Гувернёр

      «Саша... Сашенька... - с этой мыслью его глаза открылись, вслед за чем сощурились от ударившего по ним бледного утреннего света, - Так значит, мне не показалось - он действительно один. Ещё и я прибавил сверху... Господи, что делать...» - такие думы - одна с другой схожие - крутились в его голове вот уже третий день. Он понимал, что не должен отказываться от своего решения прекратить эти аморальные отношения, но также с обреченной ясностью знал, что не может оставить Сашу в таком состоянии - при одной лишь мысли о том в груди рвалось до кровавого мяса. Поздно... Он позволил себе слишком глубоко проникнуться этим мальчиком, чтобы теперь наплевать на его судьбу. Гореть ему в аду, если он ничего не сделает с этим! Думай же Гилберт, думай!..       Но в голову, как назло, ничего не приходило. В отчаянии, он решил положиться на судьбу, в надежде, что сможет по ходу дела сориентироваться и принять верное решение, а пока... пока что он постарается быть для Саши если и не возлюбленным, то хотя бы верным другом.       Юного графа он, к своему удивлению, встретил за завтраком, хотя все предыдущие дни после инцидента тот безвылазно сидел в своей комнате, а сокрушённо качающий головой камердинер Саши с совершенно непроизносимым, на взгляд Гилберта, именем Емельян, носил ему в покои пищу. Камердинер этот, обычно бодрый, и сам будто бы сдал в последние дни - немолодой, опухший, с красными, будто воспалёнными веками, он время от времени смачно шмыгал носом и вечно отмалчивался, когда с ним пытались заговорить, глядел угрюмо, но при том всё как-то жалостливо и безобидно, распространяя вокруг себя некий меланхолический дух, которому Гилберт никак не мог дать точного описания. Дворня в принципе была непривычно притихшей и особенно боязливой, из чего гувернёр заключил, что они прекрасно осведомлены о неблаговидной сцене. Таким образом, над домом Орловых свинцовым облаком повисла негласная, всеобщая угнетённость, смущавшая Хофманна тем сильнее, чем дольше он не мог найти выхода из терзавшей его ситуации. Даже многочасовые прогулки, что раньше выручали его и проясняли голову, теперь мало помогали. Он словно попал в заколдованный круг душной тоски, из которого не видел выхода. Каково приходилось Саше, ставшему эпицентром разразившейся бури, ему и представить было страшно.       Посему, узрев барского сына в пасмурной столовой, вяло опустошающего чашку с чаем, он почувствовал почти радость и некоторое облегчение. Он снова выходит из комнаты - значит, что-то поменялось. Вот только... к лучшему ли?       - Доброго утра, ваше благородие. Рад снова видеть вас, - поздоровался Гилберт и, сев напротив молча поднявшего на него глаза Саши, негромко прибавил: - Все очень волновались, что вы не появляетесь вот уж два дня. Татьяна Э... Эфстафье́вна... - Гилберт запнулся, про себя кляня мудрёные славянские имена, - ... даже хотела наведаться к вам, но не решилась подниматься на этаж, к господским покоям.       - Таня?.. - Саша слабо улыбнулся, явно заметив его досадную запинку, и Гилберт, чуть смутившись, не удержался от ответной улыбки, - Я схожу к ней... позже.       В столовой повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь разноголосым щебетом синиц и чижей за окном. Их весёлая возня сулила скорую весну, а Гилберту казалось, что в этом доме зиме не будет конца, если Саша вновь не станет прежним.       - Вы очень близки с прислугой, - сказал Гилберт. Саша вопросительно взглянул в ответ. - Смотря на ваших maman et papa, это... удивительно.       - Да нет, - ответил Саша, вогнав своим ответом австрийца в лексический ступор, - они не просто мои слуги. Я вырос среди них.       - Вот как... - пробормотал Гилберт, спохватившись, что, вероятно, сболтнул лишнего. - Понимаю.       - Разве? - с лёгкой язвительностью и настороженным интересом одновременно хмыкнул Саша. Гилберт кивнул:       - У меня дома, в Вене, тоже есть слуга - Вольфганг. Он уже старик, но он был рядом с нами столько, сколько я себя помню. В детстве я даже принимал его за своего деда, - он усмехнулся, вспоминая. - Отец не уволил его и тогда, когда остался без гроша, вернее... тот сам не захотел уходить. Я долгое время не понимал, что его держит, ведь мой papa далеко не самый уживчивый хозяин, но, со временем... - Гилберт выпрямился и посмотрел на притихшего Сашу, - ...мне стало ясно, что этот человек положил целую жизнь на то, чтобы быть рядом с нами, и теперь ему некуда идти. И незачем. У него нет ни родных, ни близких. В конечном счёте, мы стали его семьёй. Думаю, даже если бы вдруг началась война, и нам всем грозила бы смерть, он бы не ушёл. Мы остаёмся рядом с теми, кого любим. Так что я могу понять стремления... Татьяны. И ваши. - некоторое время Саша молча смотрел на него с каким-то мягким, примиренным выражением, после чего медленно кивнул и встал.       - Приходите ко мне через пару минут, - склонившись к уху, тихо сказал он, и, на раскрывшийся было в протесте рот Хофманна, прибавил: - Мне надобно с вами поговорить, - после чего, ласково заправив вьющуюся прядь гувернёру за ухо, скрылся в коридоре, ведущем к людской и на кухню.       Посидев в замешательстве ещё какое-то время и почти неосознанно допив чай, Гилберт, гадая, что же такого хочет сказать ему Орлов, поднялся наверх.       Саша уже ждал его: сидя на кровати и повернув голову к бело́ светящемуся окну, он как-то нервно теребил в пальцах пару шёлковых перчаток молочного цвета - кажется, мужских. Подобные перчатки Гилберту доводилось ранее видеть на лакеях, камердинерах и кучере Орловых.       - Ваше благородие, - Гилберт прикрыл за собою дверь и выжидательно воззрился на графского отпрыска, - вы хотели меня видеть.       - Да, - отозвался тот, вставая и подходя к нему. - У меня есть к вам просьба, герр. - В ответ Гилберт лишь вопросительно поднял брови, и Саша продолжил:       - Мне нужно, чтобы вы выручили меня и на этот месяц заменили Емельяна.       - Эме... что? - начал было Хофманн, но после поперхнулся: - Что значит «заменили»?! Эми́льен ведь ваш камердинер! - от Саши не укрылось его возмущение и он, вздохнув, подтвердил:       - Да. Но его не будет весь этот месяц, а кроме него...       - ...Кроме него есть ещё камердинеры ваших родителей. А также остальные дворовые. Я гувернёр, а не слуга, ваше благородие. Быть может, я не столь высок статусом, как вы, но я и не крестьянин!       - Гилберт, послушайте, - снова начал Александр примирительным тоном, - это очень важно для нас обоих - вы окажете мне большую услугу, если согласитесь. В семье Емели случилось несчастье - у него тяжко заболела сестра, а кроме него о ней некому позаботиться. Она живёт в соседнем городе. Ему нужно уехать на этот месяц, чтобы попытаться помочь, либо же... - Саша замялся, - ...похоронить по-людски. Я отпустил его под строжайшим секретом. Потому я и не могу звать родительских слуг. Никого не могу. Если кто-то ещё узнает...       - То что? - нетерпеливо, но уже более уравновешенно спросил Гилберт.       - Тогда его лишат даже того скромного содержания, которое мой отец выплачивает ему, и сестре Емели не на что будет жить, - Саша переминался с ноги на ногу, нервно комкал в руках перчатки и было видно, что ему страшно неловко от этого разговора, - Я не стал бы вас просить, если бы положение не было столь отчаянным. Кое с чем я смогу справиться сам, но есть вещи, которые сделать одному мне не под силу без того, чтоб не вызвать подозрений. А в вас я уверен... Что вы сможете сохранить секрет. - Гилберт ещё некоторое время смотрел на него, в его невинно вопрошающие глаза и внутри него скреблось какое-то тревожное ощущение подвоха.       - Хорошо, допустим, я соглашусь, - медленно протянул он, обдумывая каждое слово, - но что мне будет за это?       - За это? - Саша, казалось, так удивился, что Гилберт невольно усмехнулся, и, заложив руки за спину, медленно прошёлся по комнате:       - Да, ваше благородие, - он искоса глянул на него, и Александр понял, что тот просто в бешенстве, - до уровня лакея, которому предстоит чистить чьи-то туфли меня ещё не опускали, и... одному Богу известно, чего ещё вы от меня потребуете в этот период. Поэтому я, пожалуй, возьму за своё унижение соответственную плату.       - Чего вы хотите? - глядя на него уже настороженно, спросил Саша, - У меня есть немного денег, но...       - Деньги мне не нужны, ваш батюшка платит мне достаточно за мою работу, - Гилберт остановился у окна и, раздумывая, замолчал. Саша, взволнованно покраснев, сложил руки на груди в ожидании его решения.       - Я возьму с вас обязательство, - наконец сказал он, поворачиваясь к барчонку.       - Обязательство?       Хофманн внимательно взглянул на него поверх очков:       - Я помогаю вам весь этот месяц в качестве камердинера, пока Эмильен не вернётся, а вы... оставляете меня в покое. С этого момента и впредь между нами не может быть иных отношений, кроме официальных и дружеских, - он вновь отвернулся к пресловутому окну, дабы не видеть вспыхнувшее изумлённой обидой и досадой лицо Александра. - Вы... знаете, почему я так поступаю, Саша. Согласны на такие условия? - некоторое время комната звенела от повисшей тишины, а после раздался ответ:       - ...Согласен, - внутри же у Гилберта на мгновение даже всколыхнулось лёгкое, болезненное удивление: «Как быстро и легко!», а после Саша продолжил: - Я со своей стороны более не предложу вам ничего непристойного, герр Хофманн. Слово дворянина.       - Что ж... - Гилберт облегчённо вздохнул, но почему-то лучше себя не почувствовал. - Тогда по рукам, ваше благородие.

***

      Уже вечером, сидя над планом будущего занятия, Гилберт пытался осознать так некстати усложнившееся своё положение: обратившись к нему с просьбой, Саша чуть было не положил конец всем его намерениям держаться от него подальше. Уж Хофманн-то прекрасно знал, что из себя представляет работа камердинера. В неё могло входить что угодно - от самых посредственных вещей, вроде отправки с поручениями, до самых отвратительных - например, чистки ночного горшка. Когда он думал об этом, ему начинало казаться, что он явно продешевил, и стоило бы запросить с барчонка что-то похлеще обещания вести себя пристойно в его присутствии.       «Не тронет меня, и ладно...» - вздохнув, Хофманн снял с покрасневших от усталости глаз очки и поправил свечной фитиль на канделябре.       На деле же, он взял с Орлова это обещание не столько потому что опасался, что тот позволит себе лишнего, сколько затем, чтобы самому не натворить чего-то, о чём в последствии можно было пожалеть. И причина крылась даже не в самом характере действия, а в том, что каждая такая уступка закладывала очередной кирпич в дорогу, ведущую для них обоих в ад. Гилберт был уверен, что если продолжит потакать себе и Орлову, то увязнет в этих чувствах окончательно, и в итоге его ждёт неутешительный конец. Уже сегодня за завтраком, стоило лишь Саше прикоснуться к нему, как он почувствовал острое, практически неконтролируемое желание послать к чёрту все свои планы и клятвы, что выстроил и дал себе в порыве благоразумия. Он совершенно не представлял, как выдержит этот месяц, находясь настолько близко к объекту своего желания.       Уже с завтрашнего утра ему предстоит начать свою деятельность в качестве камердинера, и при мысли об этом Гилберта накрывало раздражение пополам со странным волнением.       «Что бы сказал отец, узнай, что его сын скатился до должности комнатного слуги?..» - мелькнул укоризненный шёпот, и Хофманн тряхнул головой, отгоняя невесёлые думы, после чего захлопнул учебник и отправился переодеваться ко сну. Уже натягивая рубашку, бездумно задержал взгляд на своём отражении в большом напольном зеркале, после чего, опомнившись, едва слышно хмыкнул. Он искренне не понимал, что такого нашёл в нём барский сын, что всё смогло зайти настолько далеко: бледное остроскулое лицо с лёгкими следами недосыпа, неяркими губами, правда, довольно чувственных очертаний. Тёмно-карие глаза в свечном полумраке казались и вовсе чёрными, как и волосы, лежавшие на голове непослушной вьющейся копной. Недурная, но и не выдающаяся ничем внешность. Также, он не питал иллюзий относительно приятности своего характера для русского человека - вечно куда-то несущегося, бестолкового в своей недисциплинированности, излишне эмоционального и до опасного самоуверенного. Русские жили так, будто считали себя бессмертными, а Гилберт всегда ощущал свою уязвимость, и особенно - с момента приезда в Россию.       Вздохнув, он лёг в постель и, прислушиваясь к завывающей за окном метели, скоро провалился в сон.       Гилберт стоял возле водоёма, глядя вниз с небольшого пригорка, покрытого мягкой травой. Кажется, он проходил мимо этой реки неделю назад, гуляя по деревенским окрестностям, только теперь вокруг клубилась летняя ночь, шумели густо растущие вдоль русла тростник и камыши, пели лягушки, трещали сверчки. Это было так странно для привыкшего к жизни в столице австрийца, что он растерянно огляделся, но, не обнаружив более ничего примечательного, спустился по пригорку вниз, где на песке, у самой воды, сидел человек. Ещё на подходе Гилберт понял, что это Саша и, замедлив шаг, всмотрелся в очертания влажных обнажённых плеч, что мерцали в неверном свете луны, будто покрытые жемчугом. Он явно только что искупался и теперь неторопливо одевался: мокрые волосы слиплись в мелкие пряди, взлохмаченные проворными пальцами; льняные крестьянские шаровары, перепоясанные кушаком - в тёмных пятнах воды, и местами липнут к телу. Когда Гилберт подошёл, Саша как раз натягивал сапоги, в которых обычно отправлялся в лес или на конюшню.       - Ваше благородие? - позвал он его. Саша обернулся и с улыбкой сказал:       - Хорошая ночь, герр, а вы не спите.       - Да, - он подошёл к воде и сел рядом с барчонком, - я не мог заснуть.       - Никак, обо мне печётесь? - Саша озорно и вместе с тем ехидно улыбнулся, и его лицо с влажно блестящими глазами чудилось Гилберту до того милым и близким, что он вымолвил:       - Мне жаль, что так всё сложилось.       - Это у вас так, герр, а мне не страшно, - он пожал плечами и приблизил своё лицо к его. - Вы ведь можете, что угодно. Вы знаете, что делаете мне больно, но вам же так проще.       - Нет! - возразил он. Меткие Сашины слова полоснули по нервам, будто клинком. - Я всего лишь думаю, что по итогу так будет лучше для всех! Надо поступать благоразумно - слишком высока цена, мы оба можем поплатиться жизнью!       - Да будет ли он, этот итог? - прошептал Саша, и в глазах его тускло блеснула хорошо знакомая Гилберту обида. - И где она, ваша жизнь? Вы живёте где угодно, но не на земле. Даже сейчас вы не со мною. Разве же я вам не нравлюсь?       - Нравитесь, - едва слышно выдохнул Гилберт, - очень.       - Тогда что ты выберешь? - сказал Саша, придвигаясь. Его глаза были совсем рядом и глядели вопросительно и настойчиво, но с какой-то честной нежностью. Гилберт чувствовал это притяжение и не сомневался, что сидящий рядом тоже ощущает его. Он дотронулся кончиками пальцев до Сашиной скулы и почувствовал нечто, что невозможно описать словами: будто вернулся в то место, где тебя любят и ждут, либо же нашёл свою потерянную часть. Невыносимо сильное чувство тоски и любви единовременно. Так бывает, когда возвращаешься домой после долгой разлуки.       - Где же здесь выбор? - прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. В ответ Саша лишь улыбнулся, обнимая его и прикасаясь тёплой мягкостью губ к его рту.       Выбора не существовало - существовал только Саша. Гилберт хотел только его: в своих объятиях, в своём сердце, здесь и сейчас. А потому позволил этому чувству - этой болезненной любви и близости - растворить себя без остатка.

***

      Когда стрелки часов достигли одиннадцати, он покинул столовую, где битый час пытался позавтракать, хотя ему кусок в горло не лез. Поднимаясь по лестнице, Хофманн силился прийти в себя и восстановить чувство реальности: после минувшей ночи он был сам не свой, и этот сон, что отпечатался в его памяти, будто в мокрой глине, мог сыграть с ним злую шутку в присутствии Саши.       До него донеслось ленивое «войдите», когда он, пару раз стукнув в дверь, повернул ручку.       Александр всё ещё нежился в кровати. Видно было, что он проснулся уже давно, но не хотел вставать, и, пользуясь случаем, ждал подъёма в лице недовольного австрийца.       - Ваше благородие, вы что же, до сих пор лежите? Уже почти что полдень, у нас в двенадцать назначен урок! - взглянув на барчонка с красноречивым укором, Гилберт, стараясь не задерживать взгляда на высунувшейся из-под одеяла голой ноге, прошёл в комнату и поочередно отдёрнул тяжёлые портьеры на всех окнах.       Стоило ему увидеть Сашу, как в памяти начали всплывать отдельные сцены: русалочьи объятия посеребрённых луной рук, влажные русые прядки в его пальцах и шелестящий любовный шёпот вперемежку с поцелуями - такими искренними и ребячески-непосредственными, что сердце сжимается при мысли о том, чтобы впредь отказаться от них.       Пока он старательно делал вид, что не нервничает, Саша хрипло протянул:       - И вам доброе утро, герр. Не серчайте, я же не могу выйти из комнаты нагишом. Я ждал, пока вы явитесь и приведёте в порядок мой туалет, - Гилберт от удивления даже отпустил портьеру, которую дотоле заправлял в держатель:       - Хотите сказать, что я и одевать вас должен?! Вы что, дитя малое?!       - Конечно, вы же мой камердинер, - без тени смущения ответствовал наглый барчонок. - После же вам нужно будет подготовить горячую воду и полотенца. Бритвенный набор у меня есть, я вам выдам, - Гилберт на это даже не нашёлся, что ответить. Вернее, у него не нашлось на это сил от возмущения. Он-то рассчитывал, что Саша станет прибегать к его помощи лишь в крайнем случае. Но, ему явно мстили. И месть эта, к величайшей досаде Гилберта, была в рамках договора.       После долгого и раздражающего выбора туалета, в котором окаянного «хозяина» не устраивал то цвет, то фасон, то «несоответствие случаю», Гилберт, кипя от негодования и в ярости мешая немецкие слова с русскими, вылетел из покоев Александра под предлогом похода за горячей водой, а на деле же - успокоиться и проветрить голову. Он прекрасно знал, что Саша просто отыгрывается на нём за его отвержение, и знал, что Орлов это также прекрасно понимает, но как теперь с этим быть, понятия не имел.       «Терпеть издёвки, пока его месть не стихнет? - думал Гилберт, заходя на кухню и прося Татьяну наполнить ведро водою, после чего поднимаясь со своей ношей на второй этаж. - Нет, вряд ли я смогу снести подобное наказание. К тому же, не я начал всё это, хотя... я виноват в том, что позволил ему и себе зайти слишком далеко. Идиот... какой же я идиот!»       Саша, дожидаясь его, всё же соизволил частично одеться, и Гилберту оставалось лишь завязать ему платок и помочь с фраком. Но, прежде, предстояло привести в порядок лицо молодого барина, и Гилберт, узрев острейшее серебряное лезвие, которое Емельян перед отъездом наверняка старательно заточил, невольно сглотнул. Ему не приходилось раньше брить другого, разве что, самого себя, посему он ощутимо занервничал.       - Ну, что ж вы стоите, герр? Только не говорите мне, что никогда не брились, - Саша, усевшись на стул и выжидательно протянув ему лезвие, насмешливо и злорадно одновременно смотрел на него, и Гилберт, усмехнувшись, процедил сквозь зубы:       - Нет, но меня поражает, что после сегодняшней выходки с туалетом вы не боитесь мне давать его в руки, ваше благородие, - на мгновение Саша замешкался, осознавая смысл его слов, а после самодовольно ухмыльнулся и ответил:       - Мне не впервой оказываться с оружием у горла, так что не беспокойтесь.       - Ну, что ж... - закрыв Орлову шею и плечи полотенцем, он приступил, и изумился, насколько хорошо это лезвие, как легко и гладко оно бреет. Также для него стало открытием, что Саша уже прибегает к этой процедуре. Признаться честно, Гилберт почитал барчонка сущим дитятей - безусым и гладколиким, словно Купидон, но, как оказалось, то была заслуга Емельяна. На деле же, щёки Орлова-младшего покрывал светлый, мягкий пушок, свойственный всем юнцам его возраста - нелепый и будто бы лишний на всё ещё нежном ребяческом лице.       Трудясь над шеей, Гилберт осторожно запрокинул голову Саши, уперев её затылком себе в живот, и, наткнувшись на взгляд широко распахнутых голубых глаз, невольно отвёл руку с лезвием, занервничав:       - Пожалуйста, не отвлекайте меня, я не хочу вас поранить, - глубоко вздохнув, сказал он и Саша, улыбнувшись, закрыл глаза:       - Скверный из вас душегуб, Гилберт. Но бреете неплохо.       - Благодарю, - проворчал он, проводя последний раз под подбородком лезвием.       Одному Богу было известно, каким испытанием обернулось для Хофманна это утро. После волнительного во всех отношениях бритья, настал черёд мучений с платком, который Гилберт хоть и умел с педантичной аккуратностью повязывать, но отнюдь не смыслил в многообразии узлов и степени их «своевременности» ни капли. Свой он всегда завязывал одним и тем же способом, мало заботясь о его старомодности.       - Ну нет, Гилберт, я же не на похороны собираюсь, и не к обедне, - протянул Саша, когда австриец отступил на шаг, давая ему рассмотреть результат своих стараний в зеркале, - повяжите его хотя бы «а-ля Байрон», там не требуется математической точности, хотя в вашем случае, это, быть может, станется невыполнимой задачей.       - Невыполнимая задача для меня сейчас - слушать ваше резонёрство! - не выдержал Гилберт, - Повязывайте сами, коли вас не устраивает мой способ! Как вы могли заметить, я отнюдь не денди, и в жизни довольствуюсь малым.       - Ну вот... А я-то думал, вы всё умеете, Гилберт, - зло осклабился Саша, принимаясь за платок.       - Вы ошибались, - сухо парировал Хофманн, направляясь к двери. - Жду вас в классе через десять минут, ваше благородие. Сегодня будет арифметика. - разъярённо хлопнула дверь, разнеся раскатистое, гулкое эхо по комнате.       Посмеиваясь, Саша стянул злосчастный платок, заменив его чёрной саржевой полоской, что скреплялась крохотной пряжкой сзади на шее. Осмотрев себя в зеркале и оставшись вполне довольным собою, он протянул - весело и ехидно:       - Арифметика... oh, mon Dieu... убейте меня.

***

      Наутро Гилберт проснулся необычайно поздно - с вечера, после незабываемого во всех отношениях дня в обществе Орлова-младшего, в итоге сорвавшего урок ненавистной арифметики тем, что прямо посреди занятия, в ходе разъяснений Гилберта, извлёк неведомо откуда трубку и принялся сосредоточенно собирать её и раскуривать, наполняя учебный класс дымом со смутно-сладковатым ароматом. Узрев подобную наглость, Гилберт так и застыл возле своего стола, мимо которого доселе вышагивал, вещая о тонкостях приближённых вычислений. На вопрос, не мешает ли он его светлости (последнее он особенно иронично выделил), Сашка небрежно махнул рукой, обронив «продолжайте» с барской интонацией, которую Гилберт терпеть не мог, и которая одновременно вызывала в нем некое подобие восхищения, поскольку произносилась так, как может это сделать только высокородный отпрыск: небрежно и притом с неким непостижимым достоинством, без малейшего признака наносного чванства.       Некоторое время Гилберт, сложив на груди руки, молча смотрел на него, будучи совершенно растерянным: он думал - стоит ли что-то с этим сделать или же проще пустить дело на самотёк, поскольку по опыту знал, что на Орлова где сядешь, там и слезешь, и акт наказания неизбежно обернётся сущей карой для самого Хофманна.       Тот же, облокотившись локтями о стол, с наслаждением дымил, в свою очередь заинтересованно разглядывая австрийца с затаённой насмешкою в светлых живых глазах.       В итоге, гувернёр, сокрушённо покачав головой, просто вышел прочь. На сегодня с него было достаточно.       И вот, лёжа следующим утром в постели, он понимал, что лучше застрелиться, чем вновь окунуться в эту адскую смесь злости, нелепости и мучительного желания. Раз за разом ему вспоминались Сашины губы, белые влажные зубы, сжимающие тонкий мундштук, пальцы, чиркающие спичкой, и во всём этом Гилберту мнилась такая странная, завораживающая красота, что он приходил в ещё большее отчаяние. Скажи ему кто пару лет назад, что любовь способна причинять подобную муку, он бы лишь скептично хмыкнул в ответ на это, что не бывает любви иной, кроме милосердия к ближнему, а оно не может причинить страданий, так как существует лишь в его добровольности. Но, на деле же оказалось, что лиц у этого чувства куда больше, чем ему бы того хотелось.       Промаявшись в кровати до одиннадцати, он всё же нехотя спустился в столовую, после чего, охваченный дурным предчувствием, поднялся в покои Александра, застав его у морозно белеющего окна в одной только спальной сорочке в пол.       - А вы не только убивец посредственный, но ещё и камердинер, - скрестив руки на груди, промолвил тот, после чего повернулся к застывшему с каменным лицом Гилберту. - Где же это видано, чтобы слуга просыпался позже своего хозяина? Моветон, господин Хофманн, не находите?       - Я не слуга, ваше благородие, - процедил сквозь зубы тот, с вновь пробуждённой неприязнью глядя на барского отпрыска и стараясь не замечать просвечивающего сквозь тонкий батист стройного силуэта, - а вы - не мой хозяин. У меня. Нет. Хозяев.       - А вот тут вы ошибаетесь, дорогой мой герр, - усмехнулся Орлов, заложив руки за спину и подходя к нему, - мы заключили с вами договор. На этот месяц вы - мой камердинер, а значит, должны выполнять свои обязанности как полагается. Или... - он вопросительно и лукаво одновременно глянул на австрийца исподлобья, - ...вы решили расторгнуть наше соглашение? - поняв, к чему тот клонит, Хофманн едва не чертыхнулся вслух: чему удивляться, он ведь знал, на что подписывался, заключая с этим дьяволом сделку. Разумеется, Саша будет только рад, если он сдастся и пошлёт к чёрту эту унизительную работу.       - Вы просто поразительны... - наконец, выдохнул в порыве злости Гилберт, сверля его лицо уничтожающим взглядом и, уловив вопрос в глазах барчонка, закончил: - ...поразительны в своей низости! Этими дешёвыми трюками меня не пронять, придумайте уже наконец что-то поинтересней... ваше благородие! - после чего, метнувшись к шкафу, принялся перебирать многочисленные костюмы, и, выбрав один из повседневных - коричневого цвета фрак и бежевые брюки, подошёл к раздосадованному Орлову:       - Насколько знаю, сегодня никаких торжеств и вылазок не планируется, а значит, этот вариант как нельзя лучше соответствует «случаю», хозяин, - он выразительно посмотрел на Александра, а тот - затравленно и испытующе - на него. На тот момент Хофманн был настолько взвинчен, что если бы ему посмели возразить, то наверняка не удержался бы и влепил зловредному узурпатору пощёчину. И Саша, кажется, это почувствовал, поскольку принял костюм и со словами «да, пожалуй», отправился облачаться в бельё.       Поспешно отвернувшись, Гилберт отошёл к окну и попытался успокоиться, но ему это никак не удавалось - он дошёл до крайности: лицо горело от ярости, челюсти стискивались до ноющей боли, а тело била горячая дрожь, готовая в любой момент перерасти в решительные действия, ответные обидчику.       Наконец, одевшийся Саша окликнул его, потрясая в воздухе уже опостылевшим Гилберту шейным платком, и тот с едва заметным тяжким вздохом воротился к барчонку, после чего принялся повязывать платок на привычный манер, стараясь игнорировать внимательный взгляд, коловший его не хуже швейной булавки.       - Знаете... - вдруг задумчиво обронил Орлов. - Пожалуй, я хочу сегодня выбраться на охоту с Чарой. Посему, этот костюм мне не подойдёт. Достаньте из шкафа другой, тот, что с... - и поперхнулся от сдавившего горло узла, после чего его рывком притянули к себе за платок:       - Я полагал, что иностранец тут я, а не вы, - едва слышно выдохнул Хофманн сквозь стиснутые зубы, глядя в то ли испуганные, то ли разозлённые глаза Александра. - Кажется, вы меня не поняли, ваше благородие: я более не собираюсь участвовать в этом фарсе!       - Да нет, это вы меня не поняли, герр, - язвительно осклабился тот, сверля его в ответ горящим взглядом, - вы - мой камердинер и обязаны выполнять приказы. И если я говорю «принесите мне костюм», вы приносите костюм! Ферштейн?! - в следующее мгновение Саша вскрикнул, ударяясь спиной о дубовый кроватный столб, после чего вцепился руками в волосы гувернёра, проглатывая собственный удивлённый возглас вместе с обрушившимся следом яростным поцелуем.       «Мерзкий мальчишка...»       Толкнув его на кровать и садясь сверху, Гилберт ощутил, как его лицо обожгла пощёчина, вслед за чем раздался смутный звон разбитого стекла, на который он в запале не обратил внимания, лишь дал зарвавшемуся наглецу ответную оплеуху, после чего ощутил, как жадные Сашины пальцы в стремлении то ли причинить боль, то ли завладеть им без остатка, стискивают голову в мертвецком хвате, притягивая к себе вплотную, не переставая при том мстительно впиваться в кожу до синяков.       Саша, тяжело дыша, сопротивлялся, но Гилберт отчего-то не верил в серьёзность его усилий, эта борьба лишь раззадоривала его, пробуждая внутри некий садистический азарт. Похоть, обида и ярость сплелись в одно невыразимое, неконтролируемое чувство, заставлявшее его рвать на Саше ненавистные костюм и рубашку, отвешивая в ответ на многочисленные удары весьма ощутимые шлепки по бёдрам и чувствуя, как, выгибаясь дугой, прижимается к нему всё плотнее напряжённое мальчишеское тело; оно недвусмысленно выражало своё состояние окаменевшей под брючной тканью выпуклостью, погладив которую, Гилберт получил в ответ сдавленный стон себе в рот и очередную попытку пинка, но его это не остановило, он уже опьянел: запах Саши, жар его полуголого тела и то ли стоны, то ли дыханье над ухом - всё это было сильнее его рассудка, сильнее всего, на что он когда-либо мог опереться. Он проиграл, но ни капли не жалел об этом - для него существовал лишь миг обладания - горячий, безумный и сладкий настолько, что темнеет в глазах, а руки сжимают в экстазе желанную, гибкую плоть до боли, до остервенения, неизбежно перетекающего в яростную нежность - дитя улегшейся страсти.       Удерживая извивающегося сорванца, Гилберт стащил с Саши штаны и бельё, после чего, обхватив одну ногу под коленом, развёл его бёдра в стороны.       Саша с криком выгнулся, судорожно вцепляясь ему в спину и рукав на плече, после обмякая крупной дрожью в его объятиях, расслабляясь и, наконец, сдаваясь, заставляя тем самым Гилберта немного сбавить напор, и, в ожидании пока юноша свыкнется, покрыть пылающие щёки и искусанные в борьбе губы тёплыми, утешительными ласками.       Постепенно, тела вновь ожили, двигаясь и перетекая в плавном, едином ритме: руки уж больше не стискивали плоть столь отчаянно, а уста, встречаясь друг с другом, скользили по шее и плечам с горячим нетерпением, жадно и самозабвенно впитывая каждое мгновение этой противоречивой близости, ловя дыхание друг друга, учащавшееся по мере того, как резче и быстрее становился темп.       Обвив его рукой за шею, Саша, зарывшись носом в смятую рубашку, глухо постанывал ему в плечо, время от времени стискивая в кулак тонкий батист меж лопаток. Такой нежный и уязвимый, пленительный в своей огневой прелести - хотелось брать его как можно дольше, сильнее, глубже, напитываясь этими стонами как родниковой водою в жаркий полдень. Стискивать изящные запястья, оставляя на них розоватые следы; гладить и сжимать влажные ягодицы, скользя вслед за тем вверх по волнующему изгибу поясницы, чуть приподнимая её над постелью и оттого вжимаясь в желанное тело лишь теснее. О, мой мальчик, разве же я мог выдержать дольше?..       Саша уткнулся лбом в перину, обмякая под волной острого исступления, содрогаясь всем телом и бессознательно сжимая руку Гилберта, прижавшегося к нему сзади. Он чувствовал тёплую мягкость губ гувернёра, разморённо - и оттого неспешно, касавшихся его затылка, шеи и проступивших на согнутой спине лопаток, чувствовал жар его нагого тела, приникшего к нему снаружи и ещё больший жар внутри себя - там, где чресла всё ещё пылали огнём. Несмотря на охватившую его непреодолимую сонливость, он хотел ещё. Он слишком долго ждал, чтобы так быстро всё закончить. Гилберт снова с ним, он больше не намерен терять достигнутое, и горе тому, кто вздумает их прервать!..       Вновь перевернувшись на спину, он обвил любовника руками и ногами, притягивая ближе и вновь погружаясь в блаженное забытье из поцелуев и ласк, ощущая, как медленно, будто неосознанно, ладони австрийца скользят по его телу, возбуждая новую бурю под кожей, а мысли стремительно заволакивает знакомой горячей пеленой.       - Кажется, вы собирались на охоту, ваше благородие? - услышал он насмешливый шёпот, пробравший его до мурашек своей вкрадчивостью.       - Я передумал, - лениво обронил в ответ Александр, - ведь я так и не дождался подходящего костюма. Вы, Гилберт - самый ужасный камердинер, что был у меня когда-либо. Не просто не выполняете приказы, но ещё и снасильничали хозяина. И ведь это вы взяли с меня обязательство... ай-яй... - ухмыльнувшись, он обласкал рукой склонившееся над ним непроницаемое лицо Хофманна, после чего огладил большим пальцем приоткрытые потемневшие губы. - Я ведь вправе наказать вас, en somme...[2] Как вы смотрите на розги? Я ещё не забыл тот случай с линейкой, - он только успел заметить, как рот гувернёра растягивается в странной усмешке, после чего вцепился в его пальцы, вдруг сжавшие горло неожиданно крепкой хваткой.       - Не нужно думать, ваше благородие, что я поддаюсь, потому что не могу ответить, - негромко сказал Гилберт, глядя, как юноша судорожно хватает ртом воздух, и из глаз стремительно пропадает веселье, уступая место настоящему испугу, помноженному на вопрос «почему?». После чего, ослабив давление пальцев, склонился к уху Орлова и прошептал, прислушиваясь его частому, жадному дыханию:       - Потому что я умею быть благодарным, - Саша вздрогнул, ощутив прикосновение тёплых губ за ухом. - И вы... очень нравитесь мне, Саша.

***

      Все последующие дни Александр старался вести себя тише воды, ниже травы. И думал. Думал в очередной раз, что же за человек устроился к ним под видом гувернёра, и не заигрался ли он, попытавшись подмять австрийца под себя. По Гилберту ни за что не скажешь, что он может обладать силой - этот педант мог бы служить классической иллюстрацией к выражению «книжный червь», но в то утро он думал, что задохнётся под его рукой. И Гилберт не шутил - это было предупреждением. Его глаза в тот миг напугали Сашу не меньше возможности смерти - спокойные и угрожающе-сосредоточенные, с таящейся в их глубине какой-то ласковой снисходительностью, будто бы говорящей: «Я мог бы тебя с лёгкостью уничтожить, но я слишком люблю тебя». Всего лишь мгновение, однако даже этого оказалось достаточно, чтобы заронить в нём зерно страха и сомнения.       Этот человек вообще не был похож на Гилберта, которого он знал.       Саша нахмурился и потряс головой, перехватывая покрепче поводья и свистом подзывая Чару, которая усердно что-то выкапывала в заснеженных кустах.       «Сколько же у него лиц? - думал юноша, невидяще глядя, как лошадь несёт его по заиндевелому лесу в направлении усадьбы. - И должен ли я теперь снять с него обязанности слуги? Ведь теперь, когда он был со мною, договорённость нарушена, и он может... - он чуть натянул поводья и лошадь замедлила бег. - Я думал, что получил то, чего добивался, но теперь уж больше не уверен... - спешившись, он завёл животное в стойло, по пути невнимательно поздоровавшись с конюхом, после чего отправился на кухню - разведать насчёт обеда, - я не желаю, чтобы со мною были силком, и я знаю, что он хотел этого, но... почему же тогда всё выглядело так, будто я заставил его? Ведь он же... А что, если?.. - тут он остановился, озарённый и раздосадованный простой догадкой. – Ну конечно, как это я сразу не смекнул - то была очередная уловка! Ах, хитрец, ханжа паршивый! Ну, погоди мне! Думаешь, напугал и я вот так сразу в покое тебя оставлю? Да как бы не так!» - и, в сердцах сплюнув себе под ноги, продолжил начатый путь.       Тем временем, Хофманн стоял в своей комнате напротив приоткрытого окна и безрезультатно пытался проветрить голову после многочасовой бумажной работы. Сегодня утром барчонок на уроке был смиреннее ангела, и это, с одной стороны, вызывало облегчение, а с другой - тревогу. Не переборщил ли он с суровостью тогда, когда Саша был наиболее уязвим для него? Он не отрицал, что в тот момент эмоции взяли над ним верх - этот мальчишка мог быть невыносимо отвратительным, когда хотел, и за последние пару дней он знатно вывел Гилберта из себя. Быть может, это и было жестоко, но ничего лучше Хофманн не смог придумать - слишком уж в невыгодное положение он поставил себя (или Александр его?), когда потерял над собой контроль. Все договорённости пошли прахом, он выставил себя дураком, не заметив подоплёки всего этого шутовства; надо было как можно скорее восстановить свой авторитет, и тогда... - он замер, видя едущего со стороны рощицы юного графа на серой лошади, - ...вылезло это.       Гилберт не понимал, что на него нашло, какой дьявол вселился, но с тех пор чувствовал себя по-другому: он будто бы стал сильнее, и это чувство внутри... Власть. До того момента он и не подозревал, что в нём есть подобное, но теперь, когда он позволил этому проявиться, ему стало легче. Он стал другим.       «Интересно, что теперь он предпримет? С трудом верится, что мои угрозы его остановят... да и были ли они восприняты всерьёз?» - подумал Хофманн, закрывая окно. Он надеялся, что Саша почувствовал тоже самое - что это была не шутка.       «Прояви же благоразумие, мой мальчик, - вздохнув, он вновь сел за стол, где его дожидались планы и раскрытые учебники, - ...и не доводи до беды».

***

      Вопреки допущениям Гилберта, от камердинерских обязанностей его не освободили, обосновав это тем, что со стороны Саши никаких нарушений договора не было, однако тот более не ерепейничал и вёл себя как шёлковый всю текущую неделю. Гилберт не уставал поражаться произведённому эффекту и - также - расчётливости младшего Орлова. Вряд ли бы тот так скоро угомонился, не получи он своё. Гилберт чувствовал, что за ним внимательно наблюдают, изучают, будто букашку под лупой. Знатно же он ошарашил барчонка, раз тот пришпорил свою беспринципность в отношении него - на время, в чём гувернёр ни капли не сомневался.       Он так увлёкся этим соперничеством, что чуть было не забыл о том, в каком положении они оба находятся. И об этом пришлось вспомнить уже очень скоро...       Ледяной февраль подходил к своему завершению, и даже вечером за окном у Гилберта на карнизе возились птицы, которых он по итогу начал подкармливать. Часы на прикроватном столике показывали полдесятого вечера и он, в надежде нагнать на себя сон, пытался дочитать привезенное с собой из Вены собрание сочинений Руссо. Несмотря на наличие аж двух канделябров, буквы расплывались, и он то и дело тёр глаза и отвлекался, дабы дать им отдыху. С очками ему пришлось распрощаться в день их последней с Сашей близости: вероятно, когда тот с размаху влепил ему пощёчину, они отлетели в дальний угол, и, увы, не без последствий. Орлов, правда, пообещал заказать ему новые у мастера, но тут же прибавил: «Хотя вам, герр, приличествовало бы в кругу знатном без них ходить. Ладно мы, но тогда, на балу, могли бы и счесть, что вы разглядываете людей слишком детально и пристально, что и вовсе непристойно», - странные порядки, но он предпочёл более ничему не удивляться и просто смиренно ждал, покуда ему привезут новые линзы.       Внезапно, гувернёр услыхал поспешные шаги за дверью, скрежет поворачиваемой ручки, и в комнату, собственной персоной, ввалился Саша. Не постучал, как это по обыкновению случалось, а зашёл без спроса, чем вызвал в Гилберте мимолётное раздражение, однако, тут же улегшееся, едва он как следует разглядел лицо барчонка.       С Орловым творилось что-то неладное: на первый взгляд казалось, будто всё в порядке, и это просто очередная выходка в его духе, дабы вывести Гилберта из себя, но, если присмотреться внимательно, то можно было заметить бегающий взгляд, растерянность движений и бледность щёк с застывшей на лице маской гнева. Что-то явно было не так.       - Ваше благородие, как вы поздно, - он встал из-за стола, глядя, как Саша закрывает за собою дверь, - что-то...       - Приготовьте мне ванну! - выпалил тот с порога, бледнея ещё сильнее, и остекленевший взгляд заставил насторожиться Гилберта пуще прежнего. Это уже и вовсе походило на ужас - ни больше ни меньше.       - Вы уверены? Так поздно? - парализованный оторопью, только и смог в ответ выдавить гувернёр.       - Немедленно! Здесь, у вас... скажите, что это вам нужно... Сделайте это, - было ощущение, что он бредит.       - Извольте, - Гилберт, наконец опомнившись, подошёл, взял его за плечи и усадил на стул. - Я сейчас пойду к прислуге и отдам распоряжение, а вы подождёте меня тут, хорошо? - тот не ответил, и Гилберт уловил, что чувствует, как дрожат его руки, - Саша? - тот как-то украдкой покосился на него и кивнул, после чего Хофманн нехотя оставил его, спустившись в людскую и попутно пытаясь натянуть на лицо непринуждённое выражение.       Когда металлическая посудина и вёдра с горячей водой были подняты в комнату, а смущённо улыбающийся австриец спровадил горничную, вопросительно поглядывавшую на всё ещё сидевшего поодаль Сашу, тот внезапно вскочил и, подойдя, порывисто обнял Хофманна за шею, прижимаясь к нему в поцелуях, из-за чего тот чуть было не выронил ведро с кипятком и, кое-как отставив опасный предмет, попытался отстранить от себя обезумевшего подопечного:       - Да что с вами сегодня?! Вы не пьяны ли часом?       - Возьми... возьми меня... сейчас же... прошу... - шептал он, судорожно покрывая поцелуями его лицо и шею, жадно блуждая руками по жилетному атласу на спине, забираясь кончиками пальцев за пояс брюк, отчего Гилберт чувствовал противоречивую смесь возбуждения и недоумения.       - Прошу вас, успокойтесь и объясните мне, что произошло, - предпринял он ещё одну попытку привести барчонка в чувство. Но тот не слушал его, продолжая что-то бормотать, и Гилберт, поняв, что его сейчас не услышат, даже если он примется кричать, уступил, обнимая юношу за талию и увлекая его в сторону кровати. Однако, дальше поцелуев дело не зашло: в какой-то момент Саша замер, уткнувшись носом ему в плечо и Гилберт, чувствуя, что сейчас сломать его как никогда легко, обнял мальчика за обнажённую талию, притягивая вплотную к себе, после чего накрыл их обоих одеялом. Отчего-то ему вспомнились те предрассветные часы в охотничьем доме, когда они точно также грелись друг об друга, только тогда ему не приходилось испытывать этой непонятной, скребущей тревоги, что охватывала его теперь при взгляде на Сашу.       - Что с вами, mein lieber? - он гладил его по спине, чувствуя, как постепенно унимается едва уловимая дрожь. Он мог бы предположить, что мальчик в лихорадке, но тот отнюдь не горел. Напротив, его руки были ледяными, как у трупа, он напоминал испуганного ребенка, просящего укрытия.       Саша ничего не ответил, лишь плотнее обнял его рукой, покрыв быстрыми поцелуями выступ ключицы и плечо.       - Дай мне время, - прошептал он, и тот кивнул, гадая, что же такого могло случиться за полдня, что они не виделись. Вряд ли это как-то связано со вчерашним отъездом графа в Петербург, ведь Саша сидел уже после этого на уроке совершенно умиротворённый и жизнерадостный. Что вообще могло его повергнуть в подобный ужас теперь, когда вокруг спокойней некуда?       Гилберту удалось даже задремать, будучи сморённым насыщенным днём и теплом притихшего юноши, но в какой-то момент он, повернувшись на спину, понял, что место рядом с ним не занято, и, выпутавшись из сна, увидел, что свечи по прежнему горят, а Саша сидит в набранной, уже давно остывшей ванне, невидяще глядя в комнатный сумрак пред собою.       Гилберт поднялся, и, застегнув рубашку, подошёл к пятну света, после чего сел на пол рядом с ванной, молча уставившись на Сашу, который также перевёл на него потухший, будто выцветший взгляд, и сказал:       - Хотите знать, да?       - Да, - австриец положил руки на металлический бортик и уперся в них подбородком. Саша как-то странно поёжился, словно ему стало до крайности неуютно, после чего, омыв покрывшиеся мурашками плечи и, глядя в играющую золотистыми бликами водную гладь, промолвил:       - Отец прислал письмо из Петербурга.       - Вот как? - Гилберт чуть приподнял голову от рук. - И что там?       - Он пишет, что поговорил с директором гимназии, и что нам нужно будет приехать к нему, получить списки для подготовки.       - Ну так это же прекрасно, ваше благородие, - Гилберт непонимающе смотрел на по-прежнему хмурое лицо Саши.       - Посыльный вручил его маменьке, - мрачно продолжил тот, и Хофманн понял, что всё самое интересное в этой истории ещё впереди.       - Она категорически против? - предположил Гилберт, и Саша кивнул:       - Да, но это не новость. Это и так было понятно.       - Тогда что же...       - Она изменилась, - Саша вдруг как-то затравленно и нервно глянул на него, что Гилберту резко стало не по себе, - и, это...       - Что вы имеете ввиду?       Какое-то время тот молчал, будто бы рассказ этот был для него непосильной задачей. Наконец, Саша выдохнул:       - ...Пугает. Я... не знаю...       - Успокойтесь, - Гилберт выпрямился, подсев ближе к краю, где находился Александр, - Расскажите по порядку, что произошло после того, как она получила письмо?       - Она не должна была его видеть, - прошептал Саша, - письмо пришло на моё имя, но она просто вскрыла его, а после пришла ко мне в комнату. Она пыталась убедить меня, что мне нельзя уезжать, что мой отец - чудовище, и что я не понимаю, что им движет... - он запнулся и потёр переносицу, будто у него заболела голова. - Она говорила, что цель моего отца - сделать из меня солдатика, которым можно хвастаться перед начальством, что он боится слухов и осуждения, и только поэтому хочет, чтобы я... Что ему плевать на то, что всех выпускников военных школ сейчас отправляют на Кавказ, а те варвары, что там водятся... они не люди - от меня и кусочка не оставят. Она кричала, что я погибну ни за что, что она не переживёт этого, она... начала плакать в конце концов! - он в раздражении ударил кулаком по воде и во все стороны полетели прохладные брызги. - Проклятье, я ненавижу слёзы!       - Что было потом?       - Она говорила о том, как любит меня, и что готова жизнь положить на то, чтобы уберечь... - он замолчал, гневно и одновременно осторожно вдыхая, будто это действо было для него болезненным, - Нет, я... не хочу дальше...       - Вам придётся, Саша. Если я не узнаю, что произошло, я не смогу вам помочь, - Гилберт видел, что он совершенно растерян и думает, что если не будет замечать случившегося, то беда исчезнет.       - Я не знал, как её успокоить... никогда не знал, что делать в таких случаях, - наконец, продолжил Орлов, - поэтому я обнял её и просил перестать, говорил, что это всё её страхи, что на самом деле я не собираюсь на войну, я просто поступлю на государственную службу, буду заниматься документами, что отец сможет всё устроить. Но она меня не слушала, и всё твердила, что я глупый мальчик, что не знаю людей и жизни. А потом... - он снова замолчал на какое-то время, набирая воздуха, и решаясь, - …она поцеловала меня, но... не так, как принято. О-она... чёрт, - он закрыл лицо руками, а Гилберт застыл в растерянности, пытаясь осознать услышанное. Он совершенно не ожидал, что истерия графини примет такой оборот.       - Саша...       - Я оттолкнул её, - он говорил всё это, уткнув лицо в колени, и половина слов выходила едва слышно и невнятно, - а после пришёл к вам. Так мерзко, господи... Я словно схожу с ума... Простите меня, я...       - Вы ни в чём не виноваты, - Гилберт опустил руки в воду и сжал Сашины ладони, чувствуя, как крепко стиснул тот в свою очередь его пальцы. - Вы правильно сделали, что рассказали мне. Ваша маменька больна, и пока Григорий Илларионович не вернётся в имение, мы ничего не сможем сделать с этим. Однако... - он, задумавшись, сверлил пристальным взглядом растерянное лицо Саши, - ...как гувернёр, я обязан выполнять приказы нанимателя, коим является ваш батюшка. А вы - как его сын и мой подопечный, обязаны повиноваться. Поэтому мы завтра же утром едем в Петербург, и постараемся задержаться там как можно дольше. Соберите сегодня вещи, чтобы мы могли уехать до того, как Наталья Дмитриевна проснётся. А после придумаем, как с этим быть. Я поговорю с графом при первом же удобном случае.       - Спасибо, - Александр по-прежнему не смотрел на него, будто стыдясь всего происходящего, стыдясь себя и того, что ему пришлось рассказать. - Я... тогда я...       - Оставайтесь сегодня у меня, - сказал Гилберт, видя, что он подался вперёд, - и вылезайте, вы совсем замёрзли.       - Да, - Саша опустил глаза. Он был таким смиренным и тихим в этот момент, что Хофманн не выдержал:       - Я хочу, чтобы вы знали: я нисколько не изменился по отношению к вам. И вы не стали иным. Прошу вас, не прячьтесь, - тот наконец взглянул на него и слабая улыбка тронула посиневшие губы:       - Гилберт...       Хофманн, держа его руки в своих, поднял их на поверхность и приник губами к холодной коже, чувствуя стекающую по мокрым рукавам воду:       - Вы моё солнце.