Гувернёр

      Весь следующий день был наполнен для Гилберта какой-то непередаваемой эйфорической лёгкостью. Он удивлялся сам себе: где те угрызения совести, которые можно было ожидать? Где отвращение к себе и своим действиям, которое, как был уверен Гилберт, испытал бы на его месте любой порядочный человек?         «К тому же, -  пытался стращать себя Хофманн, - тебя принудили к соитию шантажом, шантажом!» - и сам же отвечал себе со смехом: «Какая чушь! Какие глупости... Плевать, что там положено порядочному человеку, этот белокурый бестия сводит меня с ума, и мне это нравится!» - и от мысли той так легко, так радостно становилось на душе, что хотелось о чувствах кричать вслух, и пусть бы весь мир узнал о них!         Атмосфера совместного их завтрака, казалось, искрила от брошенных украдкой многообещающих взглядов и лёгких жестов. Они сидели друг напротив друга, и Гилберт с трудом удерживался от того, чтобы не начать искать под столом ногой Сашино колено. Не дай бог, кто из домочадцев увидит...       «А вот этому каналье, похоже, совершенно плевать на такие мелочи!» - вздрогнув, с отчаянным восхищением подумал Хофманн, когда сие действо внезапно проделали в его сторону.        В тёмных поворотах коридора на пути в рабочий кабинет они пытались урвать хоть немного друг друга: касания рук, мимолётный поцелуй, улыбка, судорожный вздох... И, когда в кабинете, лишь только захлопнулась за ними дверь, Саша прижал Гилберта к книжным полкам, тот с готовностью ответил на все его нетерпеливые ласки, оглаживая спину, цепляясь пальцами за воротник рубашки и жадно зарываясь в мягкие волосы.        - А всё же... - в перерывах между поцелуями, задыхаясь, вещал Гилберт, - ...сегодняшних занятий вам, барин, не избежать. - Сашка в ответ лишь смеялся и продолжал, а его наставник не протестовал.         К урокам в итоге приступили не скоро и с трудом.           Сашино настроение в тот день не сильно отличалось от настроения Гилберта, разве что он чувствовал ещё и необыкновенное воодушевление, равное по своей силе настоящему вдохновению. Он прокручивал у себя в голове события прошедшей ночи, и его наполняло чувство достигнутой цели: да, всему предшествовали дурацкие угрозы с его стороны, да, ему было до сих пор немного больно, но что этот моральный и физический дискомфорт, когда Гилберт Хофманн, этот надменный недотрога-австриец, теперь его! Только его! Такой живой, слегка безумный и настоящий! Да чёрт бы побрал все эти обязанности и приличия! - зачем Гилберт ушёл под утро? После изведанных ночью объятий, поцелуев и блаженства он бы не отпускал его из постели день-деньской!        Урок, хоть и состоялся, но продлился отнюдь недолго: Саша, несмотря на то, что дал себе зарок над учителем не издеваться, читал французские стихи таким похабным и страстным тоном, что уже Гилберт, так ранее настаивавший на важности занятия, не дал тому продолжить.        «Ах, maman, знали бы вы, на что сподвигают ваши любимые вирши...» - с каким-то не особо понятным ему самому злорадством думал Сашка, сбрасывая случайным движением руки стопку бумаг со стола, и обхватывая ногами талию своего гувернёра.        Чуть позже, после обеда, Саша прогуливался вокруг беседки и пытался остудить голову, вдыхая морозный воздух. Рой мыслей, казалось, следовал за ним шлейфом, он вылавливал то одну, то другую, и как-то постепенно в его сознании вырисовывалось намерение. То ли ночные свершения придали ему смелости, то ли чувство страсти, нашедшее, наконец, выход, сделало его решительным и способным на многое...       «Да, я могу и буду любить, кого захочу, и быть тем, кем захочу! - лихорадочно думал он, вышагивая туда-сюда по хрустящему снегу. - Пусть всё изменится, несмотря ни на что, несмотря на… да, точно! Вопреки вечным матушкиным волнениям, я пойду в кавалерийскую школу! Сегодня же поговорю с отцом, если застану его. Я взрослый уже и могу принимать решения сам!»       И вот, договорившись с собой и придя к важному заключению, Александр Орлов - такой взрослый и самостоятельный, наконец остановился. А после, давя в себе остатки сомнений и оставив хорошо утоптанную тропинку вокруг беседки, направился домой. Сначала он хотел поделиться своими мыслями с гувернёром, но быстро одёрнул себя: нет уж, пока нет результата, нечего и болтать, да и к тому же, вряд ли Гилберту это интересно, ведь о переживаниях Саши он доселе и не подозревал.        Александр благополучно скоротал время до ужина за фехтовальной тренировкой, во время которой не раз схлопотал нагоняй за невнимательность. После очередного пропущенного выпада, наставник прогнал его с занятия, потому как «не собирался нести ответственность за покалеченного барина».         К Сашиной удаче и волнению, Орлов-старший вернулся в имение к ужину. Наталья Дмитриевна же, судя по всему, оставалась в гостях у закадычной подруги до завтра.        После ничем не примечательной трапезы, когда все начали расходиться по комнатам, Саша тайком на мгновение взял Гилберта за руку со словами:         - Что ж, герр, пожелайте мне удачи.        - Удачи, - машинально отозвался тот, несколько опешив. – А... в чём? - но юноша уже ускользнул по направлению к коридору. Гилберту очень хотелось узнать, увидятся ли они ещё сегодня, однако Саша явно был чем-то всерьёз озабочен.        Александр стоял у двери отцовского кабинета и старался настроиться максимально решительно. Наконец, он коротко вздохнул и, постучав, вошёл.       Григорий Илларионович только собирался сесть за стол, чтоб, несмотря на поздний уже час, заняться какими-то делами.        - Что такое, Саша? - он поднял взгляд на сына, усаживаясь в кресло и придвигая к себе стопку бумаг.        - Прошу прощения, если отвлёк, батюшка, хотел с вами поговорить, - Саша подошёл ближе к столу и встал, весь выпрямившись.        - Поговорить?.. Что ж, изволь, только недолго, - Орлов взял перо и начал неспешно его очинять. – Уж не своё ли обучение у герра Хофманна собрался обсуждать?        - Что? – чуть не поперхнулся Саша от неожиданности. – Н-нет, я не с этим... А почему вы так подумали? Что-то не так?        - Да что-то показалось мне, что не очень вы с ним ладите. Ты ему не шкодничаешь ли часом, м?        - Нет, батюшка, - помотал головой Саша, моля бога, чтоб не залиться предательским румянцем, - всё у нас мир и благодать...        - Благодать? Ну-ну, - усмехнулся Григорий Илларионович, откладывая перо, - спрошу его на днях, пусть отчитается о твоей успеваемости.        - Как изволите, батюшка, - не дрогнув, ответствовал прилежный ученик, надеясь на то, что тёплые чувства Гилберта к нему пересилят любовь к учёным премудростям. Тут ему в голову пришла внезапная идея:        - Впрочем, - продолжил он, - то, о чём я хочу просить вас, действительно немного связано с герром Хофманном.        - Хм? – удивлённо поднял брови Орлов-старший.        - Думаю, герр смог бы меня подготовить по теоретическим дисциплинам, таким как стратегия, география… Ведь он человек сведущий…         - Да к чему готовить-то, Александр? – голос отца стал сердитым.        Саша мысленно чертыхнулся: обрадовавшись отличной, как ему казалось, идее, он совсем перестал быть последовательным, а беспорядочную речь отец не любил. Он собрался и глубоко вздохнул:        - К кавалерийской школе, батюшка. Я всё обдумал, я хочу военной карьеры!        - Карьеры! – воскликнул опешивший граф. – Что ещё за глупости?! Ты прекрасно знаешь отношение Натальи Дмитриевны к этому! И здоровье! Мне надо напоминать о твоём здоровье?!        - Это не глупости, батюшка, я очень серьёзен, - твёрдо ответил Саша. - А со здоровьем у меня всё в порядке уже много лет. Может, я и был когда-то слабым ребёнком, но то дело давнее, с тех пор всё уж поменялось.        - Чушь ты вбил в голову себе, - покачал головой Орлов. - Мы с твоей матерью решили ещё давно, что тебе больше подойдут науки безопасные, теоретические, ведь ты у нас единственный...        - Ну и что ж с того, что я единственный?! Что со мной случится? Я в седле держусь отменно, и в фехтовании не уступлю никому, могу доказать хоть сейчас! Но, если вам с маменькой будет спокойнее, буду я в будущем служить в штабе… Ну, отец, неужто вы никогда не хотели видеть меня в чине, например, генеральском? – Саша надеялся, что воззвание к отцовской гордости и честолюбию возьмёт верх. И, похоже, не прогадал: сам обладатель высокого звания генерал-адьютанта при фельдмаршале, Орлов-старший был совсем не против появления ещё одного прославленного члена их рода.       Григорий Илларионович тяжело вздохнул:        - Хорошие у тебя намерения, Саша, но что же Наталья Дмитриевна скажет?.. Ведь ты знаешь, что она... А ну как с ней случится что-нибудь?        - Быть может, вы с ней поговорите, папенька, объясните ей? Вы же мудрей, вы лучше слова подберёте, - Саша затаил дыхание, боясь спугнуть удачу, которая, вроде бы, даже смотрела в его сторону.        - Ну... хорошо, - после недолгого молчания с усилием выговорил отец. - Я попытаюсь. И, коли она не будет против... Разумеется, - возвысив голос, продолжил он, видя, что сын собирается его перебить, - сначала Абрам Васильич осмотрит тебя и сделает выводы о твоём здоровье. И, конечно, тебе придётся постараться, чтоб догнать сверстников в дисциплинах, которые они давно начали изучать. Стратегия и тактика тебе сейчас ни к чему, а вот гимназические основы потребуются при поступлении.       - Благодарю вас, батюшка! – Саша боялся поверить, что всё получилось. – Я... буду стараться!        - Будешь, конечно будешь... перед родом Орловых отвечаешь, - голос графа вновь стал отстранённым. – А теперь иди.        - Доброй ночи! – поклонился Саша и вышел из кабинета.        Оказавшись в коридоре, он с трудом сдержался, чтоб по-детски не припустить по нему вприпрыжку:       «Неужели да?! Неужто получилось?!» - всё повторял он мысленно. Конечно, отец не ответил твёрдо, сославшись на матушку, но как же не хотелось думать о том, что её возможная реакция может положить конец всем его надеждам…       «Нет, надо верить в лучшее, - решил юноша, выдыхая и унимая свербящую в груди тревогу, - и... пойду-ка я, расскажу всё моему учёному», - Саша счастливо и хитро улыбнулся, после чего направился в сторону спальни Хофманна.            Гилберт листал страницы книги при неровном свечном пламени и никак не мог сосредоточиться: смысл слов ускользал от него, а мысли теперь полностью занимал один лишь Саша. Гилберта тревожило то, что Орлов так быстро и непонятно скрылся после ужина - уж не натворил бы он дел. И ещё, супротив воли, его мучил вопрос: проведут ли они с Сашей сегодняшнюю ночь вместе? Разумеется, это было сущей глупостью потерявшего голову влюблённого, потому как присутствие графа в поместье грозило опасностью им обоим, и, разумеется, Гилберт бы благоразумно отослал не в меру смелого юнца прочь, если б тот явился, но, всё же... как сладко было поддаться этим наивным и милым сердцу чувствам...       Именно на этой мысли раздался не очень-то вежливый стук в дверь, и на пороге спальни возник Орлов-младший собственной персоной.         - Кхм, - гувернёр нервно поправил очки, ошарашенный столь стремительным исполнением своих желаний, - Александр, вы...        - Гилберт! - радостно перебил его Саша. - То есть, герр Хофманн, - тут же лукаво поправился он, - я хотел поделиться с вами вестью. Радостной для меня... - он закрыл за собой дверь и подошёл к креслу у стола, в котором гувернёр сидел.        - Да? - Гилберт по привычке опасался подвоха.        - Скоро вам, учитель, прибавится со мною работы, - Саша, наклонившись, протянул руку к его лицу и отвёл в сторону непослушную прядь волос,        - То есть? - удивился Гилберт, накрывая его ладонь своей, и прижимаясь к ней щекой. По правде говоря, при таких телодвижениях ему сложно было сосредоточиться.        - А то, - вдруг резко выпрямился Саша, - что я буду поступать в кавалерийскую школу! - его глаза и улыбка искрились такой радостью и воодушевлением, что Гилберт невольно залюбовался. -  И мне придётся постараться, чтоб сверстников по гимназическим наукам догнать. Так что, герр Хофманн, думаю, завтра вам мой батюшка даст полный перечень дисциплин.        - Что ж... буду рад стараться, особенно, если перспектива поступления даст вам повод взяться за ум, ваше благородие, - тонко усмехнулся тот.        - Опять занудствуете? - лениво протянул Саша, и быстрым движением оказался у гувернёра верхом на коленях. Гилберт, тут же сориентировавшись, обхватил его руками за талию и притянул к себе.        - Кто-нибудь может войти, - тем не менее, не преминул заметить он. В ответ же Саша лишь обласкал его взглядом из-под ресниц:       - Ничего. Я быстро, только поблагодарю... - после чего, склонившись к лицу гувернёра, одарил его долгим, чувственным поцелуем - тёплым и тягучим, будто терпкая патока.        - ...Рад... таким благодарностям, ваше благородие, только... за что? - выговорил мгновенно утративший всю свою невозмутимость Гилберт, слегка задыхаясь и медленно скользя руками по Сашиной спине.        - За то, что дал мне смелость поговорить, наконец, с отцом, - Саша отстранился и посмотрел на него вдруг с необыкновенной серьёзностью.        - А? - удивился Гилберт. - Понятно... вы об этом с ним сейчас беседовали... Но я всё ещё не понимаю, в чём моя заслуга. До сего момента я даже не знал, где вы хотите учиться.        - В чём? - тихо засмеялся тот. - И верно ведь, не объяснишь так просто. По правде, я и сам толком не знаю, но после давешней ночи, после того как вы... любили меня... - Гилберта слегка бросило в жар от Сашиной интонации, - ...я понял, что могу действовать и говорить, и вот я поговорил с отцом, и он согласился.        - Что ж, раз так, то примите мои поздравления, - Гилберт нежно взъерошил Сашины волосы, - но ведь и правда вопрос: отчего же ваш батюшка не определил вас в соответственную гимназию раньше? По возрасту вам поздновато сейчас, а военная карьера, пожалуй, и впрямь бы подошла вашему сиятельству.        - Матушка... - угрюмо вздохнул Александр, но осёкся, вдруг весь напрягшись в руках Гилберта. - Впрочем, расскажу как-нибудь после... Если захотите, герр, - он вдруг быстро соскользнул с колен Хофманна к смутному разочарованию последнего:        - Хорошего вам вечера, Гилберт, - и, улыбнувшись напоследок, вышел из комнаты.        - Хорошего... Сашенька, - тихо ответил закрывшейся двери гувернёр. 

***

        Утром, во время завтрака, проходившего на удивление мирно и без напряжения, было высказано предложение, исходившее, как это ни странно, от графа:         - А что бы тебе, Александр, не показать нашему австрийскому гостю ближайшие охотничьи владения? Возьми с собой несколько дворовых, да пару борзых, и отправляйтесь до вечера недалеко - хотя б зайцев пострелять. А к весне ближе устроим настоящую охоту, на крупного зверя, тогда уж и подготовимся как следует.        - Неожиданно, батюшка, - удивился Саша, - но идея и впрямь хороша. Айда, герр Хофманн, прокатимся на свежем воздухе! - после чего метнул на растерявшегося гувернёра озорной взгляд.       - По правде сказать, мне и ружья-то не доводилось держать, - смутился Гилберт.        - Вот и представится шанс, - пожал плечами Орлов-старший. - Поезжайте, молодые люди, а я пока... разберусь дома с некоторыми делами.        - Батюшка, мне вот что в голову пришло, - вдруг озарился Саша, - поедем-ка мы с герром вдвоём: спокойно, без спешки, без суеты. Мужики только мешаться станут, а сдуру палить начнут, так всю добычу нам распугают. Мы же парочку зайчишек подстрелим и в доме нашем охотничьем заночуем, а утром - в имение, а?        Гилберт мгновенно сообразил, к чему весь этот Сашин план, и, попытавшись не выдать волнения, перевёл взгляд на графа.        - Не опасно ли вам вдвоём, а ну как на медведя наткнётесь? - нахмурился тот.       - Да ну... Мы в такую глушь не поедем. По краешку только прокатимся, - Саша подкрепил фразу обезоруживающе-честным взглядом небесных глаз, - а в случае чего у меня прицел точный и рука твёрдая - уж медведю картечью в глаз попасть сумею!        - Картечью в глаз... - неодобрительно покачал головой граф. - Ох, Саша, и правда услать тебя надо... Да картечью медведя только пуще разозлишь, балбес! Впрочем, не важно... поезжайте, в общем, добро. Отдам распоряжение сделать вам лошадей к полудню, а Наталье скажу, что мужики с вами поехали.          Так и оказался Гилберт едущим на лошади в зимнему лесу по поскрипывающему морозцем свежевыпавшему снегу вслед за барчонком. День выдался солнечным, и оттого мир вокруг казался более чистым и золотисто-хрупким, будто высеченным из горного хрусталя.       Гилберт пребывал в небольшом ступоре от резкой смены обстановки: он привык ко всему готовиться заранее, быть дотошным и последовательным, потому как лишь при успешной подготовке, как он считал, и получался стоящий результат. Но, похоже, судьба хотела от него чего-то иного. Кажется, в этой стране ни к чему нельзя было быть готовым заранее, в любую минуту могло произойти всё что угодно. Гилберт вздохнул: хорошо ещё, что он решил не отказываться от шубы, которую ему дали, потому как мороз стоял ощутимый и колко щипал за щёки. Лошадь под ним оказалась послушной и смирной, а плечо оттягивало ружьё, которое, как он надеялся, ему не придётся применять.        - Ну как тебе, Гилберт, батюшкина затея? - весело кинул Саша через плечо. Орлов уверенно держался в седле, расслабленно намотав поводья на руку, а другой иногда тянулся к бегущей возле стремени Чаре, которая радостно подпрыгивала, ища хозяйской ласки.        «Опять назвал на «ты», - подумал Гилберт, - как и вчера. Ну, что ж... и ладно, мы не на уроке».       - Я, как уже говорил, вашеблагородь... Саша, не охотник, и к конным прогулкам не очень склонен.        - Что, даже в компании со мною тебе не нравится? - Саша поравнялся с Гилбертом и бросил пытливый взгляд из-под меха шапки.        - С тобой... - засмеялся Гилберт - легко, неожиданно для самого себя, - ...я не против потерпеть неудобства, связанные с непредсказуемым зверем подо мной.        - Непредсказуемым зверем? - прыснул со смеху Саша. - Герр, ну что ты за слова находишь всегда такие?! Ромашка наша - одуванчик божий, цветочек... В смысле, имя у неё такое - Ромашка. Послушней кобылы не сыскать, - и он любовно потрепал животное Гилберта по гриве. - Что, не везло с лошадками?        - Ну... - замялся Гилберт, - когда в детстве меня учили держаться в седле, моя лошадь постоянно норовила схватить какую-нибудь травинку с земли, причём всегда резко и неожиданно. Только приноровишься к шагу, и тут она резко останавливается и опускает голову... Однажды я так и перелетел через неё.        - Гилберт... - Саша еле сдерживался, чтоб не расхохотаться в голос, - ну и «везение»! Ты хоть цел остался?        - Она шла шагом... - Хофманну самому стало смешно. - Как видишь, я остался жив и пребываю таковым до сих пор.        Тут Чара, энергично хрупающая по снегу, гавкнула пару раз.         - Да, Чара, ищи, - Саша махнул рукой, останавливаясь, и борзая целеустремлённо унеслась в чащу.         - Умная она у тебя, - улыбнулся Гилберт, - думаешь, где-то поблизости есть зверь? - заозирался он.        - Ну, ежели косых зверьми не зазорно считать... Вон след идёт, - указал Саша на тонкую цепочку в снегу - такую мелкую, что если не всматриваться, то и не заметишь.        - И как ты только разглядел? - удивился Хофманн, на что юноша лишь усмехнулся, снимая с плеча ружьё и методично его заряжая.        Тут в кустах справа раздалось шуршание, и на тропу перед ними выскочил довольно крупный белоснежный заяц. Замер, озираясь и дёргая носом, готовый вновь сорваться с места в любой миг.         Саша аккуратно набросил повод на луку седла, вскинул ружьё, чётко упёрся прикладом в плечо, прицелился и нажал на спуск. Раздался выстрел. Лошадь Гилберта испуганно мотнула головой, и он от неожиданности вцепился в повод.         Зайца отбросило выстрелом на пару метров, по белому снегу рассыпались алые капли. Гилберту раньше не приходилось видеть, как убивают живое существо. И он не мог сказать, что почувствовал по этому поводу - только внутри что-то болезненно сжалось, переворачиваясь.        Саша же тем временем соскочил с лошади.        - Попортил шкурку, - не очень-то расстроенно вздохнул он, поднимая трупик за уши. - Ну да нам на базар не везти.         Из кустов выскочила Чара.         - Молодчина, - потрепал её за ухом Александр, после чего привязал добычу к седлу и вскочил на лошадь:        - Ну, трогаем! Ещё парочку ушастых добудем и, будем считать, охотничий долг перед отцом выполнили, - они двинулись дальше.        «Как он хорош, - подумал Гилберт, - там, где нужна ловкость, сила, твёрдость руки... Хладнокровие, чтоб нажать на курок, чтоб убить... Что ему я со своей философией, арифметикой и языками?» - он тряхнул головой, отбрасывая задумчивость:        - Знаешь, Саша, я, пожалуй, даже не буду пробовать стрелять.        - Что, учитель, опять занудствуешь?         - Да просто не моё это совсем, правда.        - Ну, настаивать не стану. Пока, - Саша вновь улыбнулся, и в его глазах заплясали лихие чёртики.         В итоге им не удалось выполнить план по дичи – попался только ещё один заяц, но Саша совершенно не переживал по этому поводу.          Когда же они, окончательно замёрзнув, подъехали на место ночлега, лес уже вовсю обволакивал густой лиловый сумрак – в начале января всё ещё быстро смеркалось. Представляя охотничий домик в дремучих русских лесах, Гилберт воображал маленькую скромно-угрюмую хижину, но, видимо, заядлые охотники Орловы всё любили делать с размахом: явно не новое, но добротное бревенчатое строение смотрело на них глазами многочисленных окон и встречало широким крыльцом. Сбоку даже виднелась конюшня, куда путники сперва завели лошадей.        - Ну вот, добро пожаловать! Дом этот ещё по указу моего прадеда строился, - жизнерадостно объявил Саша, когда они, минуя сени, прошли в большую комнату, судя по всему, служившую гостиной. Чара тут же отправилась на разведку территории, а Гилберт заворожённо обвёл взглядом убранство помещения: крепкую, нехитрую, но сделанную со вкусом мебель, покрытую гобеленами и шкурами; головы животных и рога на медальонах, коими были завешаны стены под высокими потолками, дабы ни у кого не возникло сомнений по поводу того, что семья Орловых насчитывает множество славных охотников.        - Впечатляет... кхм. Однако же, холодно, - поёжился Гилберт, совершенно не собираясь снимать шубу, уже ставшую родной и близкой его сердцу в эдакий ледник.        - Холодно – не то слово! – согласился Александр. – Если б взяли с собою людей, можно было бы послать их сюда вперёд нас, чтоб растопили очаг. Но! Тогда бы нам удача не выпала остаться на всю ночь одним, - смеясь, он быстро повернулся к Гилберту и, закинув руки ему на плечи, приник к губам гувернёра проворным, ребячески-жадным поцелуем. Хофманн же, вспыхнув от столь милой настойчивости, затаил дыхание, мимолётно отмечая про себя, что весь день, созерцая румяное от мороза лицо своего воспитанника, лишь о том и мечтал. Крепко обняв юношу за талию, притянул к себе вплотную, после чего ответил на поцелуй, перехватывая инициативу и мягко кусая Сашины губы в накрывшем его сладострастном порыве.        - Да, ваше благородие, - наконец отстранившись, выдохнул он, - ради этого я согласен пожертвовать комфортом... Огонь мы и сами разожжём – думаю... получится весьма неплохо.        - Ладно, герр, - взбудораженно блеснув глазами, Саша изящно выскользнул из объятий, - идём разгонять собачий холод, - и отправился в сени за дровами.          Некоторое время спустя в очаге заплясало ровное, весёлое пламя. Конечно, чтобы отопить такое большое помещение, требовалось некоторое время, и Гилберт с Александром примостились поближе к огню, наконец сняв намокшие от снега шубы, отчего сразу же почувствовали себя свободнее и легче.         Они сидели на большой медвежьей шкуре – очередном трофее кого-то из Орловской династии. Саша протянул руки к огню, а Хофманн украдкой любовался формой этих рук: длинные, с некоторым изяществом, пальцы, но отнюдь не хрупкие, в них чувствовалась какая-то спокойная сила. Гилберту вдруг отчётливо и нестерпимо захотелось, чтобы их обладатель принадлежал ему. Вот так - абсолютно, целиком и полностью.       - Это же невозможно... Никак... - забывшись, прошептал он вслух. Саша вопросительно обернулся на звук его голоса. «Впрочем, пока я могу обманывать себя», произнёс он уже мысленно и, схватив ладонь Александра, нежно поцеловал её горячую тыльную сторону. Саша прикрыл глаза, расслабленно запрокидывая голову на обивку стоящего позади деревянного диванчика, и Гилберт, переплетя их пальцы, потянулся к его лицу; осторожно прикоснувшись губами к дрогнувшему в слабой улыбке уголку мальчишеского рта, медленно стал спускаться поцелуями по пульсирующей зарождающимся волнением шее, после чего неспешно - пуговица за пуговицей, расстегнув тонкую рубашку, слегка прихватил зубами кожу на проступающей шелковистой ключице, слыша, как сбилось дыхание у него над ухом, и как едва уловимо подалось навстречу сомлевающее от тепла и возбуждения юное тело.        Саша порывисто вздохнул, зарываясь пальцами в волосы Гилберта, неосторожно дёргая за них и почти причиняя боль, тем не менее отозвавшуюся в Хофманне пьяняще-острым, обволакивающим блаженством. Оглаживая возбуждённо вздымающуюся грудную клетку, Гилберт спустился ниже, накрывая ртом один из напрягшихся на воздухе сосков, чувствуя, как едва уловимо дёрнулся Саша, и как покрылся гусиной кожей, задыхаясь от пронявшего его тягучего жара. Его нежность, разгораясь, подобно тлеющим углям, медленно перерастала в страсть, делавшую ласки требовательными, а движения ловких прежде пальцев - лихорадочными и небрежными: срывая одежду со своего гувернёра и покрывая поцелуями гладкие, искусно вылепленные плечи и шею, жадно блуждая немеющими в исступлении руками по раскалённой обнажённой плоти, он желал лишь одного - полного слияния, желал принадлежать этому человеку целиком и полностью - до последней клетки, до единого нервного стона.  И столь же полно алкал безраздельного обладания им.       Тесно прижавшись кожей к коже и впитывая жар распалённого близостью юноши, Гилберт чувствовал себя путником в пустыне, что наконец добрался до оазиса. Ничего сейчас не было для него естественнее и желаннее, чем касаться Саши, беспрестанно ласкать и целовать его налитые горячие губы и раскрасневшиеся в зное очага щёки. Кажется, его благородие опять шептали ему что-то по-французски, но Гилберту, поглощённому и опьянённому прелестью молодого графа, уже было не разобрать слов. Лишь прерывистое дыхание мальчика, его ритм и горящая страстным безумием лазурь из-под русых ресниц имели для него значение. Когда он, повалив Сашу на спину, проник внутрь, тот со стоном выгнулся упругой дугой, разводя ноги шире и уж более не сдерживаясь в своих проявлениях, как в прошлый раз, когда их могли услышать. Стоны Саши и сбивчивое дыхание Гилберта разносились по благодатно-пустому дому, тревожа, разве что, застывшие в непонятных выражениях морды зверей на стенах. Пика наслаждения они достигли почти единовременно, после чего Гилберт уронил голову на грудь любовника, содрогаясь в затопившем его конвульсивном блаженстве и чувствуя сильные пальцы, всё ещё томительно стискивающие его запястья.         - Ну как, разогнали мы «собачий холод», ваше благородие? – немного отдышавшись, прошептал он Саше на ухо, нежно прикусывая бархатистую мочку под влажным льном волос.        - С вами, герр... никакой огонь не нужен... и вашего хватает с лихвой, - выдохнул в ответ с пленительной усмешкой тот.        Какое-то время они ещё лежали, лениво перешёптываясь меж собой и наслаждаясь тихим обществом друг друга, а после Саша, кое-как натянув рубашку и штаны, куда-то сбежал, пообещав обернуться тотчас же.       И действительно, пока Гилберт одевался, тот - довольный и полуголый, появился из непротопленных сеней, неся что-то в руках.       Гилберт нахмурился было, решив отчитать Орлова за беспечность, но осёкся, разглядев ношу.       - Вот! Не ошибся. Помнил же, что где-то должна храниться некая снедь. И тут всё серьёзно... - он с любопытством оглядел чуть запылившуюся бутыль с незнакомой Гилберту мутноватой жидкостью, после чего, встретив его недоверчивый и озадаченный взгляд, радостно провозгласил: - Самогонка!       - Само... что? - гувернёр надел очки, дабы получше разглядеть трофей с прилагавшимся к нему загадочным бумажным свёртком.       - Вон оно как... Значится, вы никогда не слыхали о самогоне? - Саша озорно прищурился. - Тогда вы многое потеряли, герр. Подозреваю, что это дворовых наших работа, но, думаю, никто не расстроится, ежели чуток отведаем.       Не успел Гилберт ничего возразить, как Орлов откупорил пробку и до сидевшего напротив него Хофманна донёсся острый запах спирта.       - Так это что же... алкоголь? Ваше благородие! - он ошарашенно наблюдал за тем, как Саша достаёт из карманов раздобытые где-то в недрах дома стопки и проворно наливает подозрительный напиток. - Судя по запаху, он очень крепкий. Будет ли безопасным...       - Не волнуйтесь, мне уже доводилось пробовать такое, так что я знаю, о чём говорю, - подмигнул Орлов.       - Поймите, Саша, я несу за вас ответственность... - попытался всё же вразумить его Гилберт. - Что, если...       - Ох, Гилберт... - вымученно вздохнул тот. - Не нудите. С таким подходом вы никогда не узнаете настоящей жизни.       - Похоже, наши с вами понятия о «настоящей жизни» несколько расходятся, сударь.       - А вот и нет. - хитро улыбнулся Саша. - Я лишь хочу сказать, что настоящая жизнь начинается с воли. А воля - со смелости. И она надобна для того, чтобы пробовать новое. - Он протянул стопку озадаченному Гилберту. - Давайте, герр. Не притворяйтесь святошей, уже поздно.       Посомневавшись ещё пару секунд, Гилберт всё же взял стаканчик, а Саша принялся разворачивать бумажный свёрток, в котором оказался кусок вяленого мяса.       - Ну, будем! - эта фраза так и осталась для Гилберта непонятной.       Залпом опустошив стопку, Хофманн закашлялся - с непривычки ему показалось, что внутренности вспыхнули огнём, и он поспешил сунуть в рот кусочек мяса, которое Саша успел уже нарезать охотничьим ножом. Мясо на вкус оказалось солёным и жёстким, но адское пламя в желудке унялось, сменившись приятным теплом, медленно но верно растекшимся по телу. Гилберт почувствовал, как расслабляется.       - Как вам, герр? - лукаво ухмыльнулся Сашка, в свою очередь отойдя после первого глотка огненной воды.       - Всё же... вино мне милее, - выдохнул тот, приваливаясь спиной к деревянной ножке диванчика, после чего, решив, что внизу стало слишком жарко, и вовсе пересел на оный, подальше от открытого огня.       - Ничего, всё самое интересное начинается со второй рюмки! - «обнадёжил» его Орлов, на что Гилберт вяло покачал головой, которая начала уже слегка кружиться, а конечности налились приятной слабостью. Впрочем, после второй порции это ощущение пропало, сменившись странной весёлостью и небывалой лёгкостью бытия.       После четвёртой стопки мясо закончилось и они решили притормозить с опустошением трофейной бутылки. Завязался невольный разговор:       - Знаете, когда я ехал сюда, я и не подозревал, что вы, русские, такие.       - Какие? - засмеялся Саша, усаживаясь напротив Гилберта и сладко потягиваясь.       - Безумные, - на что Орлов уже расхохотался в открытую, качая головой:       - Ох, Гилберт, твои выводы всегда звучат не менее чудно́. И почему же мы безумцы?       - Для вас будто не существует правил и чувства опасности, - развёл руками тот. - Мне сложно это понять. Да взять хотя бы вас, Саша: в Австрии вы не найдёте молодого человека, который осмелился бы под носом у собственной родни крутить роман с мужчиной, потому как за это вполне можно поплатиться жизнью, я уже не говорю о позоре, который обрушится на всю семью. Но вас это будто и не беспокоит. Или в России к такому относятся иначе?       - Гилберт... - вздохнул тот, - ну что за разговоры у вас вечно... Понимаете ли... - тут он задумался, словно бы размышляя, как попроще выразить всё то, что лежало на душе, - ...дело не в том, беспокоит меня то, что происходит или нет. Я просто не знаю, как могло бы быть иначе, да и, честно говоря, не хочу знать. Так понятнее?       - Не вполне, - Гилберт выпрямился, устраиваясь поудобнее.       - Дело в том, что... - он снова вздохнул, словно бы ему было невыразимо тяжело говорить об этом, - ...без этого было бы ещё хуже. Я... я знаю, что в Империи не приветствуют «греческую любовь», и хотя никого не наказывают, но... кажется, встретив вас, я открыл для себя нечто новое, нечто ценное. И... здесь, в Ропше, среди моей семьи... для меня это как отдушина.       - Но... разве же вам плохо в отчем доме, среди своих, Саша?       Тот взглянул на него как-то странно, украдкой, после чего ответил с безрадостной усмешкой, слегка покачиваясь:       - Это не дом, это богадельня, в которой я - вечный ребёнок и калека без права выбора и голоса. Вырваться отсюда - моё заветнейшее желание, - и, не успел Гилберт задать новый вопрос, как Орлов прервал его, заявив: - Пожалуй, ещё по одной, и буде. Оставим кой-чего и мужикам на следующий раз поживиться, - Хофманн, видя его нежелание продолжать разговор и испытывая странную, горькую тяжесть где-то глубоко в груди, просто кивнул в надежде, что следующая порция выпивки развеет угнетённость и вернёт улыбку багровеющим юношеским губам.       После того, как вышеупомянутая стопка была осушена, Александр и впрямь удалился в сени, и, воротившись уже без бутылки, с наслаждением завалился на диван, положив голову на колени разморённому от спиртного гувернёру. На щеках Саши играл лихорадочный румянец, и Гилберт, наклонив голову, всё не мог насмотреться на него: на тёмные тени от ресниц в свете очага, на изящный прямой нос и расслабленно приоткрытые губы - чуть сухие от мороза.       - Du bist so schön, Sasha, ich habe sogar Angst davor... - прошептал он, чувствуя накатывающую приятную сонливость. Саша открыл глаза и, посмотрев на него, прошептал с блаженной хмельной улыбкой:       - Вы шпрехаете по-немецки, герр, я ничего не понял, - спохватившись, Гилберт на мгновение замер, после чего не выдержал и рассмеялся, а затем, слыша такой же весёлый, заразительный своей непосредственностью смех барчонка, склонился и поцеловал его в этот смеющийся, звонкий и оттого невероятно красивый рот. Его наполняло такое всеобъемлющее и чистейшее тепло, что он поймал себя на мысли, что прежде подобного не испытывал, и гадал, алкоголь ли тому виной или же милый барчонок.       - Ну... коли уж у нас вечер откровений, то теперь ваш черёд, герр, открывать карты, - сказал Орлов, внезапно подрываясь и садясь на гувернёра сверху, а после, выжидательно уставившись ему в лицо, будто приперев тем к стенке, спросил: - А вы всегда были таким?       - Каким? - не понял Гилберт, слегка опешив от столь нежданной атаки. Саша лукаво улыбнулся:       - Всегда любили мужчин?       - Я... вы... - заикнулся Хофманн, теряясь вконец, - ...задаёте сложные вопросы, ваше благородие.       - Не сложнее, чем математика, - безжалостно парировал тот. - Так что, герр?       - Я не любил... мужчин, - с трудом выдерживая прямой горящий взгляд, выдавил Гилберт, после чего, ощутив тёплый, томительный поцелуй в шею, понял, что язык у него отнялся окончательно, а вместе со сладостью пришло какое-то слепое, горькое чувство...       - А женщин? - обвив руками шею, Саша провёл кончиком носа по его скуле, зарываясь в волосы и глубоко вдыхая. Гилберт вновь ощутил, как поплыла голова, только виной тому был уже явно не самогон.       - ...Нет.       - Так что же получается?.. - вдруг отстранился Саша и с удивлённой усмешкой посмотрел Гилберту в лицо. - До той ночи вы никого и не знали? В вашем-то возрасте? Н-да, герр, а всё ж вы поразительны...       - Считаете, что я слишком стар для таких экспериментов? - насмешливо хмыкнул Гилберт. Саша покачал головой, опуская ресницы и улыбаясь - будто бы слегка смущённо:       - В наш век многие мужчины познают радости любви, будучи совсем юными. Я судил по вашему поведению, и думал, что вы куда искушённее, - он окинул чуть напрягшегося Гилберта ласковым взглядом. - Но... мне это нравится. Ведь вы теперь только мой... - обхватив голову гувернёра ладонями, он покрыл его лицо неспешными, бархатистыми поцелуями. - Мой... - поймав за подбородок, Гилберт приник к горячим, полным нежности губам, содрогаясь в приятных, накатывающих волнах блаженства и возбуждения от зарывшихся в волосы осторожных пальцев.       - Как вы это делаете?.. - выдохнул Гилберт, замирая в томительном оцепенении и всё ещё чувствуя призрак минувшего лобзания. Всё его существо будто сковало в ленивом наслаждении, хотя всё, чего он изведал за последние пару минут, было лишь безобидными ласками.       - Просто я хочу вас, - Саша обнял его, коснулся устами уха, - и, уж будьте уверены - этой ночью я напьюсь сполна... за все часы, что не знал вас. Мой Жильбер... - ловя вновь обрушившуюся на него лавину горячих ласк и поцелуев, Гилберт крепче стиснул узкую талию барчонка, скользя ладонями вверх по бокам, изогнутой спине, сминая в жажде обладания тонкий батист рубашки и прижимая Сашу к себе так тесно, что у того сбилось дыхание, а возбуждённый стук сердца стал до того отчётливым, будто жило оно в груди у Гилберта.       В сладостном замирании он наблюдал, как постепенно - сантиметр за сантиметром, обнажается уже знакомое, но такое желанное тело. Один вид того, как Саша разоблачается, стыдливо опустив ресницы, приводил его в жгучее исступление. Как могли в одном существе столь тесно уживаться разврат и нежная невинность, оставалось для Хофманна загадкой, но, сжимая его в объятиях, вдыхая аромат шелковистых волос или слыша звонкий смех, он чувствовал такое всепоглощающее счастье и умиротворение, что казалось, будто до текущего дня и не жил вовсе.       - Не хочу, чтоб было утро, - обнявшись, они лежали на одной из кроватей на втором этаже, где обнаружилась пара небольших спален. Дом наконец-то протопился и обрёл окончательный уют.       - Я тоже, - Гилберт огладил кончиком пальца изгиб Сашиной скулы, после чего притянул ближе, тепло целуя в тонкие веки и надёжнее укутывая в одеяло. Было так хорошо и привольно, что Хофманн с трудом мог убедить себя в реальности происходящего. Казалось, стоит блеснуть первому лучу, и прекрасная иллюзия развеется, подобно ночным сумеркам, а им обоим придётся вернуться к холодной неумолимости и неопределённости реального мира, где Саша - милый и страстный Саша, - единственный наследник графского титула и уже обещан какой-нибудь достойной его статуса девушке (и Гилберт даже догадывался, какой); а он по истечении срока своей преподавательской деятельности в семье Орловых должен будет вернуться обратно в Вену, где рано или поздно наверняка найдёт своё место, хотя ныне - когда его мир перевернулся с ног на голову, - он и вовсе не понимает, кто он такой и для чего пришёл в этот мир.       - Я перестану ходить в дом Голицыных, - вдруг, словно бы прочтя мысли, прошептал Саша, глядя ему в глаза, - а если потребуется, смогу убедить Олю, что я ей не пара. Я...       - Ваше благородие, - Гилберт улыбнулся, хотя чувствовал, что улыбка вышла нерадостной, - не спешите. Я всё ещё здесь, и я предлагаю жить дальше. Кто знает, быть может, пройдёт неделя-другая, и ваши желания станут совсем иными. Не рубите с плеча.       - Я уверен в своих желаниях, - Саша даже приподнялся на локтях, требовательно глядя на Гилберта, - а вы, герр? - Гилберт помолчал немного, раздумывая, после чего ответил:       - Я никогда не встречал таких людей, как вы, Саша... - тот на мгновение прикрыл глаза, подаваясь щекой навстречу мимолётной ласке, - и сейчас сам не свой от радости. Для меня это так несвойственно, что я не могу ответить на ваш вопрос. Быть может, позже... Скажу лишь, что ваше присутствие делает меня счастливым. Такого я прежде не испытывал. Pouvez-vous me redonner ce sentiment?       - Oui, monseigneur, - усмехнулся тот, склоняясь к мелькнувшей на губах Гилберта улыбке.