Гувернёр

      Утром же, девяти часов, они выехали обратно, и прибыли в имение уже ближе к полудню. Саша торжественно отдал порядком заледеневшие заячьи тушки Татьяне, не преминувшей попричитать о порче желудка молодого барина, проведшего сутки натощак.       - Ой, да полно тебе, Таня, - со смехом отвечал ей Сашка, попутно не забывая сунуть нос во все котелки, из которых чем-то аппетитно благоухало, - Я мяса вяленого нашёл, да водицы на огне согрели - вот и славный вышел ужин.       - Молчите уж, барин! - ворчала кухарка, спешно возясь с котелками. - Как же так можно: зимой, в лес - и без еды! Испортите себе желудок, что я вашей маменьке скажу? Лучше поспешите переодеться, да завтрак я сейчас быстренько... Там, верно, оладьи оставались... Ох, кабы знала, так узелок в дорожку бы собрала... - но пострела уж и след простыл вместе с парой оладьев.       Гилберт же, переодевшись и спустившись в столовую по зову Митрофана, обнаружил Сашу уже в процессе уплетания оладьев с чаем.       - А вы удивительно бодры для того, кто не спал целые сутки, - негромко заметил он. Сам Гилберт чувствовал себя немного разбитым и предвкушал после завтрака хотя бы двухчасовой сон. Орлов на его замечание лишь самодовольно ухмыльнулся:       - Сутки - это ещё что! Однажды мы с Мишкой не спали три дня, чтобы выяснить, через какое время сморит само. И выяснили!       - Порой вы поражаете меня своим неблагоразумием, - покачал головой Гилберт, - Так издеваться над организмом... Хоть вы и молоды, но ведь то не навсегда.       - А вот тут я не согласен с вами, герр, - Сашка хитро прищурился, и Гилберт приготовился к новой порции сумасбродства: - Нет большей глупости, чем не узнать себя получше, когда есть такая возможность. Я не знаю, когда мне пригодится подобное знание, и пригодится ли вообще, но зато точно знаю, что способен протянуть трое суток без сна. А вы вот знаете о себе что-то эдакое?       - Нет, мне это даже в голову не приходило, - вздохнул Хофманн, решив более не вступать в чудаковатые споры, не несущие в его представлении никакой существенной пользы. - Однако, если такие жертвы с вашей стороны не пропадут даром, я буду только рад.       - Ну и сноб же вы. С таким качеством в России не протянуть и года, - с притворным разочарованием вздохнул Саша, после чего встал и, обогнув стол, склонился к уху гувернёра, проведя краем перста вдоль его скулы: - Надеюсь, вашего благоразумия хватит на то, чтобы сегодня отменить занятия и подняться после завтрака ко мне?       - Уймитесь, ваше благородие, - Гилберт невольно усмехнулся - то ли снисходительно, то ли устало, - иначе помру я не от избытка снобизма, а от истощения. И сделайте шаг назад - вы стоите слишком близко, нас могут увидеть.       - Я не займу много вашего времени, герр, - Сашка лукаво улыбнулся, - Всего пару минут.       - ... Хорошо, - сдался Гилберт, после чего барчонок ушёл, а он - в глубине души счастливый и очарованный, продолжил трапезу, грезя о том, как вскоре обнимет Сашу и сможет вновь прочувствовать на себе всю силу его своевольной, но такой притягательной и яркой натуры. Будто лучи летнего солнца, настырно пробивающиеся в окно и пробуждающие всех спящих поутру, он согревал и будил Гилберта, поднимая со дна такие чувства, о наличии которых тот даже и не подозревал ранее. И... ему так это нравилось... Он и не заметил, как стал нуждаться в этом мальчике, его близости и звуке его смеха - озорных и сладких, как пузырьки шампанского.       Допивая чай, он заметил лежавшую на краю стола газету - вероятно, забытую Григорием Илларионовичем. Недельной давности «Ведомости», привезённые графом из последней своей поездки в столицу.       Внимательно просмотрев сводки по внешней политике и бегло пройдясь по внутренней, Гилберт зацепился взглядом за жирный заголовок, который хоть и занимал немного места на полосе, но был всё ж приметнее большинства некрологов. Заметка касалась обновления уголовных законов в империи. Пробежав глазами ряд уточняющих цитат об убийствах и изнасилованиях, он наткнулся на пункт, от которого ощутил, как сердце - до сего момента исправно и мирно бившееся, внезапно пропустило ритм и сжалось:

«Раздел IX. Глава IV. О мужеложествѣ и скотоложествѣ 677. Уличенные въ преступленіи мужеложства, подлежатъ лишенію всѣхъ правъ состоянія, наказанію плетьми и ссылкѣ на поселеніе. Когда же преступленіе мужеложства сопряжено с насиліем, то виновный подвергается лишенію всѣхъ правъ состоянія, наказанію кнутомъ и ссылкѣ на каторжную работу. — Свод законов уголовных. Книга первая // Свод законов Российской империи,. — СПб.: Тип. II отделения Собственной Е. И. В. канцелярии. — Т. XV. — С. 213.»

      - Быть не может... - прошептал он, и, судорожно перечитав заметку сызнова, с ужасом понял, что ему не почудилось. Теперь это не его мнительные фантазии - он стал вполне реальным преступником не только у себя на родине, но и в России, и если факт его отношений с Сашей вскроется, то лучшее, что его ожидает - это высылка из страны. В худшем случае, он окончит свои дни на каторге. И он сомневался, что Орлов-старший станет умалять его вину за содеянное пред судом. Скорее уж, наоборот.       Ещё пару минут он просто неподвижно сидел в оглушении, пытаясь осознать произошедшее и сообразить, что делать дальше, дабы уберечь себя и Сашу от проблем, однако, то, что приходило в голову, отнюдь не делало ему легче, и даже более того - яростно отрицалось всем его существом.       «У меня нет выбора, я должен... пока всё не зашло слишком далеко... Конечно же, он не примет этого... но я обязан проявить твёрдость... Смогу ли я... Слишком трудно...» - в порыве злости шлёпнув газетой по столу и закрыв лицо руками, он попытался представить себе как сейчас пойдёт наверх, к ждущему его Саше и скажет, что их отношениям, которым без году неделя, и которые только начали набирать силу, наступил конец. Как бы ни пытался он вообразить это как можно более правдиво, ему не верилось. Да, он может сказать, что угодно, но ведь это же Саша! Разве же раньше обращал он внимание на то, что ему говорят? Гилберт сомневался, что что-то теперь пойдёт иначе.       Сжимая в непослушных пальцах газету, он медленно поднялся на этаж и, подойдя к Сашиной двери, постучал. На сердце было мрачно и тяжело, а растерянность не давала собраться с мыслями.       - Ну, наконец-то! Я уж думал, ты позабыл обо мне вовсе, - Саша втянул его в комнату, и, обвив руками за шею, коротко и с чувством поцеловал в губы, прижав своим весом к двери, - Хотел ещё раз побыть с тобою, прежде чем вы вновь сбежите в свою скорлупу, учитель Хофманн, - Гилберт ответил на поцелуй, после чего, закрыв глаза, прижался лбом ко лбу Саши, пытаясь справиться с разъедающей горечью и решиться на слова, которые, как ему казалось, он обязан был произнести.       Вероятно, у него на лице было написано, что что-то не так, потому как Саша вдруг разом напрягся, отстраняясь:       - Гилберт? Что с тобой?       - Я... - набрав побольше воздуха, он поднял взгляд на настороженное и вопросительное лицо барчонка, и с содроганием понял, что не может... - ...вынужден отложить наш урок на пару часов, ваше благородие.       - Тебе нездоровится? - спросил Саша, беря его голову в ладони и дотрагиваясь до лба. - Ты весь побледнел.       - Со мной всё в порядке, - он заставил себя улыбнуться, и, отняв тёплые руки от лица, поцеловал их, - Просто нужно поспать. Видимо, сутки без сна - непосильная для меня задача.       - Ладно, - Саша успокоенно улыбнулся и Гилберт, не удержавшись, вновь привлёк его к себе, обнимая и целуя в пахнущие ромашкой уста, и - от прошедшей ли ночи, или же от боли, ядовито разгоревшейся внутри и тянущей его в разные стороны, - но были они слаще июльского мёда.

***

      Условившись встретиться с Александром спустя три часа в учебном кабинете, и тем дав себе время на то, чтобы всё хорошенько взвесить, Гилберт на ватных ногах, всё ещё сжимая в руках злосчастную газету, поднялся к себе в комнату.       Там он, как и собирался, лёг в постель, но мысли его все как одна вертелись вокруг возникшей проблемы: что теперь делать с треклятым законом? Несмотря на все свои чувства к Саше, Гилберт отнюдь не горел желанием отправляться на каторгу.       «Невозможно столь долгое время держать подобное в тайне, - лихорадочно думал он, глядя остекленевшим взором в потолок, - Всегда всё выплывает наружу, если только... - он вздохнул, качая головой, - ...эта связь не прерывается сама раньше времени. Я не могу так рисковать... Никто не простит мне такого проступка. Отец, семьи тех, у кого я якобы преподавал, Саша... - он с усилием проглотил застрявший в горле ком, - Слишком многие со мной связаны, чтобы я мог наплевать на последствия. К тому же, я не могу подвергнуть Сашу такой опасности... ведь неизвестно, коснётся ли его ещё какое-либо наказание, помимо потери репутации. Господи, это я во всём виноват - поверил, будто всё в жизни просто, будто могу получить желаемое, лишь щёлкнув пальцами... Получил... ненадолго.»       В итоге, так и не сомкнув глаз и придя для себя к неутешительному выводу, он к назначенному времени поднялся в кабинет, где, к своему облегчению, Саши не застал, и, в ожидании тяжкого разговора, сел за стол, открыл учебник по арифметике на запланированной теме, но, ничего не видя, так и застыл, глядя бессмысленным взглядом в испещрённые буквами и цифрами страницы. Дотоле лишь маячивший на фоне, удушливый страх теперь поднялся и затопил всё его существо, сжимая горло и отключая рассудок. Отчего он так боялся сказать о своём решении Саше, Гилберт не знал, но чувствовал, что ещё никогда до сего момента ломать себя, переступая через собственные желания и свою суть, не было так тяжело и омерзительно, будто совершаешь ужасную ошибку. Но в том-то и дело, что никакой ошибки не было. Был только упрямый Саша.       Погружённый в размышления, он не услышал, как захлопнулась дверь кабинета. Из глубокой задумчивости его вывели руки, осторожно обвившие плечи, а шею сзади обжёг горячий поцелуй, отчего Гилберт вздрогнул, поднимая голову и машинально обхватывая пальцами одно из запястий Саши.       - Кажется, я застал вас врасплох, учитель? - весело поинтересовался Орлов, после чего, сунув нос в учебник, в котором Хофманн так и не прочёл ни строчки, досадливо хмыкнул: - Боже... снова арифметика?       - Пока что это единственный предмет, который хромает у вас на обе ноги, ваше благородие, - вставая, промолвил Гилберт, - Но... прежде, мне нужно вам кое-что сказать.       - Не нравится мне ваш вид сегодня, - слегка обеспокоенно хмыкнул Саша, - Сдаётся, недосып тут ни при чём. Так в чём дело?       - Я... нашёл это на столе, - он протянул Саше газету. Тот, метнув на него вопросительный взгляд, взял её и, пробежав глазами по раскрытой странице, как-то слегка побледнел, недоверчиво хмыкнул, перечитал, а после, глубоко вдохнув и выдохнув, сказал:       - И что?       - Думаю, вы и сами понимаете. Это слишком опасно.       - Ох, Гилберт... - вздохнул Саша, - Не будьте таким трусом. Вы действительно считаете, что мужеложцев станут выслеживать? Да всей императорской гвардии на то не хватит! Никому это не надо, в стране есть заботы поважнее!       - Дело не в гвардии, ваше благородие, - возразил Гилберт, - Вполне достаточно будет доноса вашему отцу, чтобы меня выслали. Изнасилование сына столь высокой персоны так легко не простят. И хорошо, если тем всё и ограничится. А ежели дело предадут огласке, то вред уже будет причинён вам и вашей семье... Поверить не могу, что вынужден объяснять такие очевидные вещи!       - Не говорите со мною, как с дураком! - возмутился Саша, - Вы раздули из мухи слона!       - Да вы и есть дурак, раз продолжаете упорствовать! - в отчаянии выдохнул Гилберт, направляясь к двери. - Боюсь, что всё кончено.       - Вы никуда не пойдёте! - прошипел Александр, догоняя и захлопывая обратно дверь, после чего упёрся ладонями в оную, отрезая гувернёру оставшиеся пути для отступления. - Подумать только - как легко вы отказались от меня! Безо всякого сожаления! Могли бы хоть вид сделать, что вам жаль! - голубые глаза напротив сверлили его с такой яростью, столько горечи и разочарования струилось из них, что он даже не смог заставить себя поднять взгляда, дабы не превратиться в камень окончательно. Сжав руки в кулаки, он прошептал:       - Неправда. Вы не представляете, чего мне стоило это решение... Все минувшие часы стали для меня адом, и сейчас я отдал бы всё, чтобы ничего не чувствовать. Но, помимо желаний, в нашей жизни есть ещё и долг. Я не имею права потакать своему эгоизму, подвергая вас и свою семью подобной опасности. Как мне ещё объяснить вам, Саша?.. - он наконец решился взглянуть Орлову в глаза и на мгновение ему захотелось просто перестать быть - настолько невыносимой показалась ему эта минута: вот так стоять и, глядя в милое лицо, произносить до дрожи ненавистные самому себе слова. - Мы-должны-быть-реалистами. Иначе в последствии эта беспечность принесёт несметно боли нам и нашим близким. Какое право мы имеем так поступать с ними, если любим их?       Саша молчал, неподвижно глядя на него. Казалось, он впал в прострацию, но спустя мгновение вдруг усмехнулся - зло и скептично, лишь сильнее вжав его в дверь:       - Для святош вроде вас это может и работает, но я к оным не отношусь. Мне не страшно. А вы по-прежнему у меня в подчинении, герр, и, если не помните - у вас всё ещё нет выбора: вы и так пойдёте под суд, стоит только мне заикнуться отцу. Так какая к чёрту разница?       - Зачем вы так? - тихо сказал Гилберт, смотря в глаза, горящие решимостью совсем рядом. - Ведь вы совсем другой, Саша, - тот промолчал, не двигаясь с места, однако, в лице его что-то неуловимо поменялось - теперь там отражались лишь едва скрываемые отчаяние и беспомощность:       - А как иначе?.. - вдруг дрогнувшим голосом выдавил тот, выпуская его и с опущенной головой отступая на шаг. - Как ещё мне удержать вас подле - теперь, когда я только узнал вас?.. - Гилберт молчал. Он не знал, что ответить, но видеть Сашу таким - погасшим и убитым - было выше его сил. Одновременно с этим он испытал некое облегчение - он вновь видел того мальчика, чья суть будила в нём столько нежности своей безудержной искренностью.       Тогда, сделав шаг вперёд, он заключил его в объятия.       «Милый Саша... ты не знаешь меня. Меня никто не знает».       - Простите меня.

***

      Больше в тот день он не видел Александра. Поднявшись к себе в комнату, Гилберт попытался заняться учебным планом, но после случившегося это оказалось немыслимой затеей. Будучи не в силах ничем заниматься, он промаялся до ночи в комнате, а к полуночи в отчаянии решил спуститься в библиотеку, дабы полечить нервы старым-добрым Руссо - ведь кто как не он знал о добродетели лучше других. Его не отпускало едкое чувство вины: если бы не этот каинов закон, быть может, он и решился бы оставить всё как есть, ведь на поверку тот, кто попортил ему столько крови поначалу, оказался лучшим из людей, что встречались ему в жизни. Гилберт был уверен, что теперь ничто не заставит его возненавидеть Сашу или хотя бы испытать к нему неприязнь: он разгадал эту простую, светлую душу, и, более того - успел привязаться к ней, и теперь одна лишь мысль о том, что сегодня он своим поступком смог хоть на йоту приглушить это сияние, причиняла тошнотворную боль.       «Это пиррова победа, Гилберт, - думал он, спускаясь по лестнице и направляясь в гостиную, чтобы после сойти в холл, - Соблазнить мальчика, чтобы после разбить ему сердце... Какая низость», - не так давно он стал отдавать себе отчёт в происходящем: подпитывая Сашины чувства неприметными действиями и словами, он сделал всё, чтобы Орлов потерял всяческое чувство реальности, которое вполне ожидаемо вылилось в провокацию и шантаж. И продолжает это делать, потому что не может остановиться и решиться на...       «Ты должен прекратить это, - Гилберт толкнул тяжёлую дверь и устремился через гостиную к противоположному выходу, - Не такими методами. Он не виноват в том, что ты не можешь...»       - Герр! - резко остановившись, он обернулся, выныривая из вязкого омута мыслей. В слабо освещённой каминным пламенем гостиной напротив огня сидел в глубоком кресле Орлов-старший. Охваченный тревогами, Гилберт совершенно не заметил его присутствия.       - Доброго вечера, ваше сиятельство, - заложив руки за спину, он медленно приблизился к графу, который, метнув на него короткий, усталый взгляд, вновь обратил его на горящие поленья.       - Вы очень вовремя. Всё собирался спросить об успеваемости Александра, но служебные дела отвлекали, - он опустошил до дна бокал, который доселе держал в руке, и гувернёр отметил, что, похоже, граф слегка пьян и выглядит подавленным.       - Буду рад доложить, ваше сиятельство, что Александр Григорьевич достойно справляется по всем предметам. Правда, арифметика пока у него не особенно в чести, но в последнее время наблюдаются улучшения.       - Арифметика... - усмехнулся Орлов, - Злая наука. Сам в его возрасте терпеть её не мог, однако же, в последствии пришлось освоить. На государственной службе без расчётов никуда.       - У каждого свои способности, - наклонил голову Гилберт, - Александр Григорьевич наблюдает явные успехи в том, что касается военного искусства. В будущем из него получится сильный мужчина.       - Военного... - прошептал тот, и, вдруг скривив губы, с раздражением стукнул дном бокала о деревянный подлокотник. - Присядьте-ка, мне надобно с вами обсудить один вопрос, - напрягшись и судорожно размышляя, что так разозлило графа, и о чём пойдёт речь, Хофманн обогнул кресло Орлова и сел на стоящий рядом пуф.       - Что вы хотели бы узнать, ваше сиятельство? - через некоторое время всё же решился прервать повисшее молчание Гилберт. Тот помедлил, но спустя несколько секунд молвил:       - Наверняка, Саша рассказывал вам о том, что хочет поступать в школу?       - Да, ваше сиятельство, он мечтает об этом.       - Я обещал ему поговорить с его матерью, поскольку её слово имеет вес в этой семье... по многим причинам.       - И... что же сказала Наталья Дмитриевна? - осторожно спросил Гилберт.       - Она категорически против, - вздохнул граф. - Теперь предо мною стоит выбор, и, прежде чем его сделать, я хотел бы с вами посоветоваться.       - Со мной? - Гилберт постарался не выдать своего удивления, но брови всё равно против воли поползли вверх.       - Вы видитесь мне человеком сознательным, к тому же, постоянно проводите время подле Саши и знаете его иным, нежели я.       - Д-да... - в замешательстве пробормотал Гилберт, - Возможно.       - Как вы считаете... быть может, у Александра больше способностей к умственному труду, нежели к военному делу? - и он внимательно просверлил взглядом притихшего гувернёра.       - Я бы всё же сказал, что склонности к военному делу больше, ваше сиятельство, - поразмыслив минуту, ответил тот, - И она куда существенней, - Гилберт чувствовал, что сейчас следует как никогда тщательно подбирать слова. - Ум Александра точен, но чрезвычайно практичен. По этой причине ему так непросто даётся математика высокого порядка. Если знание невозможно применить к какой-либо конкретной ситуации, то для него оно бессмысленно, - граф задумчиво хмыкнул, а Гилберт продолжил: - Также, в нём уйма нерастраченной энергии - он очень активен и ловок физически. Он весьма находчив и полон идей. Таким, как он, непросто сидеть в безвестности и тиши - тому могут быть в итоге нежелательные последствия. Думаю, из него бы вышел яркий человек военной породы...       - Последствия? - Орлов вопросительно взглянул на него.       - Ваше сиятельство, - кивнул тот, - вы же сами помните, как он собирался стрелять картечью по медведю. Если бурной энергии не найти разумного русла, то может приключиться немало бед. К тому же, если военная карьера сложится удачно (в чём я не сомневаюсь), род Орловых лишь выиграет от этого и пополнится ещё одним великим человеком. - Гилберт не удержался от крохотной усмешки, видя, как тяжко и одновременно польщённо вздохнул Григорий, в голове которого теперь явно началась ещё более яростная битва сомнений.       - Разумеется... - возобновил он монолог, - ...это лишь мои наблюдения - сугубые факты и выводы, сделанные, исходя из них. Эмоции, к сожалению, не мой конёк.       - Именно поэтому я и обратился к вам, Гилберт, - сказал граф. - Эмоций и без того хватает в этом доме, а вот с холодным рассудком частенько... беда... кхм... Так, стало быть, вы полагаете, что Саше пора начать карьеру?       - Да, ваше сиятельство, самое время. Его натура незаурядна и требует развития. Жаль будет, если такие семена... погибнут, даже не родившись, - Орлов вдруг напрягся и осторожно, искоса взглянул на Гилберта, на что тот ответил ему красноречивым взглядом поверх очков.       - Вы... вы что-то... - хрипло начал он.       - Подумайте о репутации семьи, ваше сиятельство. Насколько мне известно, Александра уже неплохо знают в свете, и многим будет о-очень интересно, почему столь способный и взрослый молодой человек не делает никакой карьеры, имея более чем значительные связи и положение в обществе. Подозрительно, не находите?       - Вы забываетесь, Гилберт! - процедил тот, отворачиваясь к камину.       - Прошу меня простить. Я лишь осветил вполне очевидные вещи, доступные стороннему наблюдателю, - вставая, наклонил голову Гилберт.       - Я вас понял, ступайте!       - Доброй ночи, ваше сиятельство.

***

      «...Сама по себе жизнь ничего не значит; цена её зависит лишь от её употребления.»       Прикрыв покрасневшие от усталости веки, он захлопнул томик Руссо и, глядя на догорающие поленья в камине, вздохнул:       «Что ж... я сделал для тебя всё, что мог, Саша... - поднявшись, он вернул книгу на место и отправился в свою комнату. Часы на каминной полке показывали три пополуночи, - Надеюсь, школа поможет тебе забыть обо всех разочарованиях, - проходя мимо комнаты Александра, он провёл кончиками пальцев по стылому дереву. - И обо мне».

***

      Следующее утро преподнесло ему ещё один неприятный сюрприз.       Спускаясь по обледенелым ступенькам крыльца с целью пройтись и проветрить на морозном воздухе так и не пришедшую со вчерашнего утра в порядок голову, Гилберт встретил посыльного: парнишка на гнедом жеребчике, из числа крепостных Платовых, завидев выходящего из дома Гилберта, притормозил и звонко крикнул:       - Будьте здоровы, барин! А Наталья Дмитриевна дома?       - Доброго дня, сударь. Да, у себя, - гувернёр поправил очки, внимательно вглядываясь в красное лицо посыльного. - Вы к ней по делу?       - Я от княгини Платовой, с поручением-с. Книжку для барыни привёз, по её заказу-с.       - О, вот как... - Гилберт с интересом посмотрел на свёрток из холстины, перетянутый бечёвкой, - Я гувернёр в этой семье. Могу передать графине, если вам так проще будет.       - Было бы здорово! - мальчишка вздохнул с явным облегчением и нетерпеливо оглянулся, - Благодарствую, барин. Честно говоря, спешу страшно, мне б ещё в ближайшую деревню надо... ну...       - Понятно, - улыбнулся Гилберт, видя, что у молодца явно есть дела поинтереснее хозяйских поручений.       Получив на руки посылку, он вернулся в имение, и, поднявшись на этаж, разыскал Марфу, которая тут же отвела его к хозяйской комнате.       - Гилберт, вы? В чём дело? - выглянувшая барыня казалась сонной - видать, дремала за рукоделием.       - Прошу простить за беспокойство, сударыня, но я встретил во дворе курьера Платовых и он передал мне книгу для вас...       - Книгу? Ах, да! Это для Саши. Милая парижская вещица... Сделайте милость, герр, голубчик, передайте ему сами, а то он со вчерашнего дня такой смурной, даже не пожелал мне ответить внятно, какую дату посещения Голицыных указать в письме... а, впрочем, вам-то что... Так, ерунда... Ступайте.       - Как пожелаете, сударыня. - и, развернувшись, медленно двинулся на другой конец этажа, в сторону Сашиных покоев. Отчего-то, ноги его вмиг стали ватными, а дыхание до того трудным, будто горло стало у́же игольного ушка. После того, как вчера Саша - так и не проронивший ни слова, не поднявший глаз, закрыл за собой дверь кабинета, ему проще было застрелиться, чем вновь приблизиться к нему. Гилберт понимал, что не сможет вести себя так, словно ничего не произошло.       Постояв в замешательстве перед дверью, он всё же решился постучать. Ожидая услышать закономерное «кто?», он был немало удивлён, когда ему открыли безо всяких предисловий.       Сердце болезненно сжалось, когда он увидел пред собой потемневшее от недосыпа лицо и чуть покрасневшие, будто бы от слёз, веки.       - Так и есть - это вы, - угрюмо заключил Саша, и, предупреждая вопрос Гилберта, добавил: - Я знаю, как вы стучите - слышал уже, - Хофманн чуть не поперхнулся и, откашлявшись, выдавил:       - М-меня просили передать вам. От Натальи Дмитриевны.       - Что? - не понял тот, на что Гилберт молча протянул ему свёрток, и тот, дёрнув за бечёвку и размотав холстину, враз как-то побледнел: внутри оказался поразительной красоты карманный томик в розовой шёлковой обложке.       «Ф. Вийон», - гласили тиснённые золотом буквы.       - Ха... - вырвалось у Саши спустя мгновение после того, как Гилберт успел осознать сей факт.       - Саша...       - Кажется, вы сговорились с маменькой, дабы окончательно испортить мне жизнь, - на губах юноши появилась нервная, страшная усмешка. - Поверить не могу, что получаю его от вас...       - Пожалуйста, Саша, я не знал, что в свёртке...       - Да неужели?! - Александр метнул на него острый, недоверчивый взгляд, - Тогда чего ж так с лица спали? Откуда вам знать, зачем здесь эта проклятая книжонка?       - Я... догадываюсь.       - Да... - Саша закивал, пригвоздив его к месту презрительным взглядом, - ...уж по части этого вам не откажешь, герр Хофманн, - и, оттолкнув плечом, метнулся мимо Гилберта по коридору, что есть силы сжимая в побелевших пальцах злосчастный сборник.       - Куда вы?! - Гилберт ринулся следом, - Что вы хотите?..       - Сжечь к бесу!       Он схватил его за рукав, но Орлов, дёрнувшись, вырвался, после чего решительно направился в ближайший зал к горящему камину. Однако, прежде чем он смог совершить задуманное, Гилберт успел перехватить его. Завязалась борьба.       - Не... глупите! - прохрипел Хофманн, пытаясь отвести Сашину руку от огня. - Как вы... потом?!.       - Не позволю... - яростно оскалившись, тот невидяще смотрел куда-то сквозь него, - Плевать! Пусть идут к чёрту! Никому не достанется!       - В-ваш-ше... - в какой-то момент Гилберт почувствовал, как спину обдало каминным жаром и рванулся вперёд, накрывая Сашины губы своими, чувствуя, как враз ослабевает дотоле невыносимое сопротивление, из-за чего оба с размаху полетели на пол. Ударившись локтем о каминный выступ, Саша вскрикнул, после чего поспешно сел, хватаясь за ушибленное место и отодвигаясь в угол между стеной и очагом.       - Mein Gott...[1] вы целы?! - пытаясь отдышаться, Гилберт осторожно прикоснулся к больному локтю и плечу юноши, и тот, к облегчению австрийца, не стал более вырываться, только опустил голову, словно бы пытаясь сжаться в разы сильнее, свернуться в напряжённый клубок. - Саша, умоляю, посмотрите на меня... что с вами? - но тот не реагировал, - Саша, Сашенька... - позабыв о бдительности, он обнял его, покрывая судорожными поцелуями взъерошенную макушку и, отчего-то мокрые, щёки, - Простите меня, mein lieber...[2] ну же... успокойтесь, - он целовал искривлённые в гримасе губы, поглаживая согнутую спину, и постепенно тугие мышцы расслабились, а руки более уж не стискивали так яростно колени. - Оно не стоит того, поверьте... Я с вами, и я всё ещё здесь.       - Вы обманули меня, - едва слышно прошептал тот, утыкаясь лбом ему в плечо. - А я-то, дурак, решил...       - Это не так, - Гилберт отстранился и заставил Орлова посмотреть себе в лицо. - Клянусь, я не лгал... только не вам. Я... - в этот момент, глядя в заплаканные Сашины глаза, он хотел сказать нечто важное, но слова так и не слетели с языка, подхваченные пронзительным, навзрыд, воплем, донёсшимся откуда-то с другого конца этажа.       - Маменька... - только и сказал Саша, в следующую секунду подрываясь и сломя голову уносясь в указанном направлении. Гилберт - ошарашенный не меньше, поспешил следом.       Уже на подходе, они расслышали негромкий, но звенящий от раздражения голос Григория Илларионовича:       - «Всё решено, Наташа! И прекрати этот спектакль - полный дом народу!»       - «Убийца! Да ты хоть понимаешь, на что обрекаешь моего мальчика?! Он не создан для такого! Не для того я так мучилась! Так страдала! А-а, горе мне...» - когда они приблизились к дверям, что анфиладой вели в зал, а оттуда - в комнату Натальи Дмитриевны, Гилберт схватил Сашу за рукав, останавливая, и, отрицательно покачав головой, прислушался.       - «Да что за вздор?! Иди в комнату, я пошлю за Абрамом! Ты, видать, совсем рассудком помутилась!»       - «Не смей разговаривать со мной в таком тоне! Не ты носил его под сердцем, не тебе и решать, как ему жить! О, мой мальчик!.. Он умрёт, Грэгори, умрёт, вот увидишь! И ты после будешь жить с этим! Это будет твоя вина!!! Я заставлю тебя жить с этим, слышишь?!!» - вопль перерос в оглушительный визг, и Саша, отвернувшись, закрыл лицо руками, кажется, даже перестав дышать. Гилберт понимал, что с ним происходит: даже ему было не по себе слышать эти ужасные интонации, от которых кровь стыла в жилах.       Внезапно, дверь, за которой они прятались, распахнулась и Орлов-старший - бледный как мел, резко остановился и какое-то время неопределённым, каким-то стеклянным взглядом смотрел на сына, который точно также застыл, не зная, что сказать, и надо ли.       - В следующем году ты отправляешься в школу, - наконец, то ли с ненавистью, то ли в яростной досаде, что безобразную сцену заметили, выплюнул он. - Хофманн, займитесь!       - Да, ваше сиятельство, - поспешил ответить тот, и, глядя, как граф стремительно удаляется, передёрнулся, после чего перевёл взгляд на Сашу, но не обнаружил его подле: тот уже успел юркнуть в залу и теперь, опустившись на колени, пытался успокоить истошно рыдавшую на полу Орлову.       - Маменька... Прошу вас, не надо! Вам снова поплохеет! Маменька!       - Саша, твой отец сошёл с ума! Он хочет отправить тебя на верную смерть! Милый мой, любимый мой, послушай меня! - ты не поедешь никуда, зачем тебе эта армия?! Он просто хочет отнять тебя у меня! Сашенька, дорогой, послушай, я ведь от всего сердца говорю... Неладно на душе от всего этого! Не езжай - сейчас такое страшное время!       - М-маменька, м-мне думается, вы преувеличиваете, - заикаясь, и поддерживая под локти, уговаривал мать Саша, - Ничего плохого со мною не сделается - поучусь год, и приеду обратно, ну что вы в самом-то деле? Я же не на передовую собираюсь. Молю вас, послушайтесь отца...       - Твой отец - чудовище, которому ничто не мило, кроме власти! Кого он надеется из тебя сделать - свою копию?! А, может, второго Кутузова?! Да разве что таким же калекой! Какой вздор! Вздор и грех! Ты никуда не поедешь!       - Поеду, - тихо, но твёрдо ответил Саша, после чего его голова мотнулась от пощёчины, заставив Гилберта дёрнуться в направлении скандала, но продолжения не последовало: в следующую секунду Наталья Дмитриевна вскочила, и, рыдая, ушла в свою комнату, с силой захлопнув дверь. Саша так и остался сидеть на полу, невидяще глядя в сторону материной спальни.       - Саша, - Гилберт опустился рядом с ним, - Прошу вас, не слушайте её. Вы - здоровый, нормальный человек, и вы это знаете. Вы можете жить, как пожелаете, и никто не в силах отнять у вас это право. Не вы ли говорили мне, что верны своим желаниям? - тот поднял на него растерянный, всё ещё несколько опустевший взгляд:       - А вы говорили, что мы не имеем права подвергать наших близких опасности, если любим их. Она - моя мать. Как я могу поступить так с нею?       Гилберт помолчал, раздумывая, после чего вздохнул, беря Сашу за руку:       - На кону ваша жизнь, Саша. И ваша душа. А душа свободна выбирать. Ваша маменька - зрелый, самостоятельный человек, у неё своя жизнь. И никто не осудит её и не причинит вреда, если с вами вдруг что-то случится на службе. Её жизнь - в её руках. Вопрос лишь в том, готовы ли вы отвечать за свою судьбу?       - Готов, - прошептал Саша, - Мне давно уже ничего от них не нужно. Потому что то, в чём я нуждаюсь, они не смогли мне дать.       - И что же это?       - Любовь.