Гувернёр

      Январь уж пару недель как вступил в свои законные права, и праздничная леность постепенно начала выветриваться из графского особняка: Григорий Илларионович стал как обычно пропадать в служебных разъездах в Петербург, Наталья Дмитриевна же, завершив еженедельный обход владений, снова отправилась в гости к княгине Голицыной, а гувернёру было наказано в ближайшие пару дней возобновить уроки, поскольку «отдохнули, пора бы и честь знать». На что Гилберт среагировал без особого энтузиазма, коим пылал накануне праздников: один вид своего подопечного теперь наводил на него тихий ужас.       «Прошу вас, герр, пусть Сашенька выучит наизусть что-нибудь из романтической французской лирики... - напутствовала его перед отъездом графиня, - ...что-то трогательное и пристойное. Я не хочу, чтобы его натура огрубела, и он превратился в сухарь либо же в прямолинейную солдатню. Он ведь потомок знатного рода, и ему будет необходимо жениться в будущем! А как же возможно привлечь достойную даму, не обладая, помимо состояния, должной утончённостью? Так что я всецело полагаюсь в этом на вас!» - с этими словами она развернулась, и, закутавшись в соболиное манто, направилась к ожидающей её двухместной карете, оставляя онемевшего и смущённого Гилберта смотреть вслед с каменной лестницы.       «Жениться... верно, - пронаблюдав отъезжающий экипаж, он поспешил вернуться в тепло особняка. Настроение его вмиг сделалось беспросветно-мрачным. - ...У Александра слишком много обязательств перед своим родом, и я не могу... просто не имею права... Но как мне выгнать из его головы эту нежелательную склонность?» - и тяжело вздохнул. Да каким же образом он собирается проделать это с барчонком, если и с собой-то совладать не в силах?..       - Герр! - вздрогнув, Гилберт поднял голову. Александр смотрел на него, перегнувшись через перила верхнего пролёта. - Я слышал, что с завтрашнего дня вы намерены вновь начать занятия?       - Да... по всей видимости, - обречённо отозвался Хофманн, почти с физической болью предчувствуя новые проблемы и погибшие нервы. - Ваша матушка настаивает, чтобы вы разучили стихи на французском. Этим завтра мы и займёмся.       - О... - на мгновение Сашка помрачнел, но в следующую секунду расплылся в такой язвительной улыбке, что Гилберту мгновенно стало не по себе.       - Сегодня я подберу для вас сочинения, ваше благородие, - поспешил добавить он, - в соответствии с пожеланиями Натальи Дмитриевны, - после чего барчонок ощутимо сдулся, явно раздосадованный срывом каких-то своих планов.       - Учитель, вы что же, совсем за человека меня не почитаете? - с притворной обидой проворчал тот. - Учить-то стихи мне, а не maman, - на что Гилберт лишь развёл руками, с лёгкостью открещиваясь:       - Мы люди подневольные-с, барин. Как сказано, так и делаем, - после чего удалился, пока Орлов не подцепил его на очередную словесную удочку.       Следующим утром, как и было оговорено, Гилберт, после раннего уединённого завтрака, со стопой поэтических сборников, найденных в библиотеке, поднялся в класс. Всё время до появления Александра он намеревался провести за подбором соответствующих произведений «романтического» характера.       Стараясь не думать об иронии сложившегося положения, Гилберт равнодушно листал сборник за сборником в поисках чего-то нежного и благопристойного одновременно, и под конец ему захотелось проклясть своих соотечественников по материнской линии за их излишнюю порой откровенность в мыслеизъявлениях.       Более-менее приемлемым ему показался лишь сборник Вийона, да и тот порой перегибал палку в сторону средневековых страданий, приправленных кипящими в адских котлах языками грешников.       Но одно стихотворение ему удалось-таки найти - идеально сдержанное и дозированно нежное:

«Алеет небо, начался восход, Мчит сокол к тучам, ходит там кругами, Без промаха голубку сверху бьет, Рвануться прочь ей не дает когтями. Удел такой же нам назначен с вами Амуром, что дарит блаженство людям, Задетым хоть слегка его стрелами, А потому всегда мы вместе будем...».

      «О, да, куда уж вам голубку, ваше благородие - затюкаете, поди, на следующий же день...»  

«Душа моя да не перестаёт Единой целью жить - служеньем даме. Любовь к ней лавром мне чело увьет, Оливковыми оплетет ветвями Ревнивый ум, и сделать нас врагами Ему уж не удастся, и орудьем Сближения он станет меж сердцами, А потому всегда мы вместе будем...».

      «Кровь Господня, ну за что мне всё это?.. - Гилберт со вздохом снял очки и закрыл лицо руками. - Поверить не могу, что сижу тут и собственными руками подбираю стихи для умасливания некой девицы, которую, по всей видимости, решили сосватать Александру!» - и тут же одёрнул себя: нельзя. Так будет правильно. Не смей ломать мальчику жизнь. Слушайся мсье Вийона, он дурного не скажет.       Тут в дверь раздался короткий стук, и гувернёр, встрепенувшись, увидел входящего в класс Александра. Тот снова был одет, на взгляд австрийца, не вполне подобающе дворянину: простая косоворотка из белого льна, перепоясанная ремнём, и брюки, заправленные в сапоги.       - Доброго утра, ваше благородие. Только что с конюшни? - не удержался от колкости Хофманн, однако, к его удивлению, тот ничего не заметил.       - Как вы догадались? - удивился тот. - Прогуливал Шарля, а то застоялся он в последнее время. Сдаётся мне, мало ему внимания Стёпка уделяет.       - Что ж... - вздохнул Гилберт в надежде прервать увлекательнейшую беседу о неведомом ему конюхе-Стёпке. - Сегодня, как и обещал, я должен познакомить вас с некоторыми образцами французской классической лирики. Бенсерад, Мольер, Вийон... Доводилось ли вам ранее читать кого-то из них?       - Только Вийона, - подумав, сказал Александр, - есть у него пара забавных вещиц, но в остальном я далеко не поклонник поэзии.       - Чудесно, - сдержанно констатировал Гилберт, открывая сборник на выбранном им произведении, - что скажете об этом? Наталья Дмитриевна просила подобрать нечто, что было бы уместно к прочтению юной даме, - подойдя к столу, за которым расположился Александр, Хофманн протянул ему книгу.       Ожесточённо хмыкнув, юный граф одарил его пренебрежительным взглядом, которым удостаивают разве что предателей, после чего всё же принял нежеланный томик.       - «Душа моя да не перестаёт единой целью жить - служеньем даме... - бормотал себе под нос барчонок, спешно пробегая строки глазами. - ...Любовь к ней лавром мне чело увьет...» - после чего презрительно фыркнул, отбрасывая книжку прочь. - Да к лешему эту даму! Так приторно, что меня сейчас стошнит. Герр, вы что же, любитель таких слащавых виршей? И это всё, что вы смогли вычитать у Вийона? У него же есть куда более интересные стихи!       - Это какие же? - заикнулся Гилберт, заметив озорной блеск в васильковых глазах Орлова.       - Ну как же... - тот вскочил из-за стола, заставив гувернёра непроизвольно отшатнуться, и, обойдя учителя, подхватил отвергнутый было сборник. - Мне куда больше по нраву эти:       «Фальшивый блеск, измаявший меня,       Разранившие душу мимоглядки,       Амброзия, что жжет сильней огня,       Невинный облик, зверские ухватки;       Смертельный яд в рождественской облатке;       Улыбка, затмевающая свет;       А очи сладки - даже слишком сладки...» - голос Саши внезапно сделался мягче и вкрадчивее, после чего Гилберт ощутил спиной опасную близость и окатившее его ухо совсем рядом тёплое дыхание, и, отдёрнувшись, отступил на шаг.- «...Чтоб не добить, а выручить из бед!» - как ни в чём не бывало закончил Орлов, захлопывая злосчастный том. - А? Ну не хорош ли, шельмец!       - Для чтения барышням - нет, не хорош, - парировал Гилберт, отходя к окну в надежде, что холод, исходящий от покрытого морозными узорами стекла, слегка остудит вспыхнувшее жаром лицо, а ногам вернётся их привычная твёрдость.       - А кто сказал, что я собираюсь читать это барышням? - усмехнулся Сашка. - Это ни к чему, покуда есть вы, герр. Вас же не смутить средневековой прямолинейностью мсье Вийона?       Хофманн на мгновение замер, над чем-то раздумывая, а после хмыкнул, решаясь и словно ступая в холодную воду:       - «Блуди, гуляй, коль хватит сил,       И летом, и зимой студеной,       Но помни, что б ты ни творил:       Нет дурня хуже, чем влюбленный.       Страсть оглупляла Соломона,       Из-за нее ослеп Самсон,       В обман Далилою введенный.       Счастливец тот, кто не влюблен!» - со скептичной улыбкой процитировал в ответ Гилберт, забирая у барчонка книгу и отправляясь с ней к остальным за учительский стол, покуда этот фарс не перерос в сущее безумие. А ведь он знал - знал! - что ничего хорошего из этой идеи не выйдет! Излишне горячим молодым людям, вроде Александра, вообще противопоказана поэзия. Но Орлова уже было не остановить. Идя за Гилбертом по пятам, он декламировал:       - «Но остудить мой плотский пыл       Не смог урок преподнесённый...» - бросив на лукавое Сашино лицо опасливый взгляд, Хофманн принялся решительно собирать книги в одну стопку, намереваясь снести их обратно в библиотеку и тем самым прекратить эту приводящую его в смятение игру. У него было ощущение, что его загоняют, как оленя.       - «...И если б даже мне грозил       Костер, как ведьме уличённой...» - бесцеремонно сев на стол рядом с судорожно собирающим книги Хофманном, Саша провокационно склонился к самому его лицу, оглаживая жарким взглядом из-под русых ресниц и приглушив голос до полушёпота:       - «Грешил бы все ж я беспардонно,       Не веря ни одной из жен...»       - Замолчите! - выдохнул Гилберт, почти с ненавистью глядя в лицо насмехающемуся над его растерянностью барчонку. - Сейчас же!       - Как скажете, - прошелестел тот, и в следующее мгновение Гилберт ощутил, как длинные ноги проворно обхватывают его за талию, а вокруг шеи, точно змеиные кольца, свиваются две мальчишеские руки, притягивая его вплотную. Раскрывшийся для очередного протеста рот гувернёра накрыли мягкие и уже не по-детски целеустремлённые губы, врываясь языком внутрь и тем самым во мгновение ока отключая его сознание, ставшее внезапно скомканным и горячечно-неповоротливым. Были лишь влажные Сашины губы, его тёплые пальцы, разнеженно зарывшиеся в каштановые волосы на затылке, и гибкое юное тело, прижимавшееся к нему с готовностью обречённого. До сего момента Гилберт вообще не подозревал, что на свете бывают такие поцелуи: яростные и молящие, нежные и жадные одновременно, уничтожающие собой любой здравый смысл, любую волю. Так мог целоваться либо безумец, либо тот, кому нечего было терять. И ему ничего не оставалось, кроме как ответить на них - задвинув подальше чувство долга и прочие трусливые отговорки.       Когда, в жарком забытьи, он опустил раскрасневшегося Сашу на стол и их губы на мгновение разомкнулись, рассудок тут же дал о себе знать, мигнув ярким сигнальным пламенем.       Чертыхнувшись, Гилберт резко отстранился, решительно высвобождаясь из цепких пут греховодника:       - Пустите! Что... что же вы наделали... - отшатнувшись от барчонка подальше, как от опасного хищника, Гилберт, задыхаясь, круглыми от ужаса глазами глядел на неведомым образом распахнувшуюся Сашину косоворотку, белую шелковистую кожу на груди и шее с розовеющими у её основания следами от неосторожных поцелуев. - Да как вы вообще посмели...       - О, нет, учитель - как вы посмели... - осклабившись, и осторожно прикоснувшись к одному из проступающих болезненных синяков, протянул Саша. - Ведь вы же не станете отрицать, что это вы только что чуть не...       - Довольно! Я уже сказал вам, что меня не интересуют подобные отношения! - отрезал Гилберт, после чего нервно закружил по классу, - О, Господи... Не приближайтесь ко мне более... никогда... ни на фут, иначе мне придётся доложить обо всём графу!       - Графу? - Саша посмотрел на него с жалостью, как на умалишённого. - Да в своём ли вы уме? Э, нет, Гилберт, к батюшке вам нельзя, иначе... - слезая со стола, он чикнул пальцем по горлу. - Неужели вы думаете, что вам поверят больше, чем мне - их единственному сыну? К тому же... - он демонстративно отогнул ворот рубахи, - ...вы сами не оставили себе путей для отступления. Как я объясню, откуда у меня эти странные синяки?       - Вот уж не моя забота! - в ярости выпалил Гилберт, отворачиваясь от недобро сверкающего Сашиного взгляда. - Вы просто избалованное дитя, не ведающее, чем грозят такие вольности!       - Да? И чем же?.. - шаги за спиной, после чего он с содроганием ощутил обнимающие его сзади за талию руки. - Просветите же меня, учитель... - бархатные, ранее разгорячённые ласками губы томительно коснулись его за ухом, прихватывая влажными зубами мочку и заставляя Гилберта едва ли не взвыть от отчаяния и блаженства.       - Умоляю вас, ваше благородие... - прошептал он, прикрыв глаза и молясь, чтобы барчонок прекратил, наконец, эту пытку. - Вы ещё так юны... вы даже не изведали женщины, откуда... вам знать, что я лучше любой из них? Что, если кто-то узнает о вашей склонности? Это же будет такое пятно на репутации вашей семьи - вашей репутации!       - А кто им расскажет? - проворные пальцы, расстегнув пару пуговиц и крючков на жилете и рубашке австрийца, скользнули под одежду, где в лихорадочном исступлении изнывала плоть, реагируя на малейшее прикосновение уст, на ладони - нетерпеливо, но нежно исследующие каждый доступный сантиметр кожи, - Ведь вы такой же, Гилберт. Вам ли читать мне нотации о нравственности?.. - с варварской небрежностью распутав узел на платке, безжалостные руки пробрались под одежду на груди, вырывая судорожный вздох. Тесно прижав его бёдрами к столу и прильнув всем телом, юный граф зарылся носом в тёмные волосы гувернёра у шеи, с наслаждением вдыхая их запах и оттого словно бы пьянея пуще прежнего. - И... если бы я не упустил момент... то кто знает, насколько далеко... вы бы зашли в своей «праведности»... - Гилберт уже не имел ни сил, ни воли сопротивляться, и просто замер, прикрыв глаза и лишь надеясь, что сможет удерживать себя в руках как можно дольше. Саша же, не услышав от него никакой реакции на сказанное, продолжал: - Имейте же мужество признать: вы хотите меня ничуть не слабее. Так к чему обманываться?       - Я не... - попытался всё же возразить Гилберт.       - ...ещё как, - притянув за подбородок его голову к себе, Саша вновь оглушил его глубоким поцелуем - не столь яростным, как прежде, но всё ещё голодным и властным, пронявшим гувернёра с головы до ног. Как-то незаметно Саша вновь оказался в его руках, и всё существо Гилберта немедленно откликнулось на отчаянно желаемую возможность вновь овладеть им - этим изящным, притягательным созданием, уже заставив его почувствовать власть над собой.       - ...Станьте моим, Гилберт... - шептали маняще раскрытые губы, приникнув к его и отдаваясь ему с безоглядной страстью, - ...и тогда вам не придётся ни о чём жалеть. В противном же случае... - взгляд светлых глаз - ласкающий, подёрнутый слепой дымкой желания, встретился с его, - ...вы знаете, что вас ждёт.       - Вы не понимаете, о чём просите... - сжимая в руках узкую Сашину талию и чувствуя, как сладко ноет всё его существо, Гилберт внутренне не знал, куда ему деваться, ибо он желал - как никогда нестерпимо - уступить этим мольбам, желал обладать этим прекрасным, огненным юнцом, чья порывистая и стихийная натура будила в нём столько острого и болезненно-живого, заставляя страдать и сгорать в ощущении полноты жизни.       Внезапно откуда-то из коридора донёсся женский голос, кажется, Марфы:       - Александр Григорьич! Вам письмо! - Гилберт вздрогнул и разжал руки, но Орлов не дал ему сбежать, рывком притянув ещё ближе:       - Приходите в мои покои... - стиснув его голову в ладонях, Саша взволнованно и требовательно смотрел ему прямо в глаза. - Я буду ждать вас нынче ночью... - после чего, сорвав напоследок поцелуй с губ вконец смешавшегося гувернёра, спешно удалился, на ходу застёгивая растерзанную рубаху.       Хофманн же, дрожа от пережитого, рухнул, как подкошенный, на стоящий рядом учительский стул, глядя на закрывшуюся за Орловым дверь.

***

      Остаток дня прошёл для Гилберта будто в тумане.       После ухода Александра он ещё долго неподвижно сидел за столом, пытаясь прийти в себя и заставить голову вновь трезво мыслить. Лучше бы он этого не делал: вернувшийся разум немедленно возопил, что всё потеряно, и они с Александром теперь покойники, потому что эта затея просто не может хорошо закончиться - по крайней мере, для Хофманна. Их вычислят и подвергнут остракизму, или, того хуже, нашпигуют картечью прямо из ружья, что висит у Григория Илларионовича над камином.       «Да ни один смазливый юнец не стоит того, чтобы рисковать собственной шкурой! - надрывался рассудок. - Этой ночью ты запрёшься на все замки и ни шагу не ступишь из комнаты! Ты не в том положении, Гилберт, чтобы так безответственно потакать своим слабостям!» - почему-то, последние слова были произнесены голосом его отца.       «Всё верно, - подумал Хофманн, тяжело вставая и медленно, почти неосознанно приводя в порядок одежду непослушными пальцами, подошёл к снежно белеющему окну, - я не должен поддаваться его капризам. Я должен успокоиться... Я должен...» - зависнув, мысль оборвалась, поверженная всплывшими в памяти прощальными Сашиными словами:       «...Я буду ждать вас нынче ночью...»       «Чёрт...» - в отчаянии, он прижался пылающим лбом к ледяному стеклу, и стало чуть легче. Ему было страшно: страшно поддаться своим желаниям и страшно от мысли, что они никогда так и не осуществятся. Да мог ли он всего пару месяцев назад подумать, что его сущность и в самом деле такова? Не наваждение, не тоска, а... Гилберт понял, что знает себя настолько плохо, что на мгновение испытал ужасное чувство потери себя самого. Кто он такой? Всё, что он теперь знал - это то, что ни к кому его не тянуло столь сильно за все прожитые годы, как к этому русскому юноше, любое побуждение которого заставляет узнавать себя с совершенно другой стороны. За это Гилберт почти ненавидит его, и по этой же причине ему теперь так трудно от него отказаться.       К вечеру его состояние стало опасно близким к панике: гувернёр нервно метался по комнате и не мог ни на что решиться. Кажется, у него даже поднялась температура - до такой степени сознание было спутанным и нечётким. В итоге он в изнеможении рухнул на кровать и спустя некоторое время провалился в беспокойное, поверхностное забытьё.       Когда же пришёл в себя, в комнате уже стало совершенно темно. Подорвавшись, он резко сел на постели, близоруко вглядываясь в циферблат стоящих рядом на столике часов. Они показывали без пятнадцати два.       Чертыхнувшись, он встал и, подойдя к стулу со стоящим на нём тазом, умылся из кувшина. Прохладная вода слегка освежила голову, и, что самое странное, все его дневные страхи словно бы отошли на второй план, уступив место подспудной жажде. Быть может, всему виной была иллюзия вседозволенности, порождённая укромной ночной темнотой, но, вспоминая произошедшее утром, ему и вовсе хотелось сорваться с места и не заставлять более ждать ни себя, ни Сашу.       «Хватит, - подумал он с отчаянной решимостью, - он наверняка уже спит и ничего не услышит. Так что я пойду... Иначе после изведусь о том, что даже не попытался...» - осмотрев себя и оставшись, как был - в мятой сорочке и брюках, выскользнул за дверь. Очки Гилберт оставил в комнате, дабы не разбить впотьмах.       Отчего-то он чувствовал себя невыразимо глупо - вот так крадясь в ночи по щелчку чьих-то пальцев.       «Нет, не чьих-то, - одернулся он, пытаясь в очередной раз убедить себя в том, что не совершает ошибку, - ...а Сашиных. К тому же, он не оставил мне выбора...» - эта мысль далась ему неожиданно легко и, остановившись напротив заветной двери, он замер в последнем сомнении, после чего, нерешительно протянув руку, пару раз негромко стукнул в полированное дерево, внутренне обмирая в тревожном предвкушении.       Почти сразу же он услыхал лёгкие поспешные шаги, и в открывшемся проёме возник сумеречный Сашин силуэт. Даже в темноте было заметно, как взволнованно он дышит, и как тягостное, долгое ожидание истощило его терпение и уверенность.       - Вы пришли! - изумлённо и будто бы с облегченьем выдохнул он, после чего, схватив за руку, втянул Гилберта в комнату, поспешно захлопывая дверь и запирая её. От последнего гувернёр почувствовал нечто среднее между возбуждением и страхом: то ли клетка, то ли убежище.       Саша же, замерев у двери и прижавшись к ней спиной, смотрел на него, тускло блестя в сумраке глазами и словно бы не решаясь приблизиться. Гилберт также молча смотрел на него пару секунд, после чего всё же рискнул сдвинуться с места по направлению к Орлову.       К его удивлению, юноша едва ощутимо напрягся, буквально окаменевая и глядя на него теперь почти испуганно.       - Что с вами, ваше благородие? - приблизившись вплотную, Гилберт медленно, точно боясь спугнуть, дотронулся кончиками пальцев до острой скулы - бархатистой и особенно горячей в синей январской мгле.       - Н-ничего... - чуть расслабляясь, Саша осторожно подался щекой к бережно ласкавшей его ладони, и, смелея, приник к ней губами. - Я... уже и не чаял...       - Вы уверены, что хотите этого? - всё же спросил Гилберт, то ли любуясь, то ли настораживаясь его странной беспомощностью. Он привык к решительности и наглости со стороны Александра, но теперь, глядя на этого трепещущего мальчика - всего оробевшего перед воплощением собственных желаний, - засомневался, стоит ли начинать. Одновременно с этим, глядя на такого Сашу, ему как никогда хотелось заключить его в объятия и, подняв, как пушинку, осыпать всего поцелуями, дабы ощутить, как он сомлевает в его руках, точно разморённый под солнцем цветок.       - Да, - дыхание под тонким батистом усилилось, и юноша, подавшись вперёд, зарылся пальцами в волосы гувернёра у лица. Гилберт наклонился к нему, плавно притягивая ближе и неторопливо оглаживая, лаская своего подопечного. Тот всё ещё нервничал, и Хофманн - дотронувшись лёгким, уводящим за собой, точно мелодия Крысолова, поцелуем до приоткрытых губ, прошептал:       - Вы нравитесь мне таким, Саша. Вы... так милы, когда стесняетесь, - на что юный граф издал то ли удивлённый вздох, то ли всхлип, и, как-то разом обмякая, прижался к нему, ища губами его губы и судорожно, искренно и живо отвечая на поцелуи, даря свои, и тем заставляя Гилберта с особенной нежностью сжимать в объятиях красивые мальчишеские плечи, оглаживать мягкую ткань сорочки на длинной спине, а после, с наслаждением проникнув под неё - шелковистое тело с уязвимо проступающими позвонками.       - Mon Gilbert... - выдохнул Саша, когда его лопатки коснулись прохладной перины, а очередной многообещающий поцелуй ещё не остыл на губах. Стиснув коленями бёдра гувернёра и приподнявшись на локтях, Саша таял и маялся в сладкой неге, чувствуя скользящие по его груди горячие уста, то дразнящие влажными лобзаниями, то пускающие в ход зубы, вынуждая его ахать и дрожать от накатывающих незнакомых ощущений: когда под ложечкой сосёт так сильно, будто летишь с большой высоты, а конечности слабеют и хочется замереть от удовольствия, прислушиваясь к малейшим волнениям в разгорячённой плоти.       Гилберт же никак не мог решиться зайти дальше: как он теперь догадывался, Саше, несмотря на поразительные навыки соблазнителя, всё же не доводилось раньше ни с кем спать, как бы подозрительно ни выглядели его с Михаилом ночные сношения. Он и сам был не опытнее своего юного любовника, однако, прекрасно представлял себе процесс и надеялся, что если будет действовать бережно, то не причинит Саше излишней боли.       Шагая по коридору, он боялся, что растеряется и не будет знать, что делать - даже на этапе ласк, но все опасения оказались напрасны: желания вели его, подсказывали, как доставить удовольствие себе и своему amoureux. Гилберт сходил с ума, видя, как сладострастно выгибается под его поцелуями Саша, как глубоко и жарко дышит, ощущая его прикосновения и ласки. В своём чувствительном пылу он был красив как никогда, и слабо освещённое луной лицо со взъерошенными волосами, падающими на прикрытые в блаженстве глаза, будило в Гилберте неведомую тому ранее тёмную страсть.       Добравшись до пуговиц на панталонах юноши, он, помедлив, расстегнул их, после чего замер, решаясь. Саша же, уловив его замешательство, приподнялся на руках, приближая своё лицо к нему:       - Не останавливайтесь, - прошептал он, задевая его губы мимолётным, исполненным неприкрытой тяги лобзанием, - вы знаете, что я хочу этого.       - Но это... может оказаться не столь приятным, как представляется, - возразил всё же Гилберт.       - Не важно... - обвив его рукой за шею, Саша, ластясь, прошёлся губами вдоль его скулы, после забираясь горячими поцелуями за ворот распахнутой рубашки. - Хочу почувствовать вас в себе... хочу, чтобы вы взяли меня...       - П-прошу, не говорите так... вы меня добиваете, - ощущая, как всё его существо охватывает полубезумным жаром, выдохнул Гилберт, чувствуя, как пальцы будто бы сами собой впиваются в нежную плоть бедра юноши, стаскивая вниз ненужное сукно.       - Я ваш, Жильбер... весь... - шептали ему потемневшие от бесчисленных ласк уста, со всё возрастающей жадностью ловя его касания. - Делайте со мною, что хотите...       - Саша... - забывшись и терзая в яростной ласке нежное горло, Гилберт скользнул ладонями вниз, находя упругие ягодицы, и, сжав их в слепой жажде обладания, тем самым вырывая у Александра тихий хриплый стон, спустился ниже, оглаживая бархатистое бедро, приподнимая и стаскивая с него остатки одежд.       Он чувствовал Сашины руки - столь же нетерпеливо раздевающие его, и не мог отделаться от ощущения, что всё это сон. Лишь впивающиеся в него в безудержной неге персты давали ему убедиться в реальности происходящего.       Его затопила волна острого удовольствия, когда он ощутил тугое и раскалённое нутро, сжавшее его влажные пальцы так тесно, что Гилберт не удержался от тихого вздоха, слыша, как испуганно охнул Саша, вцепляясь в него до синяков. Но это мало взволновало его на тот момент: лишь горячая сладость проникновения имела значение; то, как отчаянно прижимался к нему его соблазнительный мальчик, ловя из уст в уста сквозь поцелуи какие-то невнятные утешительные нежности... и, наконец, сам момент соития: Саша весь содрогнулся от первых толчков, распахивая удивлённые голубые глаза, но, тут же вновь скрыл их за пушистыми ресницами, утопая в бессчётном за эту ночь поцелуе... как постепенно Гилберт забылся и набросился на него со всей дотоле сдерживаемой страстью, слыша задыхающиеся бессвязные мольбы о чём-то пересохшими в пылу гортанных стонов губами, как Саша исступлённо схватился за волосы Гилберта и за скомканное под собой одеяло...       Когда же жаркая гонка достигла своего апогея, Гилберту показалось, что его сердце вот-вот остановится, и он резко замер, утыкаясь лбом в плечо любовника и ощущая как напряжённо выгнулся под ним Саша, с коротким возгласом изливаясь и неосознанно зарываясь непослушными пальцами в волосы на затылке Хофманна.       Пытаясь отдышаться и чувствуя по-прежнему манящий жар Сашиного тела, он хотел было лечь рядом, дабы не вжимать более Орлова в постель. Однако, тот не позволил ему сделать этого: крепко стиснув коленями, Саша уткнулся носом ему в шею, задыхаясь и чутко прислушиваясь к отголоскам затопившего его экстаза.       Влажный и умиротворённый, он был как никогда притягателен, посему они ещё какое-то время лежали, переплетясь в тесных объятиях, пока Гилберт всё же не счёл нужным загнать своего подопечного под одеяло, пока тот не простыл: в успевшей остыть за ночь комнате было по-зимнему прохладно.       - Я не уйду, - прошептал он, в очередной раз осыпав протестующее Сашино лицо безобидно-нежными поцелуями, после чего тот всё же согласился выпустить его из объятий, покорно перебравшись под одеяло. Не прошло и десяти минут, как он уже крепко спал, обвив Гилберта руками и прижавшись щекой к его груди. Лаская в пальцах атласные светлые прядки, тот подумал, что, несмотря на всю настырность и показную браваду Орлова-младшего, он мог бы сейчас представить Сашу в детстве так живо, как только оно возможно; и, когда он подумал об этом, его накрыла лёгкая грусть: для единственного сына благополучной знатной семьи этот мальчик был до странного одинок. Теперь Гилберту казалось даже удивительным, что он не заметил этого прежде.       Так, вдыхая сладкий аромат спящего, он пролежал без сна ещё долгое время, решив уйти лишь с наступлением утра, опасаясь, что придёт камердинер.       Саша его отлучки благополучно не заметил, лишь глубоко вздохнул и повернулся на другой бок.       Гилберт же, добравшись до своей комнаты, лёг в постель, поначалу показавшуюся ему ужасно холодной и неуютной, но впоследствии, убаюканный мыслями о прошедшей ночи, незаметно соскользнул в сон.