Гувернёр

      Следующим утром, в шестом часу, когда рассветные птицы уже пели вовсю, графская карета выехала с территории поместья, увозя с собой сонных, но взволнованных пассажиров, что, чувствуя себя то ли беглецами, то ли выжившими, растерянно, со слабыми улыбками, смотрели на проносящийся за окнами, едва занявшийся солнцем зимний пейзаж, и друг на друга, словно бы не смея поверить в собственную свободу.       Сжимая руку Орлова в своей, Гилберт думал, что даже если это решение по итогу обернётся для него неприятностями, то он готов понести наказание, потому что впереди его ждала целая неделя подле Саши в городе, где их никто не знал, вдали от любопытных глаз и обязательств - при мысли об этом сердце сладостно заходилось.       Саша молча посмотрел на него: в голубых глазах плескался и играл затаённый азарт предвкушения.       - Я впервые еду куда-то настолько далеко - вот так, сам по себе, - в ответ на вопросительный взгляд Гилберта, прошептал он. На что гувернёр улыбнулся, мимолётно очарованный наивностью его суждений:       - На деле, не так уж и далеко, ваше благородие - к полудню уже будем на месте.       - Пускай. Но даже так мне внове. Однажды я уеду ещё дальше - туда, где меня никто не найдёт.       - Даже я? - рассмеялся Гилберт, в глубине души дивясь тому, до какой же степени неискушённым оказался Александр в свои шестнадцать лет.       - А вы поедете со мной, - выпалил Саша, и, видимо, в последний момент смутившись своих необдуманных слов, опустил глаза. - Если... захотите, герр.       При этих словах странная смесь боли, волнения и всепоглощающей близости заполнила Гилберта, приковав к месту и уже не давая отвести взгляда. Любовь - но слишком много крови в том было; жалость?.. - однако, слишком стремительно тепло и нежность побеждали на этом поле сражений.       «Что же с тобою сталось здесь... Милая, невинная душа».       - Мне трудно возразить вам, ваше благородие... - Гилберт чуть стиснул в пальцах Сашину ладонь - сухую и живительно-тёплую в студёном каретном воздухе, - ...когда вы так говорите, - Саша, наконец, поднял на него вопрошающий взгляд, и Хофманн, наклонившись, коснулся поцелуем его губ - тут же раскрывшихся навстречу жарким цветом. Быть рядом с ним, в этой пронзительной близости и звенящей до предела искренности - вот всё, чего он так хотел и чего смутно страшился. Так выглядит кровь - сама суть, пылающее знамя жизни, пробуждающая в глубине души неконтролируемый восторг, и столь же неконтролируемый животный ужас - ты ранен.       - Я люблю вас, - выдохнул Саша, едва пахнущий сладостью свободы поцелуй распался. - Богом клянусь, я...       - Тсс... - Гилберт на мгновение накрыл большим пальцем его губы, после чего вновь приник к ним, позволяя себе раствориться в их животворящем тепле, - Не нужно. Ты знаешь ответ... знаешь...       Когда они въехали в столицу, день уже набрал силу и петербургская жизнь кипела вовсю: запружённый людьми и повозками проспект сиял накатанным полозьями снегом. Коробейники и газетчики разгуливали среди льющегося потока прохожих. Смех, разговоры, малиновый звон с колоколен... После провинциальных ропшинских окрестностей подобная круговерть будоражила все чувства, будила и встряхивала, даря приятное ощущение праздника жизни.       Посовещавшись между собой за обедом, путники решили удовольствоваться доходным домом на набережной Екатерининского канала, коли уж им суждено провести в Петербурге всего неделю, да чтобы до нужной им гимназии на бричке было рукой подать.       В итоге, извозчика они отпустили уже затемно, наказав предупредить Наталью Дмитриевну об их спешном отъезде в связи с приказом графа и о сроке возвращения обратно. Разыскав нужный дом, они договорились с хозяйкой - дряхлой старушкой-купчихой, весьма неохотно, но принявшей неожиданных постояльцев на столь короткий срок. После чего Саша с Гилбертом, наконец, смогли с облегченьем выдохнуть.       - А вы откуда родом-то будете, голубчики? - с елейной учтивостью всё спрашивала купчиха, на что Саша, лучезарно улыбаясь и умело имитируя деревенский говор, ответствовал:       - Дык, мы ж из пригорода, хозяйка... Вон, барин мой, по указке-то своего барина, да для младшенького-то барина по делам-с прибыли. А что за дела - так мне то неведомо: хозяйские, бишь, хлопоты, нас-то не посвящают! Рылом, видите ли, не вышли... Бумаги доставить велено и ждать ответа. Посему-с неделька всего и требуется. Уж не серчайте, матушка, куда нам деваться-то, с такими-то сроками... - Гилберт, наблюдая весь этот цирк, едва удерживал невозмутимое выражение на лице и старательно делал вид, что разглядывает комнаты, пока Орлов обрабатывал любопытную старушку. В итоге, на них махнули рукой и перестали задавать вопросы, правда, заблаговременно взяв арендную плату.       - Вы не жалуете новых знакомств, как я погляжу, - наблюдая, как Саша возится у печки, протянул Гилберт, снимая альмавиву и вешая её на гвоздь.       - А на что мне купцы в знакомых? Э, не, герр, это такие прохвосты, каких ещё поискать! Мечтают в верхи общества пробиться, хотя сами как есть крестьяне тёмные: сморкаются в салфетки и науки светские им чужды; разве что в кафтанах дорогих ходят, да пообтесаться порою успевают среди господ знатных... Нет, не нашего это сорта люди. Я ещё никаких прав состояния не имею, а батюшке своему хлопот лишних не желаю - так что лучше будет, если эту неделю мы пробудем здесь incognita. С глаз долой - из сердца вон, всех! - в глубине души Гилберт с ним соглашался - меньше всего ему хотелось бы вместо общения с Сашей болтаться по званым обедам. Хотя после ропшинской глуши его и радовало городское оживление, пропитавшее собой, казалось, всё вокруг: и тканевые обои на стенах, и вытертые от времени ковры, и простую, но добротную мебель, коей была обставлена их небольшая трёхкомнатная квартирка, но открывшаяся пред ними перспектива быть неузнанными соблазняла в разы сильнее. Из-за большого округлого окна доносился непрерывный уличный гул с канала, в это время суток залитого тёплым светом газовых фонарей.       Закончив с печью, Саша застыл напротив окна, прислушиваясь к умиротворяющему треску дров. Ему по-прежнему не верилось, что он сейчас настолько далек от родного дома, за долгие годы заточения под надзором ставшего для него тюрьмой. От мысли этой его наполняли лихорадочное возбуждение и радость. И тут же, при воспоминании о том, как недолго продлится эта свобода, мёд ликования смешивался с пришедшей ему на смену горечью.       - Ваше благородие, - он обернулся на зов, узрев застывшего в дверях Гилберта с заложенными по обыкновению за спину руками, - я разложил ваши вещи. Ко сну также всё готово. Советую вам сегодня лечь пораньше, дабы завтра мы смогли нанести своевременный визит господину Кавелину.       - Уже? - Саша с сожалением бросил взгляд на тикающие на столе деревянные часы - почти час ночи. Он чувствовал себя утомлённым после насыщенного дня, но некое внутреннее возбуждение отнюдь не звало его к забытью. - Чудно́, но я совсем не ощущаю усталости.       - Я тоже, но это обманчиво. Просто новая обстановка будоражит - вы это почувствуете, как только ляжете в постель.       - Что ж, я не против попробовать, - хитро улыбнулся Саша, - но только если вы ляжете со мною, герр... - подойдя к Гилберту, он обвил его руками за шею, ища губами ответной ласки.       - Не спешите, - мягко разомкнув поцелуй, прошептал Гилберт, оглаживая его щёку большим пальцем. - У нас впереди целая неделя, pas besoin de se précipiter [1]... Сегодня вам нужно отдохнуть. Мы должны предстать перед директором в наилучшем виде - собранными и внимательными, дабы он не решил, что вся эта затея с выдачей вам аттестата экстерном не стоит ни гроша. Если, разумеется, дело не в деньгах...       - Разумеется, нет! - меняясь в лице, возмущённо выпалил Сашка, даже отступая на шаг, - Как вы вообще могли такое подумать?!       - Я лишь предположил, - пожал плечами Гилберт. - И, раз вы намерены достигнуть цели честным путём, то я настоятельно советую вам отдохнуть как следует. Мы должны прибыть в гимназию не позднее полудня - если я верно понимаю, в России предпочитают делать всю работу либо с утра, либо до двух часов дня. Далее у людей находится масса отговорок, дабы уйти от выполнения своих обязанностей. Не будем же лишний раз испытывать судьбу, - на что Сашка скептично закатил глаза и со вздохом поплёлся в сторону опочивальни, всем своим видом выражая вынужденное смирение:       - Доброй ночи, учитель.       - Доброй ночи, Саша.

***

      Наступившее утро ворвалось в окно многообещающим потоком почти весеннего света. Несмотря на то, что проснулся раньше обычного, Гилберт чувствовал себя великолепно. Внутренняя уверенность, что всё идёт по плану и дальше будет ещё лучше, сподвигала к деловитости, чего нельзя было сказать об Александре: с трудом добудившись ворчащего и недовольного барина, Хофманн безжалостно нарядил его в самый изысканный костюм из имеющихся с собой, после чего потащил в ресторан, где после третьей чашки кофею тот наконец-то пришёл в себя.       - А вы ещё отказывались спать ложиться, - усмехнулся гувернёр, наблюдая, как Александр, зевая в ладонь, вздыхает над завтраком. - Никакого режима у вас, барин. Непросто вам в военной школе придётся - там дисциплина первостепенна.       - Ох... Не нудите, Гилберт, и без того тошно, - отмахнулся тот, впрочем, заметно приободрившись, - ведь не смертельно же - справлюсь!       - Не сомневаюсь, ваше благородие, - улыбнулся Хофманн.       К тому моменту, как они добрались до бывшего Благородного пансиона, а ныне Первой Санкт-Петербургской гимназии, Саша окончательно проснулся и стал тем, кем Гилберт и рассчитывал его видеть - энергичным и целеустремлённым молодым человеком, которому, однако, вовсе не чужды аристократическая утончённость и хорошие манеры, в сочетании с неплохим умом.       Они поймали директора буквально в дверях его кабинета, когда тот спешно собирался уходить по некоему поручению вышестоящих. Кавелин оказался уже далеко не молодым, грузным мужчиной в военном мундире.       - А, Александр Григорьевич! - спохватился тот, когда Александр представился ему. - Как же, как же, наслышан. Ваш достопочтенный батюшка упоминал, что вы прибудете, я, правда, не ожидал, что так скоро... но, не беда, не беда... Рад нашему знакомству, это большая честь. Андрей Константинович вам выдаст всё необходимое... Ерепихин!.. А я, к величайшему моему сожалению, вынужден откланяться... долг службы, сами понимаете, никак не могу остаться... Ерепихин!!! - из кабинета, наконец, выглянул тощий, голенастый мужчина в очках и поспешно подбежал к Кавелину:       - Проводи этих господ в мой кабинет и подготовь им экзаменационные материалы для выпуска, - после чего отбыл, оставив Александра и несчастного секретаря растерянно смотреть друг на друга, а Гилберта тихо кипятиться про себя о расхлябанности и безответственности русских.       - Эм... Господа, пгхошу вас, - наконец, картаво выронил Ерепихин и они прошли следом за ним в кабинет. - Я так понимаю, вы один из наших студентов?.. Меня зовут Андгрей Константинович.       Они снова представились, после чего, в ходе недолгого разговора поняли, что секретарь даже не в курсе того, что нужно было что-то готовить. С тяжёлым вздохом Гилберт заключил, что они не зря решили нанести ранний визит, поскольку дело явно грозило затянуться.       Учебная эпопея завершилась только спустя пару часов: Ерепихину удалось-таки откопать в архивах прошлогодние списки, на чём и решили остановиться. Теперь Гилберт сжимал в руках кипу бумаг, перехваченную тесьмой, а Александр, летя широким шагом по направлению к ближайшей бричке, возмущённо размахивал руками:       - И это - лучшее учебное заведение столицы?! Ха! Как только эта кучка идиотов ещё не развалила школу! Даже тут всё делать самому пришлось!       - Что ж, возможно учителя здесь и неплохие, - вздохнул Гилберт, - но в администрации полный хаос...       Решив вернуться в квартиру, они поймали бричку, но, проезжая мимо набережной, Саша, заслышав многоголосый шум и музыку с Адмиралтейской площади, остановил извозчика.       - Как же это я так запамятовал - завтра же Прощёное! Герр, нам надо туда!       - Куда? - не понял Гилберт, уже предчувствуя неприятности.       - Масленица! Нельзя пропустить, что ж мы, нехристи какие?! Сам Бог велел! - и выскочил из брички на землю.       - По-погодите! - расплатившись с извозчиком, Гилберт бросился следом, - Что за чёрт...       Александра он нагнал уже на подходе к месту гуляний. Адмиралтейская площадь в этот день превратилась в зону для народных увеселений: повсюду громоздились балаганы, от расписных каруселей и перекидных качелей доносились восторженные возгласы детей и взрослых. С высоких ледяных гор с громкими воплями летели целые компании на санях, и вокруг всего этого праздника жизни чинно разъезжала в экипажах разряженная знать. Тут купцы в дорогих шубах показывали друг другу своих чистокровных рысаков и жён, а их дочери, красуясь, надеялись сыскать себе выгодную партию.       Возле гор и качелей располагались небольшие строения-шалаши, так называемые «сараи для комедий» - все в разноцветных флагах и с яркими вывесками. Их устроители-иностранцы в приторных одеяниях, с куклами наперевес, прыгали и смешили народ незатейливыми шутками и клоунадой, безбожно коверкая русские слова сильным акцентом, отчего казались простому люду лишь в разы уморительнее. Комические и трагические деяния, басни, сказки, чудеса, кощунства порою доходили в их исполнении до абсурда, от чего градус безумия на ярмарке рос едва ли не в геометрической прогрессии.       - Они что - поят медведя алкоголем?! - схватив с восторгом озирающегося Александра за плащ, воскликнул Гилберт, с ужасом глядя на пёструю толпу мужиков и цыган, которые, громко считая, лили в пасть зверю прозрачную жидкость из маркированной бутылки. Цыганки в овечьих тулупах лихо отплясывали вокруг и пели во всё горло.       - Ну, конечно! - пожал плечами Саша, широко улыбаясь. - Это Россия, герр: тут звери пьют, как люди, и люди, как звери! - после чего, схватив с прилавка одну из стопок и махом опустошив её, Сашка проворно сунул Гилберту в рот сушку, пока тот не возмутился распущенности молодого барина, вслед за чем утянул его дальше.       Между тем, начинался снег. В небе над бушующим людским морем скользили канатоходцы, а воздушные гимнасты, несмотря на мороз, демонстрировали рискованные трюки.       Постепенно, Гилберт привык к царящей кругом вакханалии и даже расслабился, не забывая, однако, вовремя отлавливать за шиворот неугомонного Орлова, который всё порывался к неприятностям: то в сторону кулачных боёв его тянуло, то уже изрядно набравшиеся незнакомые мужики норовили споить «скучающего заразу», на что возмущённый Александр - также успевший по ходу дела проглотить пару-тройку стопок водки, наделяющей своего носителя богатырской отвагой, едва не навешал им по красным ушам; как после выяснилось - за «заразу» [2].       Однако, от лазанья на столб удержать Сашу не удалось. Тот, не спрашивая, разделся до штанов и Гилберту оставалось лишь перекреститься, глядя, как шельмец карабкается на двадцатиметровую высоту под одобрительные крики зрителей. К вящему изумлению Хофманна, тот-таки добрался до увитого лентами колеса на вершине, и, сорвав одну из них, с трофеем в зубах спустился вниз под оглушительное улюлюканье. Хофманн, сжав переносицу двумя пальцами, выдохнул и даже рассмеялся от облегчения. Он сомневался, что когда-либо поймёт столь безрассудную храбрость, но не мог не восхититься ею.       - Герр... - к нему с довольной улыбкой подскочил раскрасневшийся от мороза Сашка, - Это вам, - и протянул ему синюю ленту - ту самую, снятую с масленичного столба. Гилберт, растерянно глядя на него в этот момент, не знал, чего ему хочется больше - расцеловать или навешать этому дураку подзатыльников. В итоге, он просто обнял его, набрасывая на голые плечи полу плаща:       - Ох... Ну что с вами сделаешь... Идём, - после чего потянул прочь от вопящей толпы.       - Эй, не смейтесь надо мною! - возмутился Сашка откуда-то из-под его руки, попутно натягивая на себя обратно сорочку.       - Я не смеюсь, ваше благородие... - однако, рот его не слушался, растягиваясь, казалось, от уха до уха, а голова плыла в эйфорическом тумане, наполненная неведомой лёгкостью, будто он разом выпил бутылку крепчайшего самогона. Гилберт заглянул под полу плаща и, поймав вопросительный взгляд, легонько стукнулся лбом о лоб барчонка, тем самым вызвав ещё одну широкую улыбку, - ...я не смеюсь... Я счастлив.       Вернулись в квартиру они только к вечеру, после сожжения чучела и финального салюта. Военные артиллеристы с другого берега Невы палили в небо, заставляя его пылать всеми красками огня. Глядя на это зрелище и вспоминая события прошедшего дня, Гилберт, вынимая забившийся после катания с гор за шиворот снег, подумал, что после такого весна уже не может не настать здесь и сейчас. Его наполняло до краёв неведомое ранее счастье. Кровь кипела, но в глубине души царили такое спокойствие и свет, что он не думал более ни о чём, а в кои-то веки просто жил и видел, как дитя. Он знал, что навсегда сохранит этот день в своей памяти.       Ленту же он аккуратно сложил и спрятал во внутренний карман.

***

      В сон закралось тепло. Глубоко вздохнув, Гилберт ощутил скользнувшую по его боку горячую ладонь. Пробравшись по животу и вдоль рёбер, она замерла на груди. Он открыл глаза и встретился взглядом с туманной, полуприкрытой ресницами лазурью - темной, ввиду слабого света, льющегося из окна.       Утро выдалось пасмурным, и кружащийся в воздухе, точно пепел, лёгкий снежок погружал в густую, пористую тишину воскресную быль.       - Прости меня, - прошептал Гилберт и, видя проявляющуюся в сумерках сонную улыбку, слабо улыбнулся в ответ.       - Прости...       Постель в то утро они так и не покинули, до темноты поглощая друг друга в немногословной жажде. Страсть сменялась нежностью, а нежность - томлением от любовных ласк, после чего экстатический круг начинался заново.       Покрывая поцелуями разнеженное тело и горячие губы, глядя в тускло блестевшие в полутьме глаза, Гилберт не мог и не хотел останавливаться. Это чудо, эта мальчишечья нежность и нетерпеливое исступление, и сладкий шёпот меж стонов сливались для него в единую, дивную мелодию, которая, будто глубокая грёза, становилась так желанно-пленительна для его чувств, что от неё не хотелось просыпаться вовек. Что могло быть слаще смерти в этих объятиях?.. За тот день он умер не раз. Но Саша вновь и вновь возвращал его к жизни, отдавая и беря десятками разных способов, заставляя порой Гилберта останавливать его в сиюминутном смущении, правда, ненадолго: если Саша чего-то желал, то препятствовать ему в том было сложно, и в итоге весь стыд и любые проявления здравого смысла разбивались в ничто перед настигавшей его вослед сокрушительной волной наслаждения.       - Как вы это делаете? - выдохнул Гилберт с вымученной улыбкой, прикрыв глаза и лёжа в изнеможении на спине, в то время как Саша, пристроившись рядом на животе, лениво ласкался носом к его шее и уху. - Довольно, изверг вы эдакий, я сейчас умру!..       - Не умрёте, герр. Я ничего не делаю, - довольно проурчал Орлов, кладя голову ему на плечо и наверняка глядя своим знаменитым плутовским взглядом. - К тому же, вам это нравится.       - Нет, делаете, mon cher coquin [3]. Даже не пытайтесь более, на сегодня я иссяк.       - Ну... что ж... Раз уж... вы так говорите, тогда... - фразу он так и не закончил, после чего Хофманн с изумлением понял, что Саша спит. Вот так вот просто - взял и отключился!       Тихо посмеявшись над сим умилительнейшим курьёзом, Гилберт осторожно выскользнул из-под обмякшей руки и, накрыв спящего одеялом, отправился греть воду для ванны.       Поздно ночью, когда заснеженные улицы Петербурга давным-давно окрасились охряным фонарным золотом и глубокими синими тенями, проснувшийся Сашка увлёк Гилберта на прогулку.       - Вы уверены, что сейчас подходящее время для promenade? - с сомнением промолвил Гилберт, зябко кутаясь в шарф. - Ведь уже за полночь.       - Петербург не спит даже в это время, - с лёгкой улыбкой отозвался Александр, неторопливо скользя вдоль парапета и глядя вниз, на покрытую сизым льдом гладь Невы, - и я хочу как можно дольше побыть в этом... здесь. Пока ещё свободен. Ведь после...       - В следующем году вы уже сможете поступить в школу и уехать, - сказал Гилберт, глядя на его склонённый в мрачной задумчивости затылок. - За подготовкой время пройдёт незаметно, ваше благородие, оглянуться не успеете... - тот коротко кивнул, но так и остался окутан смурным духом.       - Почему всё время приходится выбирать? - вдруг ожесточённо и тихо произнёс он. - Почему не может быть всем хорошо?       Гилберт на мгновение остановился, слегка удивлённый сим вопросом:       - Потому что такова жизнь, - ответил он, возобновляя свой ход. - Потому что люди пристрастны и слишком многого боятся - боятся своей уязвимости, боятся одиночества, посему... бывают не в состоянии дать свободу ближнему безвозмездно - без обид и упрёков. А вместе с ней и любовь. Это талант очень немногих.       - Но, что же делать, если таких полно вокруг? Как мне жить среди них? И что, если... я не могу и не... хочу им помогать? - пряча глаза, нехотя признался Саша. Гилберт, покосившись на него, усмехнулся:       - Что делать?.. Жить, ваше благородие. Жить свою жизнь и позволить другим пережить их страхи, дабы они смогли исцелиться от них. Любовь и жертва видятся мне совсем не родственными явлениями. Чужие демоны - забота их носителей, но никак не наше бремя... - он обнял Сашу рукой за плечи и потянул дальше, по направлению к Невскому. - Поэтому... не казнитесь понапрасну, mein lieber, и предоставьте Богу самому заботиться о своих детях.

***

      Четвёртое утро пребывания в столице встретило их всё той же характерной для севера пасмурностью и холодным ветром, в связи с чем Александр спал дольше обычного, а Гилберт, наоборот, очнулся ни свет ни заря, и, в поисках занятия для себя, сел изучать полученные в гимназии списки.       Однако, где-то на третьей странице в его голову закрались совсем иного рода мысли: уже через пару дней им предстояло вернуться туда, откуда они бежали сломя голову, а он всё ещё не сознавал, что делать. Как защитить Сашу от безумных выходок его матери, которая, похоже, помешалась на нём; как дать знать отцу семейства о происходящем, чтобы это не сочли за оскорбление и клевету? Как самому, в конце концов, вести себя с графиней, дабы не нажить себе и другим неприятностей?.. - от этих вопросов болела голова и становилось трудно дышать. Гилберт поднялся из-за стола и приоткрыл окно, впуская в протопленную комнату свежий воздух.       Как так вышло, что он теперь здесь и замешан во всём этом? При воспоминании о своём бытии в Вене всего полгода назад, ему начинало казаться, что всё это было не более чем сном, или что всё происходило не с ним. И не он - тот мальчик-затворник, знающий всё, что угодно, кроме себя самого.       «Придётся дождаться возвращения графа в Ропшу. Не могу же я разыскивать его по всему Петербургу... К тому же, не имею ни малейшего понятия, где конкретно...», - вздохнув, Гилберт заключил, что некоторое время им с Сашей придётся выкручиваться как Бог пошлёт: они не знают, как среагирует графиня на их возвращение после «побега» - а то, что она восприняла их внезапный отъезд как побег и предательство, он не сомневался. Да, у них есть оправдание, к тому же он - Гилберт - обязан подчиняться нанимателю, и его не связывают с Натальей Дмитриевной какие-то личные чувства, чтобы можно было вменить ему в вину бессердечие и прочие христианские грехи, при помощи которых так любят манипулировать друг другом близкие люди. Но вряд ли это простое обстоятельство остановит обиду полубезумной матери.       «Как бы я ни старался, ему всё равно придётся пережить скандал, - вздохнул Хофманн, - потому что мы имеем дело с сумасшествием. К сожалению, логика тут бессильна. Мы вернёмся, и если она попытается вновь причинить Александру вред, тогда... мне придётся вмешаться. Он не сможет защитить себя от неё, потому что думает, что не имеет на это права... - он обернулся и взглянул на смутно видневшееся на подушке спящее лицо Орлова. Такой умиротворенный, хрупкий, смешной и красивый... - Он - её ребёнок, не важно, сколько ему лет. А ребенок никогда по доброй воле не пойдёт против своей матери. Скорее уж, поверит в то, что не достоин жить... - отвернувшись, он воротился за стол, - ...и в этом вся беда. Значит, нужно воздействовать в первую очередь на неё, дабы она изменила своё поведение, но вот... как это, чёрт возьми, сделать?! - движимый беспокойством, он вскочил и вновь заходил по комнате. - Пока что иного выхода, кроме... я не вижу. Будет легче, если мне удастся заручиться поддержкой...»       - Гилберт? - вдруг вклинился в его мысли сонный Сашин голос. - Что с вами?       - Ваше благородие... - Хофманн обернулся и поспешно улыбнулся юноше, что, жмурясь спросонья, сладко потягивался, с интересом его разглядывая, - я начал изучать ваш экзаменационный план и теперь ломаю голову над тем, как нам уместить его освоение в год. Получается весьма плотная программа... - он подошёл к кровати и Александр, взяв его за руку, вкрадчиво потянул к себе:       - Справлюсь, я способный ученик! - с очаровательной улыбкой, способной растопить любой снег не хуже масленичного костра, заявил он. - А сейчас... к бесу ваш план, я хочу, чтобы вы преподали мне иного рода урок, professeur Hofmann... [4] - после чего обхватил ртом один из пальцев Гилберта, заставив того на мгновение отвести глаза от охватившего его смутного желания.       - Уймитесь, ваше благородие, иначе домой вы вернётесь один, - склонившись, он всё же поцеловал нахала в сладострастный рот, - Помилуйте, mon cher, моя выносливость не столь внушительна, как ваша - пощадите.       - Н-ну... раз уж вы так любезно просите, герр... - с задумчивым видом хмыкнул Орлов, облизывая губы так плотоядно, что у Гилберта под ложечкой томительно ёкнуло. После Саша всё же отстранился и откинулся обратно на подушки. - И чем же, в противном случае, вы намерены заняться сегодня?       - Думаю разобрать экзаменационный план, дабы не терять попусту время, поскольку, повторюсь: освоить придётся очень и очень многое, ваше благородие; а также, во второй половине дня необходимо съездить за учебниками: кое-что сохранилось в вашей семейной библиотеке, но значительную часть литературы придётся приобресть.       - Что ж, надо, так надо, - Александр зевнул, заложив руки за голову. - Я вам понадоблюсь за этими занятиями?       - Вряд ли, ваше благородие. Если у вас есть свои планы, то вы вольны действовать, как пожелаете.       - Тогда до трёх я, пожалуй, пройдусь, а в книжную лавку хочу с вами, - заключил Саша, на что Гилберт с улыбкой кивнул: ему очень нравился Сашин повелительный тон, выдававший в нём сильную, светоносную натуру.       - Как скажете, - он хотел было вернуться к оставленным на столе спискам, но Орлов удержал его, и, обвив за шею, с крепким поцелуем прошептал:       - Говори мне «ты». Мне так нравится, когда ты зовёшь меня по имени. Отчего же лишь в минуты близости? - примерно секунду Гилберт смотрел в его глаза совсем близко, читая в них лёгкую настороженность, после чего притянул Сашу за талию к себе в объятия:       - Я делаю это, чтобы не привыкать, mein lieber, ведь я всё ещё ваш гувернёр. Что будет, если однажды я забудусь и назову вас так при ваших maman et papa? Это будет означать, как минимум, что я не в состоянии держать приличествующую своей должности дистанцию, а значит, не способен выполнять свои обязанности в должной мере. Или же, что хуже... - он вновь встретился взглядом с Александром, что, положив голову ему на плечо, молча слушал, - ...заподозрят, что я...       - Я понял, - остановил его Саша, опуская глаза. - Это необходимо, я по... - Гилберт не дал ему закончить, вновь приникая к его губам и ко лбу:       - Дело не в... тебе, Саша, - медленно проговорил он, глядя в обрамлённые русыми ресницами глаза, из которых, тем не менее, понемногу стало уходить разочарование. - Дело лишь в том, что я счастлив быть с тобой, и хочу, чтобы это продолжалось как можно дольше. Но для этого приходится чем-то жертвовать. Ты понимаешь?.. - Саша, наконец, улыбнулся, и Гилберт вздохнул с облегчением.       - Да. Я верю тебе.

***

      Наконец, наступил неминуемый день отъезда.       Саша был хмур и собирался в разы медленнее, чем мог бы, а Гилберт молчал больше обычного и выглядел озабоченным, однако, сколько Саша ни спрашивал, что его гложет, тот лишь качал головой и говорил, что всё в порядке. На самом деле, он опасался, что вместе с кучером Мартыном к ним из Ропши приедет возмущённая графиня, но, слава Богу, этого не случилось, и извозчик, хоть и пожаловавший на одной из лучших карет Орловых, всё же предстал перед ними в гордом одиночестве.       - Вот напасть... Спасибо хоть не парадную отправили! - в сердцах сплюнул Сашка, с тревогой оглядываясь на спешащую следом старушку-купчиху, которая приехала на квартиру, дабы убедиться, что ничего не украдено и не сломано.       - Залезайте, - бросил Гилберт и один пошёл прощаться с хозяйкой.       - ...парадная... такая оказия... колесо починить не успели, - донеслось до слуха Саши, что, зябко кутаясь в плащ, примостился на бархатном сиденье у зашторенного окна. Наконец, Гилберт, распрощавшись с купчихой, забрался в карету и стукнул в стенку кучеру, давая сигнал к отправке.       - Я сказал, что господа отправили за мной - то есть гувернёром - парадную карету, потому что у обычной транспортной намедни сломалось колесо, но не думаю, что это сработало: даже моя должность не столь высока для таких милостей. Скорее всего, она догадалась о том, что мы лгали насчёт незнатности вашего происхождения, - сообщил Гилберт.       - Значит, в следующий раз придётся искать другое жильё, - вздохнул Саша, мрачно глядя на утекающий за морозным стеклом город, - иначе пронюхает и пристанет.       - Вы правы, цепкая дама, - в салоне повисло молчание, и Хофманн, чувствуя давление тишины, промолвил: - Не тревожьтесь, ваше благородие. Думаю, это будет неприятно, но не смертельно. Я буду рядом с вами и поддержу вас, - на что Саша лишь слабо кивнул, однако, члены его немного расслабились, тем самым сообщив Гилберту о том, что юноша слегка успокоился.       - Что бы я без вас делал, Гилберт.

***

      Ропша встретила их синими снеговыми сумерками с кровавыми разводами облаков. Гилберт, глядя в окошко, подумал, что эта стылая небесная красота кажется ему тревожной. Его грызло дурное предчувствие.       На территорию поместья они въехали, когда небо уже потонуло в глубоком сапфире и мириады звёзд, драгоценно поблёскивая, дрейфовали в морозной дали.       - Ваше благородие... - он дотронулся рукою до Сашиного плеча, заставляя лежавшего на сиденье юношу проснуться, - мы на месте.       - Да... - к ним со всех сторон уже бежали дворовые, радостными возгласами приветствуя молодого барина. На мгновение Гилберт ощутил острое желание развернуться и уехать прочь, подальше ото всей этой суеты, сулящей, помимо гостеприимства, ещё и удушающие ограничения. Теперь неделя, проведённая вдали от всех, казалась тихим, прекрасным сном.       С улыбками пройдя сквозь заслон из крепостных, они наконец ступили в дом, встретивший их неожиданно напряжённой тишиной.       Саша, прежде чем идти к матери, решил заглянуть на кухню к Татьяне, откуда вышел спустя пять минут хмурым и озадаченным.       - Таня говорит, что маменька слегла с жуткими головными болями - уж неделю как терзается, - сообщил он Хофманну, на что Гилберт невесело кивнул:       - Это было ожидаемо, ваше благородие. Думаю, нам стоит показаться ей. Крепитесь, - после чего неохотно - и оттого медленно, они поднялись на второй этаж, к покоям Натальи Дмитриевны. Перед входом в комнату Гилберт ободряюще сжал Сашину руку в своей, после чего на стук им открыла Марфа - горничная хозяйки.       - Александр Григорьевич, слава богу! - охнув от неожиданности, зашептала она, - Ваша маменька в таком горе из-за вашего отъезда, вы бы видели! Если хотите, я ей...       - Сообщи ей, что я вернулся и, ежели ей будет угодно, то мы сможем увидеться, - устало прервал её Саша. Гилберт, стоя у него за спиной, молча пронаблюдал, как горничная, кивнув, ушла, а после откуда-то из глубин будуара раздался громкий возглас, торопливые шаги, а после дверь распахнулась, и перед ними предстала графиня Орлова в белом пеньюаре [5] из шёлка и толстого кружева - вся растрёпанная и исхудавшая лицом. Тени усталости, пролёгшие под глазами и скулами говорили о затяжной бессоннице и общем бессилии их владелицы.       - Саша! - изумлённо выдохнула она, будто и не ждала их к нынешнему сроку.       - Здравствуйте, маменька, - заложив руки за спину, смиренно наклонил голову Саша. - Марфа сказала, что вам нездоровится, поэтому я не решился беспокоить вас лично.       - Не слушай эту дурищу, это просто сезонное недомогание... как и всегда... Проходи же в комнату, милый, не стой на пороге, мне нужно с тобой поговорить! - засюсюкала она. - А вы... - она бросила на Гилберта такой леденящий взгляд, что тот внутренне замер, на мгновение вспомнив о глазах графа, - ...ожидайте тут, вы мне тоже понадобитесь, герр, - хлопнула дверь, звук удаляющихся шагов... Гилберт, выдохнув, обессиленно опустился в стоящее рядом кресло-бержер. Ему совершенно не понравился этот застывший, холодный и острый взор. Даже тот факт, что эти глаза были одного цвета с Сашиными, не смог сгладить того сиюминутного страха, что вспыхнул где-то в районе живота. Его, определённо, ожидает расправа, если не отстранение от должности, но...       «...Факт в том, что это совершенно невозможно, - закусив ноготь на большом пальце, лихорадочно думал он. - Я не могу оставить Сашу теперь... когда всё стало настолько плохо. А всё хуже некуда - я это чувствую...» - встав, он неслышно приблизился к двери и приложил ухо к холодному дереву. Но всё, что ему удалось расслышать - это громкие восклицания, которые, отнюдь, нельзя было назвать гневными. Вздохнув, он бросил эти бесполезные попытки.       Когда за его спиной захлопнулась дверь, Саша невольно вздрогнул, чувствуя продравший его по ногам мороз, устремившийся затем в самое сердце. Это было как в детстве, когда он, набедокурив, ожидал наказания, и одновременно иначе: теперь он не чувствовал, что человек, идущий следом за ним - его мать. После того случая с поцелуем ему казалось, что он видит дурной сон и никак не может проснуться. Что мир сошёл с рельс, как утративший управление поезд, и что никогда уже не будет так хорошо, как было. Уже ничто и никогда не будет нормально и невинно, будто на его глазах осквернили икону. И если неделя, проведённая в Петербурге, была лучшей частью этого сна, то теперь сладкая грёза вновь обернулась кошмаром.       - Присядь, - неожиданно мягко произнесла Наталья Дмитриевна, и Саша послушно сел на один из стульев возле круглого стола с цветочной композицией. Он молчал и избегал смотреть на мать, точно мог спровоцировать малейшим своим действием нежелательные последствия.       - Сашенька... я понимаю, что ты на меня в обиде. Я не хотела той ссоры, но... я не знала, как ещё донести до тебя... чтобы ты понял. Однако... неужели я настолько ничего не значу для тебя, что ты вот так смог уехать, не предупредив меня? - в её голосе - девичьи-тонком и капризном, звучали одновременно обида и беспомощность, и Саша, подняв глаза, поспешил возразить:       - Разумеется, нет, маменька! Ведь мы оставили вам письмо с объяснением. Разве же вы его не получили?       - Письмо! - взвизгнула графиня. - И ты считаешь, что это нормально - оповещать свою мать письмом, словно какую-то кухарку?! А этот твой гувернёр?! Я думала, он сознательный человек, но что вижу теперь - ни один из вас не удосужился отнестись ко мне и моим бедным нервам с должным уважением!..       - Маменька, это я уговорил его ехать. К тому же, батюшка велел...       - Да мало ли, что велел твой «батюшка»! Его день-деньской дома не бывает, какой он тебе отец!!! Я уже забыла, как выглядит его лицо!       - По-моему, вы преувеличиваете... Но я не имел права ослушаться...       - Хватит! - взвыла Орлова, - Что ещё за нелепые оправдания! Кто научил тебя так бездарно врать?! - из её груди стали рваться рыдания. - Просто признайся, что сбежал по злобе на меня!!! - и, не успел Александр возразить, упала на колени, схватив его за руки: - Прошу тебя, милый мой, сердце моё, прости меня! Я знаю, я дурная мать! Но всё стало так запутано, так тяжко! Ох, Сашенька, если бы ты только мог чувствовать то же, что и я! Ты бы понял... Не бойся меня, глупенький, ведь ты - моя часть! Я родила тебя, и я скорей умру, чем зло тебе сделаю! - в исступлении обливаясь слезами, она принялась покрывать его руки поцелуями, - только не уезжай так больше никогда... никогда! У меня сердце едва от ужаса не разорвалось, когда я то письмо прочла! Это всё твой отец виноват! Это его жестокосердие в тебе говорит!       - Прошу, успокойтесь, хватит! - он попытался отстранить её и подняться, - Встаньте же!       - Я обещаю тебе, Сашенька... - удержала она его, - ...я всё исправлю! У нас будет всё как прежде! Ты поймёшь, что ошибался! Ты поймёшь, какова моя любовь к тебе! Это всё твой отец... он разрушил нашу семью... Он обратил меня в твоего врага! Милый мой... - она обняла его за колени и заплакала пуще прежнего, - ...пообещай, что попытаешься простить меня. Я не вынесу, если потеряю и тебя тоже! Пообещай...       - Хорошо, хорошо, я обещаю! Только пустите! - тиски рук, наконец, ослабли и Саша, как ошпаренный, отшатнулся прочь на пару шагов. - Я сожалею, что так расстроил вас, м-маменька. Я обещаю подумать над тем, что вы сказали... - он говорил это, но чувствовал как дрожат его руки, а внутри всё смерзается от отчаяния и непонимания происходящего. Что значит «разрушил семью»? В чём она пытается убедить его?!       И он, не медля больше ни минуты, вышел прочь.

***

      Гилберт так и подскочил, когда дверь спальни резко распахнулась, ударяясь об стену; Саша - бледнее снега, пулей пронёсся мимо него, и, никак не среагировав на оклик, скрылся в направлении своей комнаты.       В растерянности, гувернёр огляделся, после чего нерешительно заглянул в распахнутый проём, откуда доносились рыдания и всхлипы.       «Это мой шанс», - подумал он, и осторожно двинулся по тёмной прихожей к арке, за которой и начиналась основная комната - залитая в поздний час приглушённым золотом свечного огня.       Наталья Дмитриевна сидела на ковре и, спрятав лицо в ладонях, плакала, но с каждой секундой всё тише и тише - видно, самый разгар бури пришёлся на Александра.       «Оно и к лучшему», - решил Гилберт, и, уже не скрываясь, ступил в комнату.       - Вот, прошу вас... - он вложил в её руку сложенный платок и, бережно поддержав под локоть, помог подняться, после чего усадил на диванчик, составлявший единый гарнитур со столом и стульями. - Y a-t-il quelque chose que je puisse faire pour vous, madame? [5]       - Madame, madame... - внезапно передразнила его графиня, сморщив нос, - Как вы могли?! Увезти моего сына без спроса! В такую даль! Где ваше хвалёное немецкое благоразумие?!       - Прошу прощения, сударыня, если разочаровал вас, - склонил голову Гилберт в притворном раскаянии. - Мне очень жаль. Однако, я не мог ослушаться приказа нанимателя, коим является ваш супруг. Было сказано как можно скорее разрешить вопрос с документами, и я заключил, что благо для вашего сына - в скорейшем исполнении...       - Не вам решать, что для моего сына благо, а что нет!!! - гаркнула та. - Кто вы вообще такой?!       - Тот, кому вы поручили обучение, досуг и безопасность Александра. Этим я и занимаюсь - выполняю свои обязанности.       - Значит, вы их не выполняете! - взвизгнула Орлова. - Как вы могли подвергнуть моего сына такой опасности?!       - Какой опасности, сударыня? - удивлённо приподнял брови Гилберт.       - Вы увезли его в неизвестном направлении, тем самым поставив его жизнь под угрозу!       - Боюсь, что вы ошибаетесь, сударыня, всё было строго наоборот.       - Что вы хотите сказать?! - взбешённо воскликнула Орлова, не понимая отчего её собеседник сидит такой спокойный, когда должен весь трястись от ужаса.       - Я хочу сказать, что оповестил и вас, и вашего супруга об отъезде и маршруте Александра Григорьевича. И также вынужден подчеркнуть, что увёз его, в том числе, из соображений его собственной безопасности. Вы ведь понимаете, о чём я.       - Нет, не понимаю! - нервно выплюнула сквозь зубы Орлова. - Что за отвратительные намёки?! Что вы...       - А я думаю, что понимаете, madame. Не заставляйте меня озвучивать истинную причину вашей размолвки с Александром.       - Я... - она так опешила, что поперхнулась. - Он неправильно меня понял, а вы... да причём тут вообще вы?!       - Притом, сударыня, что в мои обязанности входит сохранение безопасности Александра. И вы, к моему глубочайшему сожалению, стали для него небезопасны...       - Вы что же это, угрожаете мне?! - вспыхнула Орлова, и Гилберт мимолётно подумал, что Александр своей огненной живостью всё же более пошёл в мать; от отца же он унаследовал властную манеру, по временам столь будоражившую Гилберта.       - Напротив, madame, вы зря воюете сейчас со мною, - он едва заметно, мягко улыбнулся ей. - Я лишь хочу помочь вам примириться с Александром, ведь он от этой ссоры страдает не меньше вас. Но вы должны быть стойки и мужественны, если хотите вернуть его. Вы напугали его своей любовью, он человек сдержанный и непривычный к такому.       - Если это так, и вы понимаете мои добрые намерения... - медленно промолвила графиня, покраснев от волнения, - ...тогда, что я должна сделать? - тут он понял, что ловушка захлопнулась: взгляд Орловой стал беспомощно-девичьим, а сама она податливой, как глина - лепи, что хочешь.       - В первую очередь, вам следует взять себя в руки и перестать требовать от него взаимности. Александр - не ваш муж, сударыня. Он - ваш сын, и не клялся вам в верности пред Богом. Следовательно, не от него вам нужно требовать её.       - Но... как он может быть таким бессердечным?! - вдруг снова всхлипнула она. - Я ведь так волнуюсь за него! А вы... - тут её глаза расширились, приобретя ту же стеклянность, столь насторожившую ранее Гилберта, только уже без злобной остроты. - Ах, Гилберт, вы можете, можете мне помочь! Вы ведь мужчина, вам проще будет найти к ним подход!       - То есть? - на секунду опешил Хофманн, но она тут же подсела к нему и в возбуждении вцепилась ему в рукав:       - У меня гениальная идея! Вы убедите Сашеньку и моего мужа в том, что ему не надо в школу! Поймите, Гилберт, сейчас война, как можно в такое время подставлять собственного сына под удар?! Ведь вы же... уж вы-то понимаете, что так может поступить лишь безумец?! - её глаза округлились и вылезли из орбит, на что Гилберт, сглотнув, лишь закивал:       - Совершенно согласен с вами, madame. Я тоже полагаю, что это безумие. Но, поймите, Григорий Илларионович и Александр - до крайности упрямые люди, так просто их не переубедить...       - Разумеется, сразу нет, но со временем... Меня они не послушают, я для них никто - даже для Саши... - по её щекам вновь покатились слёзы и она, судорожно всхлипнув, вытерла их платком. - А вы... я уверена, вы сумеете. Ведь вы, немцы, такие умные...       - Я австриец, madame.       - Без разницы, - она вздохнула и, встав, пошатываясь, направилась к кровати с тяжёлым балдахином. - Вы поняли, чего я от вас хочу, Гилберт?       - Да, madame.       - Уговорите их, Христа ради! - слабо махнула она рукой в его сторону, - а уж я в долгу не останусь - заплачу вам столько, сколь потребуется.       - Это излишне, сударыня. Ведь наши с вами цели одинаковы.       - Тем лучше, ступайте. И позовите Марфу, мне нужна горячая ванна.       - Как вам будет угодно.       Разыскав горничную и, шагая после по коридору в направлении спальни Александра, он улыбался. Всё шло как нельзя лучше.       Сашу он застал в его комнате. В оглушении лёжа на кровати, Орлов безотрывно смотрел куда-то в подсвеченные фонарём хитросплетения инея на оконном стекле.       - Ваше благородие, вы не спите? - заглянув с коротким стуком, тихо позвал Хофманн.       - Гилберт! - Орлов тут же сел на кровати, напряжённо вглядываясь в его сумеречный силуэт. Видимо, появление гувернёра привело его в приятное возбуждение. - Что случилось?       - Тот же вопрос я хотел задать вам, - ответил Хофманн, плотно закрывая дверь и проходя к кровати. - Вы были очень расстроены, когда вышли от Натальи Дмитриевны. Я хотел узнать, не случилось ли чего снова.       - Нет... - покачал головой Саша, и, подтянув колени к груди, обнял их. - Но она также плакала и несла всякий вздор. Мне... тяжко от этого.       - Понимаю, - Гилберт сел подле него, и Саша, улыбнувшись, лёг, положив голову ему на колени.       - А как ты? Ты ведь ходил к ней после меня? - шёпотом, настороженно поинтересовался он. Хофманн ласково провёл ладонью по шелковистым светлым волосам:       - Всё в порядке, ваше благородие. Мы заключили сделку.       - Сделку? - Саша мгновенно перестал нежиться под его рукою и сел, с беспокойством уперев взгляд ему в лицо. - Что значит...       - Успокойтесь, - Гилберт улыбнулся, - я пообещал ей, что попытаюсь отговорить вас и вашего батюшку от затеи с обучением. Но, разумеется, не стану этого делать. Я поставил ей некоторые условия, которые, возможно, смогут в будущем оградить вас от инцидентов, подобных тому, что случился, - Саша, взволнованно замерев, жадно вслушивался в каждое его слово, - а также, дадут нам возможность потянуть время под предлогом, что вы и ваш батюшка слишком упрямы. Пока она будет ждать, она не станет причинять проблем.       - Но ведь так не может длиться вечно, - прошептал Саша. - Рано или поздно она поймёт, и тогда...       - Тогда в дело вмешается ваш родитель, - Гилберт воздел палец кверху, останавливая панический поток Сашиных мыслей. - Когда он вернётся домой, я пойду к нему и расскажу, как обстоят дела. Уверен, то что случилось, не оставит его равнодушным.       «Ему это попросту невыгодно», - про себя добавил он.       - Но... - лицо Саши говорило лучше любых слов - ему было стыдно и он не хотел, чтобы отец знал; он боялся разрушить свой мучительный, но устоявшийся мирок ради призрачного будущего.       - Нам придётся это сделать, ваше благородие, если вы хотите вырваться отсюда, - беря его руку в свою и стискивая, повторил Гилберт, - иначе ничего не изменится. Ваш стыд - цена вашей свободы, - он пристально вглядывался в растерянное, испуганное лицо Александра. - Да или нет? Если вы согласны, то я иду к вашему отцу. Если же нет... тогда мы продолжим учить французские стихи для княжны Голицыной, - от последних слов Саша содрогнулся, точно от пощёчины, метнув на него яростный северный взгляд, после чего, зажмурившись, кивнул.       - Вот и отлично, mein lieber, - прижавшись губами к горячему лбу, шепнул Гилберт. - И пусть нам повезёт...