снова пустилось в лихорадочный галоп - то, чего он и боялся, выходя из комнаты. Барчонок же, по всей видимости, никакого смущения по поводу случившегося не испытывал, и теперь наверняка от души забавлялся, глядя на его терзания. Наконец, кое-как совладав с собою, он всё же открыл подарок.       Внутри оказался латунный компас.       - Компас? - вырвалось у удивлённого Хофманна. - Но... зачем он мне? - после же, спохватившись, что сказанное прозвучало слишком грубо, поправился: - Прелестная вещица, но ведь... я далеко не путешественник.       - А вы считаете, что потеряться можно, только разъезжая по свету? - хмыкнул Сашка, и Гилберт озадаченно пожал плечами, после чего заметил на внутренней стороне крышечки с выгравированной на ней всё той же звездой, надпись:

«Отправляясь в путь, вместе с компасом не забудь взять с собой сердце».

      - Это... прекрасный совет, - только и смог выдавить он, закрывая крышку и не зная, куда себя деть от смущения. Он совершенно не рассчитывал на дары, и теперь чувствовал себя до страшного глупо. - ...Но, я ничего не приготовил для вас. Мне, право, ужасно неловко...       - Полноте, герр, я просто случайно увидел его в антикварной лавке и почему-то подумал о вас, - махнул рукой Саша. - Так что... так или иначе, но он должен быть вашим. Ну а коли уж речь зашла об ответных подарках... - внезапно Гилберт почувствовал, как его шею обвили сзади руки и проворно потянули назад. Не успел он возразить, как ощутил прижавшиеся ко рту губы, обдавшие его волной жаркого тепла вкупе с Сашиным телесным запахом. Как и тогда, на балу, они лишь слепо прижались к его устам в совершенно детском, бесхитростном лобзании, не пытаясь проникнуть дальше, даже самую малость прихватить его губы своими, то ли искусно дразня, то ли робко не смея. На долю секунды его даже потянуло исправить эту оплошность, однако, спохватившись, он мгновенно пришёл в себя:       - Не... - выдохнул он, и, сделав над собой болезненное усилие, отстранился, судорожно вырываясь из нежно-жадных Сашиных рук. - Ради всего святого, да что вы творите?!       - Как что? Забираю свой подарок, - беспечно пожал плечами Саша, тем не менее, заметно покраснев и запыхавшись. - Теперь... у вас нет повода волноваться, что вы мне что-то должны.       - Да, зато теперь у меня есть совершенно другие поводы для беспокойства! - в сердцах выпалил Хофманн, вскакивая на ноги и подходя к застывшему на месте Александру, после чего протянул ему обратно коробку. - Я не могу принять его, ваше благородие, до тех пор, пока вы не научитесь пристойно себя вести в моём присутствии. Вы же понимаете, что то, чего вы добиваетесь, невозможно и недопустимо?!       - Возможно! - бескомпромиссно отрезал, в досаде сверкая глазами, Саша, делая шаг к нему. - Возможно, потому что уже случилось - вчера и сейчас! И допустимо - потому что вы позволили!       - ... - Хофманн даже не нашёл что ответить на такое крамольное заявление, и, вконец смешавшись от русской парадоксальной логики, просто молча положил коробочку на спинку дивана и вышел прочь.

***

       «Чёрт! - слыша сквозь туман ярости и остаточного томления как захлопнулась дверь библиотеки, Саша в отчаянии обрушился на диван, закрывая лицо руками. - Вот же ханжа несчастный! Да кого он пытается обмануть?! Ведь мне же не пригрезилось вчера... точно нет - он так смотрел... так сжимал меня в объятиях, он весь был мой, а теперь... Да он ли это вообще или я уснул в перерыве между мазуркой и вальсом?!» - порою Саше казалось, что в его доме живут два совершенно разных человека - обманчиво-скромный француз, в чьих глазах, однако, скрывается такой омут, что колени подкашиваются от накатывающего влечения, и невыносимый немецкий педант, чьё бесцветное менторское нытьё можно применять, как метод мучительной казни.        «Я не могу с этим смириться, - думал, горя в лихорадке, Саша, - не после того, как смог... как решился... О, если бы он только знал, чего мне это стоило!» - он вспоминал, как тряслись его колени, как немели от страха пальцы и язык, когда он пытался объяснить Гилберту основы вальса, прикасаясь к нему так часто, и столь тесно, как ни разу ещё со дня их знакомства не доводилось. В те минуты он благодарил вальс, как своего Бога, что он есть на свете. Саша поражался тому, что ему удалось не сглупить и не начать лепетать, как влюблённой девице, а вести себя решительно и смело, не уронив при том достоинства. Кажется, Гилберт тогда оценил его усилия - этот заворожённый, обволакивающий, будто патока, будто сладостная тьма взгляд стал для Саши торжеством его воли, пособив в том, чтобы решиться на большее. Его сердце пело, когда он проснулся на грядущий день, предвкушая, как подарит Гилберту найденный пару дней назад в одной из антикварных лавчонок Петербурга компас. На крохотное полуподвальное помещение они с Мишкой случайно набрели, возвращаясь с прогулки, на которую сбежали от скучных разговоров родни, и если бы не вывеска с красными буквами, то никто бы и не догадался, что там можно найти нечто ценное.       Однако гувернёр накануне так и не появился, как бы ни ждал его Саша, и не посылал Митрофана справиться у австрийца о причине его затворничества.       Он, конечно, подозревал, что Гилберт, возможно, оказался куда сильнее фраппирован его смелостью, чем юноше того хотелось бы, но, встретив теперь столь яростное отвержение вкупе с унизительными нравоучениями, он чувствовал себя совершенно растоптанным и ничего не желал сильнее, чем разбить злосчастный компас, ставший невольным виновником его позора. Однако, в последний момент что-то его остановило - быть может, надежда на то, что ещё не всё потеряно, - и Саша, вздохнув, с усилием отложил коробочку подальше, сунув меж подушек, дабы не видеть её больше и забыть о своём промахе как можно скорее. Он попытается снова - подождёт немного и найдёт способ сломать лицемерную скорлупу австрийца, он не может так просто отступить, ведь даже сегодня он ощутил - пусть и всего лишь на мгновение, - как обмякает в его руках Гилберт, как неосознанно подаётся губами навстречу его неумелому, неловкому поцелую. Саша всё ещё помнил их терпкий вкус и пряный сладковатый аромат тугих тёмных локонов.        «Эх, зря я тогда отказался от Мишкиной науки, - с досадой подумал он, опустошённо глядя в огонь, - всё ж, разговоры да рассказы премудростям любви не шибко-то и учат...» - растянувшись на диване и заложив руки за голову, он вспоминал, каким трогательным и красивым выглядел Гилберт во сне, особенно, когда треклятые очки не закрывали изящного, тонко очерченного лица. Не знай Саша этого человека, ни за что бы не заподозрил в нём австрийца: подобной чувственностью облика в его представлении обладали лишь французы, да люди Востока.        «О... но я-то знаю, герр Зануда, что ты не такой сухарь, каковым хочешь казаться! - с азартом и вновь зарождающейся жаждой подумал Орлов, подрываясь с дивана. - И я достану это из тебя, уж будь уверен! Поздно - ты уже выдал себя. Не носить тебе больше белых перчаток на своих ханжеских ручонках!» - и, криво ухмыльнувшись какой-то своей затее, устремился прочь из библиотеки