Гувернёр

      Она застыла у окна, остановив невидящий взор на блестящих переливах морозного инея. Вот и весна... Тридцать шестая на её памяти.       Март принёс с собою первые солнечные дни, радостную возню птиц за окнами и звон капели с крыш в едва прогретые полуденные часы. И хотя к вечеру всё вокруг вновь сковывало льдом, душа уже замерла в предвкушении новой жизни, травя чувства трепещущей, сладкой надеждой, что всё ещё будет. Ах, когда же уже, когда!.. Но ничто не потеряно и у всего есть свой божий замысел, пускай и по-христиански тернистый, требующий неизбежной борьбы. Она верила в это.       Отойдя от окна и шурша подолом пеньюара, за последний месяц ставшего её постоянным видом туалета, Наталья медленно прошла к столу и, размышляя о чём-то своём, в задумчивости погладила скользкий шёлк книги - розовый и нежный, как лепестки японской вишни, однажды виденной ею в петровском саду. Тогда она, как и то дерево, была юна и наивна, полна надежд и грёз о светлом будущем. Она была влюблена... Ей казалось, что все мечты исполнены, и что её ждёт самая лучшая жизнь, какую только могла себе представить состоятельная дворянка.

      «Наташа, вы... окажете мне честь, если станете моей женой...»

      Он не улыбался даже тогда. Но в мужественно-красивом, загадочном лице читалось такое неподдельное страдание, нечто настолько оголённое, горячее и живое, что всё её существо так и зашлось, и она едва заставила себя удержаться в рамках приличия и девичьей гордости, прежде чем ответить ему. Не закричать, не закружиться с радостным визгом, раскинув вокруг себя солнцем подол вечернего платья, а скромно, как и подобает порядочной барышне, опустить глаза долу и прошептать, чувствуя, как замирает сердце в смертельном томленьи... Теперь-то она понимала, что сутью той нежной тоски была вовсе не любовная мука, но горечь, о природе которой ей вряд ли будет суждено узнать. Одно она знала наверняка - Григорий не любил её ни единой минуты своей жизни.       Она взяла в руки томик и открыла первую страницу.       «Даже не потрудился подписать», - с сожалением подумала она. С каждым годом Саша всё сильнее походил на отца и всё больше уходил в какой-то свой далёкий, неведомый мир, куда путь ей был заказан.       Да могла ли она предположить в свои восемнадцать, что однажды станет никому не нужна?! Презираемая собственным мужем, а теперь ещё и сыном... разве она всё ещё видела смысл в своём существовании? Жизнь утекала, словно песок сквозь пальцы, а она так и не ведала, за что зацепиться, чем утешить своё отчаяние, дабы не утонуть в этом потоке, а скользить по нему, словно на лодке. И как бы ни старалась она найти для себя увлечение, боль от разочарованности жизнью ничто не умаляло - ни праздники, ни роскошь, ни новые знакомцы. Единственное, что приносило ей некоторое облегчение, были редкие встречи с сестрой, да и тогда Наталья не могла отделаться от ощущения, что Анна принимает её, с её вечной раной, больше по долгу совести, чем по велению сердца. Каждый раз, смотря на сестру и видя взгляд её больших тёмных глаз, пронизанный то ли виной, то ли жалостью, ей хотелось уйти. Но, будучи не в силах отыскать разумное объяснение своим ощущениям, она оставалась, и облегчение, загодя, всё же наступало. Вместе они вновь становились девочками - такими разными, но неизменно близкими друг другу в своей привязанности. Аннушка - непоседа, тощий маленький «цыганёнок», как величал её некогда отец: вечно в рваном от лазанья по кустам и руинам платье, со сбитыми коленками. Темноволосая и востроглазая, с бледным лицом, она пошла в батюшку, в то время как Наташа целиком и полностью взяла наследство матери: златовласая, с холёными плечами и ласковым голубым взором - настоящий ангел своего времени. Прекрасно воспитанная, утончённая, с девически нежным нравом, она сделала всё, чтобы родители могли гордиться ею. А сколько достойных мужчин ухаживали за ней в ту пору! И она, как младшая в семье, могла выбрать любого из них! Любого! И выбрала...       «Я должна защитить его, - подумала графиня, захлопывая книгу, - Я не позволю ему закрыться от меня и своего счастья. Какая слепота! Какое страшное будущее... Мой бедный мальчик, он сам не видит, что его мирное бытие уже у него в руках - только возьми! Но, как и любой сын, он тянется за отцом. Я не должна допустить, чтобы он погиб также, как и я, я уберегу его от ошибки. Гилберт прав - нужно перестать давить на него, быть может тогда... - она вновь покосилась на сборник стихов. В этот момент ей как никогда нужен был чей-то мудрый совет, - Это должно было быть подарком Оленьке... Милая, несчастная девочка. Так похожа...» - с тяжким вздохом она убрала подарок в шкатулку и, взяв колокольчик, позвонила.       - Марфа! - громко позвала она и, заслышав топот позади себя, продолжила: - Приготовь моё дневное платье - то, что зелёное - я иду к вседневной! Да скажи кухарке, пусть собирает на стол - время завтрака подходит, - после чего, глубоко вдохнув и выдохнув, и выпив пару капель беладонны, постаралась стряхнуть с себя тревожное оцепенение: так больше нельзя, она должна сделать всё, что сможет. Для начала она станет идеальной матерью - любящей и понимающей, и Саша вновь сможет доверять ей, как и прежде. А после... после она сможет убедить его, что мирная жизнь лучше войны. Любовь лучше войны, пускай и имеет порою слишком нежный и невзрачный лик в противовес кровавой маске последней. И пусть ни одна живая душа не будет на её стороне, ради благополучия сына она готова принести эту жертву. Даже если придётся пойти на крайности.

***

      - «Конические сечения - это кривые, полученные пересечением кругового конуса плоскостью: гиперболами, эллипсами, параболами. В более общем смысле линейное уравнение представляет собой...» - монотонный, негромкий голос Гилберта, в котором чувствовалась многочасовая усталость и стук мела по переносной доске лёгким эхом отдавались от стен кабинета, заменявшего им учебный класс. Сашка, развалившись за столом и подперев голову ладонью, тяжко вздохнул и зевнул до хруста в челюстях. Пытка под названием «геометрия» длилась уже третий час, и ему казалось, что его голова вот-вот взорвётся от обилия поступавшей в неё неудобоваримой и, с точки зрения Орлова, совершенно ненужной ему информации.       - «...Изобретение конических сечений приписывается Менехму, современнику Александра Великого. Однажды Александр попросил Менехма преподать ему краткий курс в геометрию, на что тот отказался, ответив: «Царской дороги в геометрию нет»...»       - Согласен! - заявил Сашка, и, вскочив, подошёл к досадливо нахмурившемуся Гилберту: - Герр, ну пойдёмте прогуляемся что ли, сколько можно мусолить эту чушь?! Это же уму непостижимо - столько времени просиживать взаперти, когда за окном такая красота! Вы только гляньте! Благовещенье, в конце-то концов! - он указал на залитое солнцем окно, за которым маняще пели мартовские пичужки.       - Насколько мне известно, Благовещенье завтра, а вы, хвала небесам, не царь, - отрезал Гилберт, делая попытку - впрочем, довольно безуспешную - развернуть сорванца обратно к столу. - Посему, вернитесь на своё место и продолжим. Или вы уже передумали поступать в кавалерию?       - О, проклятье, Гилберт, не нудите... - тут же скукожился Орлов, - Неужто вы всерьёз думаете, что на экзамене станут спрашивать всё до иголки? У всех есть дела поважнее! А то, что делаете сейчас вы - это издевательство над человеком!       - Я не думаю, я в этом уверен! - возразил Хофманн, - Выпускной экзамен в элитном учреждении, да к тому же для студента, ни дня не проучившегося в настоящей школе: вот уж действительно - проверять нечего! Довольно увиливать, ваше благородие, вы своей ленью сами себе роете могилу.       - Великий человек идёт впереди своего времени, - отмахнулся Сашка, - В конце концов, я все эти годы не штаны протирал, а занимался с нанятыми учителями, - Гилберт на такую дерзость едва удержался от весьма нелюбезной колкости на тему характера таких «занятий», но вовремя одумался и, вздохнув, ответил:       - Не льстите себе и не надейтесь на удачу. Хоть вы и способны, но без фундаментальных знаний даже Александр не решил бы уравнений. Потакая своим слабостям, вы не обгоняете время, а встаёте у него на пути.       - Но ведь так тоже невозможно - изо дня в день проводить над цифрами, да греческим с латынью! - не выдержал Сашка, вновь возвращаясь к Гилберту, - Я ничего не могу запомнить такими темпами - это бесполезная работа! - он в отчаянии и досаде всплеснул руками, разгневанно глядя на гувернёра. На что тот раздражённо захлопнул учебник и проронил:       - Ну что ж - тогда бросайте. В конце концов, ваша школа никуда не денется. Вы провели в отчем доме шестнадцать лет - что вам ещё пару-тройку? - Александр же в ответ лишь окатил его обжигающе-разъярённым взглядом, после чего развернулся и сел на место. Гилберт успокоился было и вновь повернулся к доске, чтобы продолжить тему, как вдруг угрюмый голос Орлова ожесточённо полоснул его вдоль спины:       - Трус. Ты просто прячешься от меня за своими теоремами и заумными опусами, а сам и жизни-то не видел толком, - онемев, Гилберт замер с мелом в поднятой руке, после чего, чувствуя в пальцах щелчок сломанного пополам куска, медленно повернулся навстречу уязвлённо сверкающим глазам:       - Вы правы, ваше благородие. Я всего лишь окончил университет с отличием, уехал в незнакомую страну и ежедневно борюсь с упёртым бараном, витающим в иллюзиях того, что его мечты сами упадут к нему в руки просто по щелчку его сиятельнейших пальцев, хотя это и не так... - он приблизился к столу, за которым застыл Александр, округлив глаза и явно не веря собственным ушам. Но терпение Хофманна лопнуло и теперь слова лились бурным потоком, сметая всё на своём пути: - ...Вы - злобный маленький гоблин, мнящий себя взрослым и всесильным, но лишь потому что никогда не знали в своей жизни настоящих трудностей! И теперь вы говорите мне, что я издеваюсь над вами, хотя я предупреждал, что легко не будет! Но вы так хорохорились и бравировали своей стойкостью и невиданным умом, что я поверил вам. Но что же вижу теперь?! - вы сдаётесь через неделю! Таков срок годности вашего слова? - глаз Александра задёргался и он, молча поднявшись, вылетел из класса, громко захлопнув дверь. Гилберт же, чертыхнувшись, в ярости швырнул книгу на стол и закружил по кабинету, пытаясь продышать свою злость и прийти в себя. Наконец, спустя десяток минут и сотню отборнейших ругательств, ему это удалось и на смену гневу пришло смутное чувство вины, побудившее его отправиться на поиски причины своего нарушенного равновесия.       «И ведь в чём-то он прав... - нехотя признал Гилберт, спускаясь по лестнице в холл и замечая на вешалке, помимо своего, плащ-крылатку Александра: судя по всему, барский сынок до того взъярился, что выскочил на улицу как был - в домашней рубашке и брюках, - ...я ведь действительно по-прежнему не знаю своего места в мире. Даже учителем себя не ощущаю - вечное недоразумение, а не уроки...»       Сашу он отыскал в летней беседке: в тёплое время года её наверняка затягивало густой завесой из дикого винограда и томно благоухавшего шиповника. Теперь же увядшие чёрные плети неприглядно свисали с округлой металлической крыши и по белым колоннам, иронично гармонируя с нахохлившейся на скамейке долговязой фигурой, что, скрестив руки на груди, обиженно дымила самодельной пахитоской. Вздохнув и покачав головой, Гилберт, хрустя каблуками по снегу, приблизился и остановился за изгородью, сжимая в руках Сашину одежду. С минуту он молчал, подбирая слова, после чего сказал:       - Простите меня. Я не должен был говорить этого. Но вы должны понимать, что я не смогу подготовить вас к поступлению, если вы не станете прикладывать к тому достаточно усилий.       - Я понимаю, - наконец ответил Саша, выпуская сизое облачко дыма куда-то себе под ноги, - Но слов своих о вас обратно не возьму. Хоть вы и сказали, что скрываетесь мне во благо, я вам не верю... не могу поверить. Потому что не чувствую.       - Не чувствуете чего? - Гилберт вопросительно глянул на него, но Саша не ответил на взгляд, упрямо сверля глазами мёрзлый камень под ногами.       - Вашей любви. Ваших чувств, вашей боли, радости... - с каждым словом его тон раздражался всё больше и больше, - ...да хоть чего-нибудь, бес вас задери! Человек вы или нет?! - вскочив, он собрался было уйти, но Гилберт поспешно заступил ему путь из беседки и, удержав за плечо, покачал головой, после чего жестом показал ему обратно на скамью:       - Вы правы... присядьте. Я попытаюсь объяснить вам, - тот окинул его недоверчивым взглядом, но всё же подчинился, обиженно дёрнув плечом, когда Гилберт набросил на него плащ, после чего сел рядом.       - Вас, вероятно, задевает моя холодность, и... я не спорю - мою натуру нельзя назвать страстной. Однако, у всего есть причина. Я не могу стать иным человеком за неделю или месяц - как вам бы того хотелось... - он искоса глянул на Александра, - Моя жизнь отличается от вашей, меня воспитывали в жёстких рамках, от меня многого ожидали - ожидают и по сей день... - ему вдруг стало жарко и он снял перчатки, - Я никому этого не говорил, н-но... вам скажу, - Гилберт немного помолчал, решаясь: - Моя слабость в том, что я никогда не знал, для чего пришёл в этот мир, не знаю и сейчас. И даже тот факт, что я ваш гувернёр, смешит меня и кажется глумлением злой судьбы. Но вы... вы меняете людей, Саша. Я чувствую это. Быть может, однажды я смогу стать тем, кого вы так жаждете во мне увидеть. Да только ведь... разве же это всё ещё буду я?       - Будете, - хрипло прошептал Сашка. Обида и неприязнь тотчас сошли с его лица. Теперь там тлели лишь лёгкое удивление и понимание, - Вы всегда будете собой, покуда останетесь искренни. Не прячьтесь - мне вовсе не нужно ваше благородство и ваш учёный авторитет. Мне нужны только вы - до самого нутра, до того, что вы так старательно прячете... быть может даже, от себя самого. Я не знаю, что это, но чувствую. И именно это... я и хочу, - он сверлил его лицо пристальным взглядом, и Гилберт ничего не мог с собой поделать - эти очи жгли хуже раскалённых стрел:       - Смею надеяться, что оно к лучшему, - только и смог выдавить Хофманн, отчаянно пряча глаза и чувствуя пронзительный, едкий стыд и задыхающийся стук сердца, будто признался в каком-то ужасном своём грехе. Одновременно с этим, в глубине своей он ощутил странное, немыслимое спокойствие, почти уют, медленно, но верно завладевающее им, к великому его облегчению. А Саша всё мусолил свою почти дотлевшую пахитоску, глядя в заснеженные глубины сада, и в тот же самый момент Гилберту нестерпимо захотелось обнять его - неотёсанного и капризного, но в сути своей настолько честного и мудрого, что мороз, порождённый оголённой душою, боем проходил по коже. Хотелось целовать, едва прикасаясь, бледный румянец его сухих от студёного ветра щёк, пуская то и дело между пальцев короткие волны русых волос. Справиться с этой нежностью казалось труднее, чем остановить в одиночку десятитысячную конницу.       - Думаю, нам обоим следует отдохнуть сегодня, - тихо сказал Гилберт, склоняясь к пахнущему теплом затылку и легко прикасаясь к торчащим прядкам кончиком носа, замечая, как замирают в удивлении, а после медленно расслабляются Сашины плечи под толстой шерстяной тканью, - В конце концов, благодаря страстям... быть может, мы и одерживаем наибольшие победы ума.       - Гилберт? - после краткого молчания вдруг осторожно и тихо позвал его Саша.       - Да?       - ...Прости, - и в тоне его сквозило столько смущения и трогательной, детской сконфуженности, что Хофманн не удержался от улыбки, ободряюще обняв за плечи приунывшего было Орлова:       - Всё пыль, ваше благородие. Вы бы сдались, не будь вы Александром, но, видит Бог, это не так. А сейчас... предлагаю прогуляться до ближайшего базара - там наверняка уже есть птицы. Завтра ведь Благовещенье...

***

      Проснувшись следующим утром, он подошёл к столу, залитому белым, каким-то особенно нежным светом, от чего на душе как бы само собою мягчело и прояснялось: будто сотни «ангельских лестниц» пробились сквозь затяжные тучи. На столе со вчерашнего дня возился в старой клетке белый голубь. Лощёный и прирученный, он вопросительно смотрел сквозь прутья, словно бы спрашивая, когда ему можно будет вернуться обратно к хозяину - одноглазому старику, обратившему на себя их внимание тем, что продавал он не самих птиц, а «возможность отправить весточку Богу».       - «Они, баре, рабы Божьи, не мои... - добродушно скрипел старик, вытянув руки в стороны, на которых, как на насесте, сидели рядком голуби. И Сашу, и Гилберта поразило то, что ни один из них не был даже привязан, - ...Отнесут весточку Всевышнему, а опосля возвращаются. Кабы не хотели, так и разлетелись бы давно! Вы уж их не обидьте, государи, это братцы... братцы мои», - и расплылся в беззубой, но блаженной улыбке, вызвавшей отчего-то вдруг ответное приятие. Так, взяв по голубю, они отправились домой, прижимая к себе клети.       Проведя пальцами по прутьям, он открыл дверцу и осторожно достал птицу - мягкую, пульсирующую жизнью и нетерпением. Будто сердце человечье в горсти держишь, и в груди появляется тревожное, сладкое до звона волненье - по-птичьи безотчётное, по-человечески полное надежды. И, словно бы ощутив его состояние, птаха волнуется пуще прежнего - да так, что не удержать! Он поспешно подходит к окну и открывает затвор. В лицо ударяет упругий весенний ветер, раскрывая лёгкие и крылья за спиной. Успевает лишь прижать голубя к губам:

«Полюби меня!» «Направь меня.»

      В следующее мгновенье голубь вырывается из раскрытых ладоней, устремляясь ввысь, в ослепительно-белое и упоительно вечное, великое солнце...

***

      - «Неправильно. Прочтите ещё раз, внимательно!» - Гилберт нетерпеливо стукнул указкой по жёлтым от времени страницам платоновского «Пира», и Саша, досадливо вздохнув и надеясь, что правильно понял гувернёра, вновь склонился над строчками. Гилберт, говорящий по-гречески в его представлении был в разы невыносимее, чем Гилберт-немец, поскольку интуитивно был ещё менее понятен. Если немецкий и французский звучал в его окружении хотя бы время от времени, то греческий буквально сносил голову с плеч своей иероглифической грамматикой и странным, ломаным произношением.       - Не могу, сдаюсь! - он уронил голову на книгу и поднял руки кверху, - Вы можете меня убить, но я вижу, что он говорит что-то про Эрота и любовь к мальчикам! Чего вы ещё хотите, чтоб я там увидел?! - на что Хофманн закатил глаза, вслед за чем устало сжал двумя пальцами переносицу:       - Да посмотрите же чуть глубже педерастии, бога ради! Вы думаете, целью Платона было подискутировать о мальчиках? Серьёзно?! Это не включили бы в школьную программу, будь всё так просто!       - А этот отрывок и не включён в программу, герр, - Сашка ехидно и сладко улыбнулся, заставив Гилберта нервно дёрнуться, - Вы же специально его взяли на рассмотрение, да-а?       - Нет! - отрезал тот, - Просто в нём содержится ответ на вопрос, заявленный в экзаменационном листе, я лишь облегчил вам задачу! Ну же, Саша, подумайте: какова, по-вашему, связь между Эротом и Сократом, при условии, что их связывает единый образ? Я понимаю, что это непросто уловить, но извольте напрячься ещё раз.       - Если я напрягусь ещё раз, герр, то мне после придётся сбрасывать это напряжение, согласны? - и он, по-лисьи прищурившись, метнул на него косой взгляд, заставивший Гилберта прямо-таки опешить от подобной наглости:       - Вы что же, торгуетесь со мной?! - Хофманн даже руки в бока упёр, - Мы не на рынке, ваше благородие, так что возьмите себя в руки и переводите, ну! - и он ткнул указкой в нужное место на странице. Вздохнув, Саша забубнил:       - «Поскольку же он сын Пороса и Пении... дело с ним обстоит так: он всегда беден и... эээ... совсем не красив и не нежен, а груб... неопрятен, не обут и бездомен... Он валяется на голой земле, под открытым небом, у дверей, на улицах и... как истинный сын своей матери, он нужен... из нужды...»       - «...из нужды не выходит, - нетерпеливо закончил Гилберт, - Но с другой стороны, он по-отцовски тянется к прекрасному и совершенному, он храбр, смел и силен, он искусный ловец, непрестанно строящий козни, он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, колдун и софист». Так в чём, по-вашему, заключается сходство Сократа и Эрота, ваше благородие?       - Оба философы? - без особой надежды предположил Сашка, и с удивлением обнаружил, как Гилберт торжествующе хлопнул ладонью по столу:       - Ну, слава богу... Эврика!       - И что, это всё?! - Орлов в возмущении развёл руками, - И ради этого вы столько времени меня мучили?!       - О, ну разумеется это ещё не всё, - саркастично улыбнулся в ответ Гилберт, - Из всего этого нужно ещё сделать общий вывод: почему же Эрос и философия - это одно и то же?       - Да бог его знает, почему! - взорвался Сашка, раздражённо отпихивая от себя многострадальный «Пир», после чего вставая из-за стола и потягиваясь, - Пока моя голова лопается от одной лишь философии, так что я не в состоянии понять ту истину, которой вы от меня хотите. Разве что, ха!.. - тут Гилберт вздрогнул, ощутив скользнувшие по его плечами ладони, которые, спустившись вниз, проворно пробрались за лацканы сюртука, где, сквозь тонкий батист сорочки, неожиданно остро напомнили ему о реальной сладости своих прикосновений, - ...вы дополните свои разъяснения практикой, - они больше не были близки с того недельного побега в Петербург, и теперь Гилберт буквально оцепенел, лихорадочно соображая, что делать, и надо ли что-то делать вообще, учитывая иронический тон барчонка: сейчас самый разгар дня, дом полон народу, граф должен прибыть с часу на час, но... Саша так настойчив, а жар его губ столь силён, что становится попросту невыносимо. К тому же, он сам уже незаметно для себя дошёл до края... в очередной раз. Иначе, почему конфликты так и вспыхивают меж ними в последнее время?       - Дверь, - только и находит, что сказать он, и, слыша Сашины поспешные шаги, встаёт со стула, откладывает очки и идёт следом, слыша всё нарастающий шум крови в ушах и чёткий, до дрожи вожделенный щелчок провернутого ключа. С каждым разом ему становится всё легче себя отпускать и всё тяжелее загонять обратно, в обычные рамки. Гилберт по-прежнему страшился той тьмы, что поднималась в нём всякий раз, когда он расстёгивал на себе ошейник контроля. И понимал, что чем дольше он сдерживается, тем неуправляемее становится живущее в нём чудовище. Но... до последнего надеялся, что сможет... сможет обойтись без риска.       Вот и сейчас, стоило Саше отвернуться от двери, как он буквально набросился на него, прижимая спиной к деревянной поверхности и поглощая горячие от возбуждения уста в голодном, лихорадочном лобзании, чуть приподнимая стройное тело за талию и чувствуя крепко обнявшие его нетерпеливые руки, после чего приник лицом и губами к терпко пахнущей шелковистой шее, стиснутой узким воротником домашней косоворотки. Ах... это благоуханное тепло живого создания - такое притягательное, милое... опасное, и тем более сладостное и сильное, чем что бы то ни было на свете. Недаром Эрота считали одним из самых коварных и страшных богов... и тем ужаснее эта сила, что ей невозможно сопротивляться, ты сам идёшь за нею, жаждешь её и зовёшь на все голоса в блаженном безумьи обречённого. Как старательно он убегал от неё все эти дни, но в итоге обманул сам себя: не выбери он этот злосчастный отрывок из «Пира», так воспламенивший Сашу и его самого, им бы не пришлось удовлетворять своё желание в столь неподходящее время и в столь неудобных условиях: у стены, на полу, на столе... Но на тот момент он не думал об этом. Его волновал только Саша: его жаркое частое дыхание над ухом и разгорячённое тело в прохладном комнатном воздухе - сладострастно напрягшееся в ожидании обещанного удовольствия, занавешенное сумерками пасмурного весеннего дня и тонкого белья, которое Гилберт с плохо скрываемым удовольствием спустил вниз по бёдрам, глядя, как томно жмурятся полуприкрытые глаза раскинувшегося на столе юнца; как соблазнительно алеют зацелованные до стыдливого разоблачающего румянца губы и щёки. Да... в такие моменты он был способен забыть обо всём! Лишь красота - бесконечная, всеобъемлющая и вечная - была его Богом. Он жаждал её, он был ею - раз за разом овладевая её чертогами, сошедшимися в едином мальчике, что извивался сейчас в его руках - немой, влажный и пылающий, каждым своим жестом ежесекундно просящий большего.       - Ну же, смелей, учитель... - задыхающимся шёпотом вдруг насмешливо прошелестел ему в ухо Саша, прижимая его к себе в объятиях, - ...не сдерживайтесь, prier... Я знаю... чего ты хочешь, Гилберт... Если б ты только видел свои глаза - волк в овечьей шкуре... Боишься, что поймают? - Гилберт, встретившись с искрящимся вожделением и шутливым вызовом взором, не ответил - лишь плотнее прижал к себе податливое тело и, пригвоздив запястья юноши к столешнице, впился в дерзкий болтливый рот, секунду назад полностью выбивший его из колеи. Да, он действительно не мог себя отпустить полностью из-за страха быть обнаруженными, но ведь всему же есть предел! Неужто Орлов всерьёз считает, что если они начнут шуметь, никто ничего не заподозрит и не создаст им проблем?       - Возьми меня... как тогда - в покоях, ну же... - обвивая руками за шею, раз за разом просил его Саша, - Довольно нежностей, хочу сильнее... - его глаза под русыми ресницами горели таким тёмным, с ума сводящим жаром, что им невозможно было противиться. Кажется, у Гилберта, при взгляде на это, даже взор помутился от странного, какого-то резкого прилива азарта и злого торжества:       - Ах, стервец! - только и смог выдохнуть он - то ли мстительно, то ли восхищённо - после чего рывком стащил любовника со стола и прижал обнажённой грудью к оледеневшему оконному стеклу, от чего иней начал стремительно таять, грозя интимной сцене выйти на всеобщее обозрение: в саду суетилась дворня с лопатами и мётлами, приводя территорию в порядок к приезду хозяина. И если кому-то из них вдруг вздумается поднять глаза на уровень второго этажа, то...       Саша охнул, судорожно хватаясь руками за рамы и пытаясь отстраниться от стекла, одновременно невольно насаживаясь на член Гилберта глубже, но тот не дал ему улизнуть, настойчиво притиснув к окну и, зажав ладонью рот, лишь плотнее приник к мелко подрагивающему от холода и возбуждения телу:       - Куда же вы?.. Ведь вы хотели, чтобы нас увидели, не так ли? Быть может, кому-то сегодня всё же повезёт увидеть ваше развратное Величество... Хватит дрожать и прижмись ко мне сильнее, mein lieber, вот так... - он гладил и массировал рукой напряжённый багровый орган Саши, который, уткнувшись лбом в стекло, тихо всхлипывал - то ли от удовольствия, то ли от унижения. Лёд под его ладонями и сосками стремительно таял, а Гилберт и не думал останавливаться, доводя своего воспитанника до полного исступления - сначала рукой, а затем - овладевая им вновь без остатка и слыша, как дребезжит, ходит под их весом стекло в оконной раме, как скользит, расползаясь, колкий иней под ладонями и запотевает поверхность от горячего дыхания Саши, с гулом отражая его тихие, порой прорывающиеся наружу короткие стоны.       В какой-то момент Гилберту показалось, что их всё же заметили, и он - резко рванув Сашу на себя и погружаясь в него до предела, зажал зашедшемуся барчонку рот ладонью, чувствуя, как их тела единовременно изгибаются в оргазмической агонии наслаждения - напряжённые и горящие, спустя несколько мгновений обмякающие на ковре.       Какое-то время они лежали молча, судорожно пытаясь отдышаться и прийти в себя: Саша - лицом в ковёр, а Гилберт - уперев бессмысленный взгляд в потолок.       - Вы получили, что хотели, ваше благородие? - спросил он охрипшим от странного внутреннего напряжения голосом. Несмотря на всю бурность произошедшего, он был неудовлетворён и даже зол. Он не понимал, в чём дело, но чувствовал, что хотел совсем иного: чего-то, о чём не позволял себе думать, но там, у окна, он... всего на мгновенье допустил, как было бы, если б...       - Нет, - буркнул Саша, отворачивая от него голову, - Вы снова наврали. Вы не сделали того, чего хотели.       - Вы в своём уме?! - округлил глаза Гилберт, - Чего ещё вы от меня добиваетесь?! - внезапно, Саша отрывисто вздохнул и, перекатившись на живот, навис над раздосадованным Хофманном:       - Скажи-ка мне... - он был насмешлив и недоволен одновременно, - ...чего бы ты хотел? Как есть, без утайки.       - Я и не таюсь, - дёрнул плечами Гилберт, отводя глаза, - Это вам всё чего-то неймётся.       - Ой ли, - усмехнулся Сашка, за подбородок разворачивая его лицо обратно, - Отчего ж тогда так зол? Иль соплей бабских от меня ждал?       - Я не ждал... Я просто... - заикнулся Гилберт, случайно наткнувшись на пристальный орловский взгляд, после чего всё же сдался: - Ладно... Просто в какой-то момент я понял, что...       - Что? - напирал Сашка, - Да говори же!       - ...что не хочу быть нежным, - наконец сознался Гилберт, - Но, не из ненависти или злости... Я не знаю, как объяснить. Я не умею любить, Саша, поэтому... Я не создан...       - Молчать, - Саша проворно зажал ему рот ладонью, после чего с торжествующей улыбкой сел сверху, будто охотник над поверженным зверем; склонился, прижимаясь горячими губами к устам окончательно растерявшегося Хофманна: - Мне уже опостылели ваши виляния, герр. Хотите взять - так берите, я готов подыграть вам!       - Нет, вы не понимаете, Саша, - Гилберту наконец удалось убрать всяческие препятствия от своего рта, - До сего момента я играл, а вы - нет. И, боюсь, если я сделаю то, чего желаю... если перестану играть... - он с задумчивой нежностью скользнул подушечкой большого пальца по щеке и воспалённым Сашиным губам, - ...то после буду жалеть. И вы тоже. Я не умею любить, как принято - теперь я отчётливо понимаю это.       - Чушь! - выдохнул Сашка, досадливо сдвинув брови, - И я докажу вам... Быть может, вы и выражаетесь по-иному, но я хочу узнать эту вашу любовь! Сегодня же!       - Здесь?! Вы с ума сошли! - запротестовал Гилберт, садясь и моляще глядя в азартно и весело сверкающие глаза Орлова, - Да ведь отец ваш прибудет с часу на час!       - А мы на охоту, - беззаботно отмахнулся Сашка, обвивая его руками и прижимаясь губами к бьющейся в волнении жилке под бледной кожей шеи, - Ну же, mon cher... вы ведь хотите того не меньше...       - Саша, бога ради, не говорите глупостей, это недопустимо! - отстраняясь, поспешно отрезал Гилберт, со страхом чувствуя, как его тело и внутренности будто скручивает в тугой узел, - Не все желания должны быть воплощены! Я не хочу причинить вам...       - Я хочу, - рассмеялся в ответ тот, - Всего лишь разок, герр! Сделайте это для меня. А после... как знаете, - судорожно вздохнув в преддверии нового поцелуя, Гилберт не нашёлся, что ему возразить, и потому вместо ответа обнял барчонка за талию, утопая в безобидных ребяческих ласках и едком, стыдливом чувстве вины, которую ему ещё только предстояло взять на сердце.

***

      Они уехали так быстро, что видел их только Стёпка-конюший, коему Саша наказал предупредить о том, что они отправились на долгую прогулку окрест владений, да и то, ежели большая нужда в том будет - коли «maman et papa спросят». Для дворни давно не было секретом, что Наталья Дмитриевна в последнее время проявляет чрезмерную, даже нездоровую заботу о сыне, а посему, с одной стороны - жалели Сашу и иной раз потворствовали шалостям его, а с другой - побаивались гнева озабоченной родительницы, хотя история Орловых до сего дня не знала случаев зверств над крестьянами. Несмотря на строгость и холодность в обращении, что Григорий Илларионович, что Наталья Дмитриевна были милосердными хозяевами и людей своих по возможности берегли.       - Вы уверены, что нам стоит именно сейчас?.. - начал в очередной раз Гилберт, глядя на покрытую плащом спину Александра, что покачивалась и подпрыгивала впереди под действием бодрого аллюра Шарля, который, изрядно застоявшись без дела, теперь рысью нёс своего хозяина по заснеженному, но уже подёрнутому туманной дымкой лесу. Зима не спешила покидать своих чертогов, но дыхание и невесомая поступь весны всё ж ощущались - воздух увлажнился и стал мягче, а аромат талой воды обволакивал чёрные деревья и сладко дразнил ноздри. Отовсюду слышались заливистые трели жаворонков, воркование лесных горлиц и шорох зайцев по кустам; издалека, со стороны крестьянских селений, по округе разносилось пронзительное пенье петухов.       - Ваше благородие, - Хофманн остановил свою лошадь, - Что, если Наталья Дмитриевна начнёт искать вас? Вы ведь знаете, что она...       - Гилберт... - Саша внезапно натянул поводья и, резко тормознув Шарля, подъехал к нему, после чего, притянув гувернёра к себе за голову, поцеловал так крепко и столь многообещающе, что всё существо Хофманна сковало в блаженной неге, а голос рассудка моментально стих, - Вы хотите меня или нет?       - ...Хочу, - наконец выдавил тот, чувствуя, как закладывает уши от нахлынувшего возбуждения, после чего вновь прижался к милым устам, но Саша, усмехнувшись, проворно вывернулся и, стегнув коня, махнул рукой:       - Тогда вперёд! Кто быстрей?       Когда они добрались до уже знакомого им домика, дело близилось к сумеркам. К тому времени жажда Гилберта достигла всех мыслимых и немыслимых пределов, и на лошади его удерживало лишь желание оказаться в тепле, да остатки собственного благоразумия. Внутри полыхал лихорадочный огонь, туманя разум и мешая думать. Он не знал, что будет делать, когда долгожданный миг придёт, но чувствовал, что в этот раз всё будет так, как ему захочется. Догадывался ли Саша - его милый, смелый барчонок, на что подписался, сподвигнув Гилберта на это путешествие? Он надеялся, что да, и лишь старался унять собственную возбуждённую дрожь, что била его изнутри, кляня и прося не медлить и взять... и отпустить его... отпустить себя на волю.       «Успокойся... успокойся же! - упрашивал он себя из раза в раз, - Что ты хочешь, чтобы я сделал?»       «Заставь его кричать... - всплыло в голове, - Ты ведь так хотел вновь услышать это... но не мог, ведь кругом столько ушей... - в груди вдруг потеплело и разлилось горячим мёдом по телу умиротворение, - ...Теперь тебе никто не помешает - исполосуй эту нежную плоть, сдави её в своих руках, насыться ею - он позволит тебе сделать всё, ведь ему так нужна твоя любовь... бедный мальчик... Я дам тебе всё и даже больше, моя радость... Всё, что пожелаешь», - глядя, как Саша заводит Шарля в конюшню, он соскочил со своей кобылы и двинулся следом, ведя Ромашку под узцы. В нос ударяет морозный аромат сена и соснового сруба...       Оставив лошадь в стойле, он вернулся к Шарлю и Саше. Тот задавал коню корм, беззаботно болтал то с животным, то с гувернёром, и будто нарочно тянул время, приводя дошедшего до крайности Гилберта в полнейшее исступление.       Наконец, Саша разогнулся и направился к дверце, отделяющей стойло от пространства конюшни.       Тут уж Гилберт не выдержал, ловя за плечи и жадно впиваясь в холодные от вечерних заморозков губы, вслед за чем притиснул желанное создание к стенке. Он не хотел больше ждать ни минуты, нечто внутри него требовало обещанной платы в виде удовольствия от обладания... нет, не телом - теперь этого ему было мало. Он хотел довести мальчишку до безумия, до того состояния, чтобы в этой светлой голове не осталось ни единой шкодной мысли! Он хотел завладеть им без остатка.       - Герр, а как же Ромашка? Не будьте несносны, пожалейте лошадку! - он откровенно веселился и Гилберт, чувствуя, как его накрывает волна сладкого предвкушения, улыбнулся в ответ:       - Это ты несносный мальчишка, mon cher - так неприкрыто испытывать моё терпение на прочность... - конкурный хлыстик из жёсткой кожи, до того покоившийся у него в руке, уткнулся в пах, после чего с нажатием проскользил по животу и груди вверх, к подбородку, заставив Александра задышать чаще и напрячься, невольно приподняв голову и упершись затылком в стену. Помимо насмешки, желания и азарта, он, тем не менее, уловил в смотрящих на него глазах ещё и замешательство с оттенком настороженности.       «Превосходно», - мелькнула шальная мысль. Гилберт знал, что ведёт себя сейчас как безумец, но те чувства, что вырвались на волю, теперь влекли его только вперёд, отказывая в малейшей попытке воспротивиться и усомниться...       - ...я ждал достаточно, теперь твоя очередь. Раздевайся.       - Что, здесь?! Но, холодно же... - попытался возразить было Сашка, после чего ойкнул, получив ощутимый удар хлыстом по ноге.       - Мне повторить? - сверкнув затравленным, всё ещё недоумевающим взглядом, тот начал чуть подрагивающими руками расстёгивать пуговицы на прогулочном своём облачении. Вот с тихим шорохом упал к ногам плащ; следом за ним последовали сюртук, жилет и сорочка.       - Полностью, mein lieber, я хочу видеть всё.       - Идите к чёрту! - стуча зубами от холода, огрызнулся Сашка, однако Хофманн успел заметить промелькнувшую в уголке побледневшего рта усмешку.       - Что?       - Что слышал! Не май месяц!       - Очень жаль... - Саша вскрикнул, хватаясь за плечи и бока, на которых мгновенье спустя проступили нежно-розовые полосы. Лицо барчонка также порозовело - то ли от ярости, то ли от возбуждения.       - Так понятнее? - Гилберт старался придать своему голосу невозмутимости, хотя догадывался, что Саша прекрасно видит его истинные чувства, как на ладони: наслаждение собственной тьмой, желание обладать и, несмотря ни на что - контроль. Гилберт не мог себя отпустить до конца и был бесконечно рад этому - меньше всего на свете он бы хотел навредить Саше. Его собственная Тьма - это сидящее внутри чудовище - должно быть выдрессировано, но ни одно животное не станет слушаться, покуда не станешь его другом.       «Это всего лишь игра», - в очередной раз напомнил себе Гилберт, после чего проронил - холодно и жёстко, сверху вниз глядя на дрожащего Сашу:       - Снимай штаны и на колени! - тот медлил и Хофманн увидел на лице Александра дикую смесь возмущения и растерянности. Для него - дворянина от рождения, привыкшего ко всеобщему почтению, были немыслимы, оскорбительны подобные слова и действия, однако же, он сам подписался на это. И Саша понимал, что это игра, но пока не мог совладать с собой и собственной гордостью. Тогда Гилберт положил ему руку на плечо и силой опустил на землю. Он даст ему ещё один шанс - отказаться, либо же принять его правила.       - Больно? Ты страдаешь? - Гилберт наклонился к его уху и, обласкав кожаным язычком стека пылающую стыдом и злостью щёку, тепло поцеловал в покрасневшую, пульсирующую жаром шею, - Отвечай.       - Да, - недовольно, но уже слегка колеблясь, буркнул Сашка, уперев глаза в пол. Гилберт усмехнулся:       - Ты будешь страдать сильнее, если и дальше останешься непослушным мальчиком, mein lieber. Всё ещё желаешь моей любви? - тот, помедлив, кивнул, однако же, так и не взглянув на него. Гилберту пришлось поднять его лицо за подбородок:       - Я не слышу.       - Да, - выдавил тот чуть охрипшим голосом. Голубые глаза были красноречиво влажными.       - «Да, хозяин», - поправил его Гилберт и, увидев изумление на лице барчонка, хмыкнул. Интересно, как далеко он сегодня сможет зайти, прежде чем Орлов не выдержит?       - Да, х-хозяин! - почти с ненавистью выплюнул Сашка, за что тут же получил лёгкую пощёчину, - Да... хозяин.       - Хороший пёсик, - Гилберт вновь склонился над ним, прикасаясь поцелуем к устам и чувствуя, как горячие губы жадно захватывают его рот, подговаривая более не медлить. Лишь прикоснувшись к нему, Гилберт понял, насколько Саша возбуждён, и что пора уводить его в тепло, - Поднимайся. Руки за спину и вперёд, - тот безропотно подчинился и они, выйдя из конюшни, прошли сквозь сени в дом. Там Гилберт приказал своему подопечному вновь опуститься на колени и, не вставая, развести огонь в очаге. Тот, поворчав и получив пару шлепков по филейной части, всё же выполнил задание, за что Гилберт с удовольствием вознаградил его поцелуями и ласками сквозь одежду, на что Саша отреагировал так быстро и столь бурно, что даже смутился. Он никогда ещё не достигал пика так стремительно, как в этот раз. Гилберт же сделал вид, что недоволен:       - Habe ich dich abspritzen lassen, lüsterner Hund?! - Саша охнул, когда его бросили животом на стол и стащили штаны, вслед за чем на белые ягодицы обрушилась череда ударов: поначалу умеренные, они наращивали силу с каждой секундой. И, когда он уже был готов завопить от невыносимого жара, на раскалённые, пунцовые половинки опустилась прохладная ладонь. И это прикосновение неожиданно сталось для него столь приятным, такое невыносимое желание подняло оно в его чреслах, что он, всхлипнув и чувствуя, как по лицу скатываются непрошеные, невольные слёзы, прошептал:       - Довольно... возьми, - на мгновение, рука на его теле замерла, после чего воспалённой кожи коснулись тёплые губы, а руки, плавно переместившись вверх по бокам, заставили его покрыться приятными мурашками. Он не понимал, что с ним происходит - он чувствовал себя беспомощным, размякшим и до крайности незащищённым, как бывало в детстве, когда отец порол его за шалости. Однако здесь, к стыду и слабости, ещё примешивалось чудовищное, какое-то безумное удовольствие, которое он был не в состоянии осмыслить. Такого не было даже когда он впервые получил Гилберта ночью, в своей спальне. Теперь же эти руки жалили и забирались ему под кожу, терзали и щекотали его нервы с такой силой, о какой он мечтать не смел ещё с утра, - Возьми... хватит... - он и не заметил, что плачет.       - Мой хороший, милый мой... - шептал ему Гилберт, переворачивая его обратно на спину и привлекая в объятия, - Всё в порядке, mein Herz. Обними меня... вот так, - он целовал его так нежно и осторожно, что тот разошёлся окончательно - сгорая от стыда и облегчения одновременно. Такой лёгкости, что настигла его сейчас, он не испытывал вовек. Он был обессилен и умиротворён - чувствуя поцелуи и ласки на всём своём ноющем и горящем от многочисленных встреч с хлыстом теле, и бережное, чувствительное проникновение. Очищение... о, да - он чувствовал себя так, будто заново родился. А Гилберт - самый близкий и искренне любящий его человек.

***

      Они лежали, обнявшись, на софе, напротив очага. За окном сгустилась холодная тьма. Граф уже наверняка прибыл в поместье, все взволнованы; графиня в панике и их, возможно, ищут всем имением, но... ему отчего-то было всё равно. Также, как и Саше. Гилберт, заложив ладонь за голову, безотрывно смотрел в огонь; Саша же, обвив его рукою поперёк талии, дремал, обернувшись в шерстяное одеяло, принесённое из спальни. Гилберт пытался понять, что случилось до этого, и что с ним происходит теперь: он чувствовал себя по-другому, и, вопреки здравому смыслу, эти ощущения ему очень нравились - внутри будто поселилось нечто жёсткое и основательное, без чего он ранее ощущал себя слишком хрупким, слишком... безликим и бесправным. Сейчас же он впервые за долгое время почувствовал её вновь - свою Силу: более яркую, мощную и реальную, чем прежде. Он стал иным.       - Гилберт... - он отвлёкся и посмотрел на сонно моргающего Сашу, - Который час?       - Поздно, ваше благородие, - он ласково погладил тёплую и мягкую ото сна щёку барчонка, - Ваши родные наверняка в ужасе.       - Да... - они немного помолчали, после чего Гилберт спросил:       - Как вы себя чувствуете?       - Жив буду, - криво усмехнулся Саша, на что Хофманн покачал головой и промолвил:       - Я... прошу прощения, если причинил вам сегодня обиду. Этого не повторится, если вам так будет угодно.       - Когда ты говорил, что не умеешь любить как принято, я, признаться, не поверил, но сейчас... - Саша замялся, спрятав на мгновенье глаза, но после вновь взглянул на встревоженного друга, - ...я понял, что моя любовь к тебе тоже какая-то... чудна́я. И, знаешь... - он ласково заправил вьющуюся прядь гувернёру за ухо, - ...такая любовь от тебя мне нравится стократ больше. Я не знаю, как ты это сделал, но... такого покоя я не обретал даже на исповеди, - на что Гилберт даже рассмеялся от неожиданности:       - Господь... да вы тот ещё кощунник, - Сашка устало улыбнулся и, поцеловав его - тепло и ленно, поднялся.       - Мы всё же возвращаемся сегодня? - уточнил Гилберт, которому в глубине души вообще-то смерть как не хотелось двигаться с места.       - Да, надобно, - ответил негромко Саша, - Не хочу злить отца. Да и мать тоже, - вздохнув, Гилберт последовал его примеру и вышел с ведром на улицу, набрать снегу для очага...

***

      В поместье было неспокойно, когда они прибыли на место: повсюду горел свет, сновали крестьяне, а на ступеньках, укутавшись в пардессю, стояла хозяйка. Уже по тому, как она нервно переминалась с ноги на ногу, как встревоженно вертела головою, вглядываясь в холодную темноту, можно было сказать, что она вне себя от беспокойства.       Кто-то из крепостных, завидев их, радостно завопил и помчался ко входу в дом, известить графиню о найденной пропаже. Но Наталья Дмитриевна уже и сама разглядела и, поспешно спустившись по ступенькам, кинулась к Саше, слегка переполошив Шарля пронзительным восклицанием:       - А! Явились! В этот раз вы мне всё потрудитесь объяснить! Всё! Всё! - её трясло, она гневно мотала головой и размахивала руками, дрожа в исступлённой обиде, - Неблагодарный урод! Никто тебе не указ, да?! Ни отец, ни мать, ни Господь Бог! Ты со свету меня сжить решил своими выходками?! Стёпку послал, да?! Личной аудиенции я уже недостойна! Ну так Стёпка, дурень безмозглый, своё получил! Теперь только посмей подойти к дворне - каждый узнает втридорога, уж попомните моё слово!!! Все, олухи, слышали?!! - она метнула разъярённый взгляд в собравшуюся толпу и те, что стояли ближе всего к ней, сняли картузы и поспешно закивали, крестясь украдкой.       - Что вы сделали со Степаном, маменька? - враз сойдя с лица, спросил Саша, на что та крикнула как можно громче, чтоб все услышали:       - Выпорола этого ренегата! Уж он-то кровью у меня умылся, сын собачий! И такая участь ждёт всех, кто посмеет скрывать от меня нахождение моего сына и потворствовать его баловству! А ты... - она перевела пылающий огнём взгляд на застывшего в седле Александра, - ...ступай в гостиную, да поживее! Отец твой уж давно тебя ждёт. Тоже... соизволил явиться... - и, не договорив, яростно зашагала прочь, раздражённо кутаясь в пальто. Саша, бросив испуганный взгляд на Гилберта, ответившего ему не менее растерянным выражением лица, соскочил с коня и, вручив поводья одному из крестьян, побежал к поместью.       Григорий Илларионович ждал их, сидя в глубоком кресле у горящего камина, то и дело пригубляя коньяк из хрустального бокала. Вид у хозяина дома оставлял желать лучшего: зеленоватого оттенка лицо, будто бы чуть углубившиеся морщины, устало обмякшее в кресле туловище в домашнем бархатном архалуке. Было видно, что он очень много работал в последние дни и мало спал. Да и реакция жены, очевидно, не слишком поспособствовала его благодушию.       - С приездом, батюшка, - с лёгким поклоном выдавил Саша, краем глаза косясь в сторону уже расположившейся на софе матери. Гилберт, стоя за спиной Александра, видел, как нервно и нетерпеливо она мнёт в руках носовой платок, коим наверняка утёрла сегодня немало слёз.       - Сядь, - тяжело бросил, будто уронил лезвие гильотины, граф, и Саша, поколебавшись с мгновенье, прошёл в гостиную и сел возле отца. Гилберт же остановился сбоку от входа, надеясь, что привлекает сейчас как можно меньше внимания. Однако, опасался он зря - все взгляды собравшихся были устремлены теперь только на Сашу.       - Куда ты ездил так поздно?       - На прогулку, батюшка, - не моргнув глазом, ответил тот.       - А с какой стати, герр Хофманн, вы разъезжаете с моим сыном по лесам в полной темноте, когда должны готовить его к поступлению? - внезапно обратился он к Гилберту, отчего тот, чудом не поперхнувшись, с трудом выдавил:       - До сегодняшнего дня мы занимались ежедневно, ваше сиятельство. Но разуму необходима передышка и свежий воздух, дабы оставаться живым и трудоспособным. Его благородие очень хотели на прогулку и я счёл, что вреда от этого не будет...       - Да, но не вечером! - внезапно рявкнул граф, - Вы должны понимать, что подобные вылазки в тёмное время суток опасны! По округе шатается всякий сброд... Да вы могли попросту заблудиться! Как вам вообще в голову такое пришло?! Чем вас утро не устроило?!       - Утром у нас были уроки, ваше сиятельство, - Гилберт, склонив голову, мысленно умолял себя успокоиться, хотя понимал, что совершил ошибку, поддавшись Сашиной беспечности. Теперь доверие к нему со стороны господ подорвано. Можно ли это исправить, он себе пока не представлял и старался лишь остаться предельно логичным. Граф, на его взгляд, был недостаточно зол для человека, всерьёз обеспокоенного судьбой сына. Гилберт же отдал бы руку на отсечение, что вся текущая тирада - плод стараний Натальи Дмитриевны сподвигнуть супруга «образумить» нерадивого отпрыска и его надзирателя. Да и Саша явно чувствовал себя рядом с отцом в большей безопасности, чем подле матери.       - Если ещё раз подобное повторится, герр - мы с вами попрощаемся, вам ясно? - уже спокойно заключил Орлов. Саша же при этих словах побледнел ещё сильнее.       - Да, ваше сиятельство, - ответил Гилберт, чувствуя лёгкое удушье и скованность.       - Свободны.       Гилберт неспешно удалился, успев напоследок услышать всё тот же до искусственности спокойный, усталый голос графа, обращённый к Саше: «Ну, а ты что скажешь в своё оправдание? Не стыдно перед матерью?..»       «Как и ожидалось... - подумал он, проходя через холл к центральной лестнице, - ...этого-то я и боялся. Вот же ирония - предвидеть ошибки и всё равно их совершить! Что за бездарность! Ведёт ли хоть куда-то этот путь сердца?! - он подумал о компасе, так и не принятом им от Саши, - Пока что он привёл меня лишь к проблемам».       Поднявшись к себе в комнату, он наконец смог вытолкнуть воздух из лёгких и ослабил на шее платок. Пребывание в этой семье становится невыносимым. Однако... смог бы он назвать счастливой свою прежнюю жизнь?.. Вряд ли. Спокойной - да, но счастливой...       «Пустота... я жил в пустоте, - мелькнуло в голове. Гилберт вздохнул и, запалив свечи на канделябре, стал переодеваться ко сну, - Сейчас же происходит нечто важное... я чувствую это, но... это одновременно и невыносимо трудно. Очень. Трудно. И мой разум бессилен перед этим... - он лёг в надежде заснуть, но так и не смог, лишь глядя на пламя свечи, будто загипнотизированный, - Что это? Разве же это любовь?.. Или нет... это... то, что является любовью на самом деле?» - его глаза чуть расширились в неосознанном удивлении. То, что он почувствовал сегодня, лёжа с Сашей возле очага, было свободой, но... свободой духовной, всепроникающей и принимающей, не ведающей хорошего и дурного, чёрного и белого. Эта внутренняя свобода и оказалась мерилом его любви. Гилберт не разумел, прав ли он, но в сердце своём отчего-то не сомневался в том, что теперь знает истинное имя этого чувства. И кто бы мог подумать, что именно таким образом...       Осторожный стук в дверь прервал его размышления и Хофманн, свесив ноги с кровати, ответил:       - Войдите, - поздним гостем оказался Саша. Просунув голову в проём, он виновато глянул на Гилберта, после чего скользнул в комнату, прикрыв за собой дверь.       - Что случилось, ваше благородие?       - Я пришёл... я хотел... - он замялся, - ...хотел извиниться за то, что... подставил тебя. Но я так хотел... хоть на пару часов уехать отсюда. Чтобы не смотреть, и не думать... - он опустил голову и шмыгнул носом, - Я устал прятаться.       - Понимаю, - Гилберт встал и, подойдя, обнял своего подопечного, чувствуя, как тот с облегчением обмякает в его руках, - Но мы были слишком неосторожны и вот последствия...       - Ты ведь предупреждал меня, а я... - перебил его, горько усмехнувшись, Саша, - Думал, батюшка приедет, до меня и дела никому не будет... Хотя, нет... - Гилберт слегка отстранился, вопросительно взглянув ему в лицо. Оно было застывшим, словно бы Саша сейчас погрузился в себя, - На самом деле... я так хотел узнать тебя другим... вернее, мне так казалось ранее, но сейчас... мне кажется, что на самом деле я хотел узнать себя - рядом с тобой таким... - он помотал головой, словно отгоняя наваждение, вслед за чем устремил молящие глаза на лицо Гилберта, - Ты же понимаешь, о чём я?! Или я схожу с ума? Ведь мне совсем не стыдно - совсем! Но ведь так быть не должно?!       - Успокойся, присядь, - он потянул его к кровати, и Саша растерянно последовал за ним, - То, что произошло сегодня не было ни хорошим, ни плохим. Беда не в том, что мы действовали неправедно, а в том, что были неосторожны. Если уж нарушать правила, то делать это надо с умом. Вот здесь мы и ошиблись.       - Но, то, что было... всё это так странно... - пробормотал Саша, - Я не понимаю, почему мне это понравилось. Это же... отвратительно? Противно Богу и всему, что вообще может быть?.. Вначале я тебя просто возненавидел и думал, что убью по итогу. А потом...       - ...пришла свобода, - подсказал Гилберт.       - Да! - Саша поднял на него сияющий, но всё ещё смущённый взгляд, - Мне до сих пор это мнится самым честным, что я чувствовал в своей жизни. Почти как в детстве, когда ещё под стол пешком ходил.       - Мне тоже, ваше благородие, - улыбнулся тот, - Мне тоже...