Гувернёр

      - ... Если вы предоставите такой ответ экзаменационной комиссии, Саша, вы тут же с треском провалитесь, да к тому же, вероятно, заработаете репутацию повесы в профессорской среде, - неодобрительно нахмурился Гилберт, поднимая взгляд от сочинения Орлова, который, в ожидании вердикта, дочитывал пушкинского «Онегина», громко шелестя страницами.       - С чего бы? - хмыкнул Сашка, - Я лишь дал честный, аргументированный ответ на вопрос, что являлось подоплёкой негативного отношения Онегина к браку - он хотел быть свободным! Брак для него - тюрьма, а Татьяна, как и любая барышня, выросшая на французских романах, не имеющих ничего общего с реальностью, мечтала затащить его под венец, полагая, что это сделает их обоих счастливыми. Это же очевидно!       - Нет, не очевидно! - парировал Хофманн, бросая исписанный лист сверху на раскрытую книгу, - От вас не это хотят услышать, а то, что Онегин не знал настоящей любви, поскольку доселе проводил своё время в компании гулящих кокоток, играющих в чувства, но не ведавших их. Кутежи и разгульный образ жизни иссушили его душу и лишили веры в настоящую любовь. Татьяна же была серьёзна в отношении его персоны, однако Онегин пренебрёг ею.       - Бабские сопли, - сморщился Орлов, - Ни Онегин, ни Татьяна не жили в реальности: он отвергал существование любви как таковой, она же - мечтала о несбыточном. Бьюсь об заклад, выйдя замуж, она была разочарована.       - Господь... - вздохнул Гилберт, - Да вы будто и не читали заданное...       - Неправда, я же при вас только что!.. - задохнулся было в праведном гневе Сашка, однако Гилберт лишь устало махнул рукой:       - Просто ответьте экзаменаторам то, что я вам только что проговорил. Вам всего лишь нужно сдать экзамен, в остальном же вы вольны думать, как угодно.       - Но, неужто вы согласны с этой нелепицей, герр?! - Сашка возмущённо всплеснул руками, наблюдая, как Хофманн отошёл к окну, безучастно выглядывая в залитый солнцем двор. Апрель уже вовсю вступил в свои права и радовал глаз ясным, обновлённым небом и скоро пробивающейся сквозь чёрную, жирную землю молодой травкой. На голых прежде кустах уже начали набухать почки; под крышей возились голуби и воробьи, синицы же постепенно исчезали из виду, дабы вернуться будущей осенью. Всё дышало, пробуждалось ото сна, пьяня тело и дух сызнова, как встарь - юностью, трепетом свободы и сладкой мечты о будущем, о любви и радости, о полном света и благоденствия бытии. Такой была весна 1832 года.       - Не осуждайте меня, герр! - продолжал надрываться Орлов у него за спиной, - Я действительно не вижу никакой нужды в браке, кроме экономической и сословной! Причём тут вообще любовь, скажите на милость?! - внезапно, Гилберт не выдержал и рассмеялся, тем самым повергнув разошедшегося Орлова в ступор.       - И что же я на этот раз сказал не так?.. - тут же ощетинился тот, после чего изумлённо ойкнул, получив короткий, но крепкий поцелуй в возмущённый рот.       - Ваше благородие, нельзя быть настолько откровенным... - со смехом шепнул ему Гилберт, от чего юноша незамедлительно запылал ушами - то ли от негодования, то ли в смущении, - ...это свойство с неприятностями всегда идёт рука об руку.       - Но, как же иначе?! - всё ещё слегка раздосадованно спросил Саша, невольно отводя взгляд, - Вы меня спросили - я и ответил.       - Все люди разные, ваше благородие, и не всем из них можно доверять, - Гилберт шутливо потрепал его за красное ухо, на что Сашка смущённо дёрнул плечом, упорно глядя куда-то в паркет, - Иной, поняв ваше простодушие и прямоту, захочет воспользоваться этим, посему, лучше преподносить себя как непростого человека - тогда вас будет труднее достать. Главное, не становитесь, как Онегин - иначе пропустите ту самую единственную любовь, ради которой и свободой пожертвовать не страшно.       - А я уже... - вдруг ехидно улыбнулся Сашка, вскидывая голову, - ...нашёл. Можете сколь угодно меня сватать всяким «татьянам», они для меня что пшик, - Гилберт промолчал на это, тайком разрываясь между счастием и сожаленьем: не будь барский сын столь вопиюще молод и неопытен, он бы, возможно, смог воспринять эти пылкие уверения всерьёз, однако, нет никаких гарантий, что природа со временем не возьмёт своё. В отношении же себя Гилберт знал, что вряд ли сумеет создать семью - слишком уж нелюдимым и тяжким характером он обладал, да и не чувствовал потребности в том. Он и в любовь-то не верил категорически до недавнего времени, чего уж говорить о желании брака.       - Вы мне не верите, герр? - с насмешливым вызовом спросил Сашка, на деле же едва ощутимо напрягшись.       - Вовсе нет, ваше благородие, - Гилберт усмехнулся, подступая на шаг и чуть склоняясь к его лицу, - Я счастлив слышать это.

***

      Их прервал короткий стук в дверь и голос лакея, звавший Сашу.       Орлов мгновенно разорвал поцелуй, соскочил с коленей Гилберта и тут же принялся поспешно застёгивать жилет и заправлять сорочку, нервно гаркнув в сторону двери:       - Ну, чего ещё?!       Это был первый раз, когда они оказались так близки к провалу.       Митрофан за дверью, явно не ожидав столь холодного приёма, поспешно затараторил:       - Очен-но прошу прощения, вашь благородье, что прерываю учение, но ваш батюшка велел... - и запнулся, поскольку дверь перед его носом открылась и Гилберт, вопросительно глядя, застыл в проёме, - Барина надо бы к отцу, герр Хофманн...       - Доложи батюшке, что я сейчас буду! - выпалил, появляясь вслед за гувернёром, Орлов, - Сперва я должен ответить урок герру, - на что лакей, более не возражая и не задавая вопросов, откланялся.       - А прислуга заметно напугана, - негромко заметил Гилберт, закрывая дверь, пока Саша приглаживал волосы, глядя на своё отражение в глазурованной вазе.       - Ещё бы, - фыркнул тот, поправляя платок на шее, - После скандала-то, что давеча учинила maman... немудрено, - вслед за чем, прижавшись напоследок поцелуем к сложенным в ободряющей улыбке устам гувернёра, удалился.       Шагая чрез анфиладу комнат по направлению к рабочему кабинету отца, Саша, чего уж греха таить, тревожился: papa никогда не вызывал его сам, без важного предмета разговора. Юноше вообще казалось, что, не будь его - Саши, - родителю было бы куда проще и приятнее жить на свете. Откуда в нём вдруг взялись такие кощунственные мысли, он не ведал, однако, невольно поминая посетившие его во время близости с Гилбертом в охотничьем доме воспоминания, осознавал, что знаков любви, что он за все минувшие лета получил от отца, можно было по пальцам счесть. Один из них - самый большой - когда в их доме появилась Чара.       «Да и то - более всего он сам хотел белую борзую, нежели стремился угодить мне. Кто ж знал, что признает она меня?», - с невольной обидой подумал Саша, сворачивая за угол и останавливаясь перед дверью, а после - мимолётно устыдившись своих детских порывов, решительно стукнул по дереву.       - Войдите, - приглушённо донеслось до слуха.       Григорий Илларионович как раз оканчивал некое письмо, держа над свечою сургуч. Красная масса - жидкая и густая, будто сворачивающаяся кровь, стремительно образовывала на крышке конверта лужицу, секунду спустя прижатую серебряной печатью с личным вензелем Орловых. В кабинете по обыкновению стоял лёгкий запах кожи, лакированного дерева, бумаги и чернил, раз и навсегда закрепившийся в уме Александра за образом отца.       - Вы звали меня, батюшка? - спросил он, видя, что тот не торопится вступать в разговор.       - Да, - граф, наконец, оторвал взгляд от документа и поднял на сына, - Присядь, - он кивнул на стул напротив себя, и, когда Саша, удивлённый, что дело не ограничилось лишь краткими указаниями, сел, продолжил: - Я позвал тебя, дабы разъяснить некоторые моменты касательно твоего будущего - всё уже решено. Более того, Его Величество наслышан о тебе от... - он замялся - несколько недовольно, словно бы это обстоятельство не входило в его замысел, однако, продолжил: - ...от некоторых вышестоящих. Твоя персона на рождественском балу привлекла много внимания. С одной стороны, это хорошо и даёт тебе преимущество, а с другой - я не сторонник гаданий наперёд...       - Боюсь, что пока не совсем понимаю вас, батюшка, - Саша нахмурился, насторожившись. Упоминание императора ему совсем не понравилось. Где он, и где царь российский!       - Мы с твоей матерью решили, что по окончании школы ты поступишь на службу в Генштаб, однако, вполне возможно, что помимо возни с бумажками тебя там ждёт и более славная, дипломатическая стезя. Для этого я распоряжусь, чтобы герр Хофманн также натаскал тебя по основам юриспруденции. В противном случае, тебе придётся доучиваться ещё пару лет. Насколько я знаю, он с блеском окончил этот курс в университете...       - Подождите... а успеем ли мы?! - в растерянности выпалил Саша, округлив глаза, - Мы и подготовку-то к гимназическим экзаменам едва уместили в отмеренный до сентября срок, а уж юриспруденцию...       - Не беда. Значит, у тебя будет ещё целый год на подготовку к выпуску, - невозмутимо пожал плечами граф, на что Саша так и вспыхнул в молчаливом негодовании. Теперь-то он начал понимать, что, помимо дел насущных, двигало Григорием Илларионовичем.       «Ну, maman... и тут постаралась!», - в порыве досады подумал он.       - Также... - игнорируя недовольное лицо сына, Орлов взял ранее запечатанный конверт и положил перед Сашей, - ...тебе нужно будет сохранить этот документ у себя. Когда придёт время, по окончании школы и поступлении на службу в штаб, тебе нужно будет отдать это командиру. В противном случае... тебя не примут. Ведь одной школы кавалерии для этого, увы, недостаточно. Быть может, вместо этого ты бы пошёл в Николаевскую Академию? - и он вопросительно и как-то неожиданно остро глянул на сына, на что Саша, стиснув зубы, упрямо покачал головой. Он знал, чего добивался отец - чтобы он остался как можно дольше в имении, и даже по окончании учения не смог бы участвовать в боях. Проще говоря, «оставить его у материной юбки».       «Да неужто ему самому не противно это обстоятельство?! - в недоумении и обиде подумал Александр, - Неужто он не понимает, насколько мне - мужчине, оскорбительно оставаться в подобном бессильном качестве?»       - Ну, как знаешь, - бросил граф, наблюдая, как Саша угрюмо тянет к себе конверт, полыхая раздражённым взглядом, - Коль сможешь заслужить внимание командиров, так и сложится твоя жизнь. Не хочешь идти лёгкими путями - воля твоя. Но на фронт ты не сунешься, тебе ясно?       - Ясно, - буркнул в ответ Сашка, невидяще сверля взглядом тусклое золото вышивки на галунах отца.       - Тогда, если нет вопросов - свободен, - сжимая в руке конверт, он встал и направился было к двери, но, озарённый случайной мыслью, остановился:       - А... к чему такая спешка, с документом? Ведь я ещё только готовлюсь к выпуску из гимназии, - спросил Саша. Григорий, нахмурившись, смотрел на него пару секунд, словно бы раздумывая, после чего ответил:       - Через неделю я командируюсь на Кавказ. И я не знаю, на какой именно срок, так что... все вопросы следует решить сейчас, - и было при этом в тоне отца некое напряжение, насторожившее Сашу. Посему он, вместо того, чтобы продолжить свой путь, снова спросил:       - Кавказ? Это там, где сейчас наши войну ведут?       - Да.       - А это не опасно для вас, батюшка? - на что Григорий Илларионович как-то невесело усмехнулся в ответ и махнул сыну рукой:       - Не опасно, Саша - мне не впервой. Ступай, пострел, прибери конверт, покуда не случилось с ним чего, - и, всем своим видом показывая, что разговор окончен, отвернулся к столу. Саша же - озадаченный и беспокойный, направился к себе.       «Маменька ни словом не обмолвилась о том, что отец отбывает вскорости, - думал он, направляясь в комнату, - Да и сказал ли он ей об этом? И раз он не сказал, то стоит ли мне?.. - и тут же встряхнул головой, отгоняя бредовые мысли, - Разумеется, нет! Ведь это его дело... Коли нужда будет, так и скажет сам», - в покоях он спрятал конверт в потайной ящичек секретера, после чего в замешательстве присел на край кровати. Голова гудела от новостей, и Саша даже толком не мог оценить - хорошие это вести или плохие.       «Когда я спросил у него, он помрачнел. Не знает срока... Вполне возможно... - тут он ощутил, как в груди едва ощутимо кольнуло, - Возможно ли, что это - последняя неделя, которую я смогу его видеть?» - он не знал, стоит ли верить своим чувствам и домыслам или нет, но от души надеялся, что попросту нафантазировал себе и мимолётную мрачность, и напускную весёлость отца.       А ещё он понял, что та холодность, с коей по обыкновению к нему обращался papa, более не задевает его.       «Я больше не боюсь, - он невидяще таращился в светлое, радостно-весеннее окно, - Ни боли, ни обиды... всё исчезло», - и, несмотря на удивительное открытие, он был встревожен - чувства эти казались ему до крайности странными и неправильными. Он решил, что всё происходящее - дурной знак.

***

      - Юриспруденция?! Да в своём ли он уме?! - Гилберт даже забыл о манерах. После того, как Саша спустя час пришёл к нему в покои и рассказал о своём разговоре с графом, Гилберту хотелось ругаться и крушить всё вокруг. Пред ним поставили невыполнимую задачу - подготовить лоботряса к поступлению в школу и академию единовременно, - Школа для гусаров, коим, кроме как саблей махать, да на лошади скакать ничего не надо и военная дипломатия! Университетская программа требует несколько лет на изучение!       - Гилберт, но ты-то понимаешь, что всё задумано так, чтобы мы не успели, и я остался ещё на год, а то и на два дома? - нервно смеясь, отвечал Саша, лёжа на кровати и болтая свешенными ногами.       - Это невозможно, - качая головой, продолжал бормотать Хофманн, - Я смогу дать вам лишь самые поверхностные знания, да и те вряд ли так скоро примутся вами. Не в обиду будет сказано, ваше благородие, но ваш склад характера явно не юридический.       - Ох, учитель, выше нос! - засмеялся Сашка, подрываясь и сгребая гувернёра за плечи, - Где наша не пропадала! Просто продолжим заниматься, а там будь, что будет. Во время ученья в кавалерии я буду приезжать домой на каникулы, и тогда мы сможем заниматься дополнительно...       - Вы? Заниматься на каникулах? - не удержался от ироничной улыбки Гилберт, - Вы сами-то в это верите?       - Конечно, - и глазом не моргнув, заверил его Сашка, - Не каждый день, разумеется, но всё ж сколь-нибудь знаний, да наскребётся, - Хофманн на это только вздохнул, понимая, что всё выше сказанное лишь разудалые фантазии, не более.       - Что ж, ладно, - подытожил он, освобождаясь из-под руки воспитанника и направляясь к столу, на котором были разложены учебные планы, оставшиеся с прошлого вечера, - Значит, завтрашние занятия начнём с основных понятий государства и права, и их категорий...

***

      Как Гилберт и полагал, юриспруденция и Александр оказались явлениями несовместимыми. Несмотря на природно-острое чувство справедливости, Саша совершенно не усваивал сухой язык закона и буквально выл, проклиная тех, кто придумал эту дьявольскую науку, которая - наряду с математикой - была совершенно точно создана в одном из адских котлов и выпущена в мир, дабы терзать людские нервы и убивать в человеке всё святое.       - Теперь я понимаю, Гилберт, отчего вы приехали из Австрии таким занудой, - порою в сердцах восклицал Орлов, отпихивая опостылевший учебник прочь, - вашу чувствительность Венский университет употребил на ужин!       И, словно бы того было мало, судьба добавила Александру ещё одно испытание в виде энтузиазма Натальи Дмитриевны, который, в преддверии Пасхи, обострился донельзя:       - Сашенька, Голицыны пригласили нас к себе. Будет ещё несколько семей, включая Платовых с твоим обожаемым Михаилом! Отказ я не приму! Ты так давно уже не появлялся у них в гостиной, что все могут счесть, будто ты пренебрегаешь их дружбой, а это совершенно неразумно! У меня уже кончаются отговорки на вопрос Оленьки «где же Александр Григорьевич?»! А Александр Григорьевич сидит сычом в имении, да шляется с гувернёром по лесам! А что подумает Павел Андреич? Ведь он князь и генерал, тебе просто необходимо поддерживать с ним тесные связи, если не хочешь знать ни в чём нужды! Саша, ты вообще меня слушаешь?! - на что Александр лишь тяжело вздыхал и кивал. А Наталья Дмитриевна всё больше и больше проводила времени подле сына: трапезничала в то же время, что и он, вечерами весело болтала, сидя в гостиной у камина и порою играла на рояле домашним модные на тот момент вальсы Листа и подобранные вручную цыганские романсы. Казалось бы, не было в том ничего дурного, даже напротив, но время уединения Александра всё сокращалось и сокращалось, пока однажды графиня не пришла к нему в комнату под вечер и не предложила почитать на ночь.       - Мне с трудом удалось убедить её в том, что для сна мне давно не требуется чтение! - возмущённо восклицал Сашка, сидя среди ночи на постели у сонного Гилберта, - Даже к тебе я пришёл сейчас, потому что она пока ещё, слава богу, не караулит под дверью! Это же кошмар, что мне делать?!       - Думаю, вам нужно просто повторять ей раз за разом, что вы уже не ребёнок и отказываться от общения, если вы не хотите его, - зевая, предложил Гилберт, - Иного выхода не вижу.       - Но ведь я знаю maman - она же вновь начнёт впадать в безумие, плакать и обижаться! - поморщился Александр.       - Конечно, - кивнул Хофманн, - Ведь в таком случае вы не даёте ей того, что она хочет. А значит - она будет пытаться любыми средствами заполучить это. Вам следует сделать выбор, что для вас важнее - собственная жизнь и душевный покой, либо же жизнь и покой вашей маменьки. Всегда будет кто-то недоволен. Вопрос лишь в том - кто именно?       И Саша мучился, но терпел, пока в один прекрасный день не открыл дверь в комнату Гилберта пинком:       - Что за... - Хофманн, услышав грохот за спиной, поспешно снял очки и встал из-за стола, за которым дотоле трудился над учебными планами будущих занятий, - Что вы себе позволяете?! - но, увидев красное, разъярённое лицо барчонка, только обречённо вздохнул: - Что на этот раз?       - Она просто довела меня - начала при всех рассказывать, какой будет моя и Оленьки свадьба! А Мишка теперь мне житья не даст своими дурацкими шуточками! Сроду подобного срама не чуял! - швырнув перчатки на кровать, он сел, раздражённо потирая ладони и лицо, бродя пылающим от негодования, бессмысленным взором по комнате.       - Вы потому приехали рано? - удивился Гилберт, которого всё ж неприятно кольнуло упоминание о свадьбе.       - Да, - Саша глубоко вздохнул, постепенно успокаиваясь, - Она ещё там - я один уехал.       - А она знает, где вы?       - Да.       - Что ж... - Хофманн не знал, что делать и просто сел рядом в ожидании, пока тот придёт в себя.       - Я поехал туда ради встречи с Мишей, - зло выплюнул Сашка, - Мы не виделись с декабря. А maman специально впихнула к нам в компанию Ольгу! Пришлось болтать обо всяких глупостях, вроде грядущего пасхального бала, погоды, и о том, какие диковинные фарфоровые яйца готовятся в подарок императрице! Как будто кому-то интересны эти сплетни! Я не хотел злиться, ведь она всего лишь влюблённая глупышка, но, боюсь, моё поведение было недостаточно любезным и она расстроилась. Мне... страшно жаль Олю, потому что знаю, что ни за что не женюсь на ней, а maman и княгиня дают ей ложные надежды, - он вздохнул, - Стыдно... А Мишка, ирод, вместо того, чтоб подсобить, оставил нас одних! Хотя, возможно, ему просто стало неловко в нашей компании, да и его гусарский юморок при барышне явно не к месту бы был, но... всё равно, это не отменяет того обстоятельства, что мне пришлось выкручиваться самому! Ненавижу эти нелепые светские сборища, где все говорят ради того, чтобы что-то сказать, щеголяя позорной смесью французского с нижегородским! Скалят зубы в подобии улыбки, и тут же за спиною распускают нелестные слухи. Пирожные, вальсы, кокетство, франсе́-романсе́... нет уж, с меня достаточно! - Гилберт с трудом подавил улыбку. И этот юноша, что с таким блеском держался на рождественском балу, теперь сидит и бранится, как последний извозчик! Но, отчего-то эта нелестная откровенность нисколько не оскорбила слух обычно чопорного Гилберта. Напротив, он вдруг испытал прилив острой нежности к барчонку, и потому единственным его стремлением стало вернуть этой душе покой и блаженство. Но, прежде чем он успел что-либо предпринять, Саша вдруг повернулся к нему:       - Гилберт, мне нужно это снова! - выпалил Орлов, сжав его запястье в своих пальцах, - И как можно скорее.       - Что? - не понял Гилберт.       - Мне нужна твоя любовь, - Саша сверлил его решительным и одновременно бессильным взглядом, - Иначе натворю дел или, чего доброго, зашибу кого-нибудь. Мне худо, я чувствую, что мой предел близок!       - Исключено! - отрезал Гилберт, - Мы больше не можем ездить в лес - ваши родители ясно дали понять, что ещё одна подобная выходка станет последней.       - А нам и не нужно в лес, - возразил он, - Завтра maman et papa отправляются вместе к тётушке Анне, так что мы будем одни! Я откажусь от поездки.       - А слуги? - Гилберт по-прежнему колебался, хотя тьма внутри уже начинала тихонько мурлыкать и приятно скрести по нервам в предвкушении новой игры.       - Не волнуйся, mon cher, - Саша приблизился и с медовой улыбкой вобрал в лёгком поцелуе уста гувернёра, - Никто. Ничего. Не услышит.

***

      На следующий день, уже с самого утра Гилбертом владела невыносимая лёгкость, полная противоречивых стремлений. Ему хотелось по пробуждении немедля собраться и выйти из комнаты, чтобы как можно скорее увидеть Сашу - своего милого, дерзкого барчонка, который обещал ему сегодня тёмный рай за заслоном из тайны, замков и дверей. И в то же время хотелось продолжить лежать, не двигаясь, вспоминая раз за разом последний их вечер в охотничьем доме: крики и стоны, удары хлыста и запах разгорячённой, розовой от стыда и похоти кожи, влажные от слёз наслаждения и боли ресницы, щёки, которые он с таким упоением и нежностью целовал, пил этот жар и эту оголённую близость, будто голодный зверь кровь, качая и убаюкивая страдания сердца своего и Сашиного. Сказать по правде, он и не мечтал, что подобное произойдёт снова - очень уж тяжко дался дворянской гордости первый раз.       Так он провёл в постели лишних пару часов, предаваясь сладким грёзам, после чего всё же привёл себя в порядок и спустился в столовую к десяти, где как раз оканчивали свой завтрак господа Орловы.       На подходе к трапезной ему встретился Саша, шедший со стороны кухни. Изогнув губы в озорной ухмылке, он, проходя мимо, подмигнул Гилберту, из-за чего гувернёр едва удержался от того, чтоб остановить его - не важно, каким образом: за руку, плечо ли, талию - хотелось дотронуться до этих милых сердцу черт и изгибов, впитать в себя хотя бы толику их тепла и сладости.       «Sei geduldig», - втянув побольше воздуха, он прошёл в залитую весенним солнцем столовую, где довольно щебетала графиня что-то о новом назначении Платова:       - Представляете, мой дорогой, Иван Матвеич-то теперь на генеральский чин метит! Так и вижу, как он важно дует свои щёки верхом на коне, сунув руку под мундир, подобно Наполео́не.       - Думаю, это случится очень нескоро, - сухо бросил в ответ Орлов, - Платов - бюрократ, а для чину генеральского надобно не только в бумажках соображать, но и пару-тройку важных сражений выиграть. Платову бы до полковника дослужиться и то славно. Хотя, как и любому бюрократу, скользкости ему не занимать, а значит, можно ожидать любого исхода.       - Вы уж слишком резки, Грэгори... услышь вас сейчас Иван Матвеич, решил бы, что вы вовсе его не любите... К слову, Софья Голицына сказала, что вас скоро произведут в генералы - это правда? - внезапно спросила Наталья Дмитриевна, и Григорий на пару мгновений замешкался, но после, уловив косой женин взгляд, неохотно кивнул:       - Да, собираются.       - Отчего ж вы молчали?! - вскричала она и, махнув в сторону удивлённого Саши рукою, продолжила: - Только подумай, дорогой - твой отец-таки достиг вершины!       - Не достиг! - нехотя огрызнулся Григорий, - Рано ещё говорить об этом. Ежели смогу отличиться на Кавказе, только тогда, быть может...       - Я стану генеральской женой! - ахнула Орлова, - Вы непременно должны постараться ради нас всех, mon cher! Тогда, возможно, нас наконец-то начнут замечать приближённые Его Величества: до сих пор не могу забыть, каким презрительным взглядом меня одарила на осеннем балу Нелидова! А ведь она никто - до того, как стать фавориткой, была всего лишь забитой сиротой из глубинки! Господь одарил её прелестями, но не более! А каково всё это видеть Александре Фёдоровне мне и представить страшно! Пуассардка!       - Это не наше дело, Натали, - осадил возмущённую жену Григорий, неторопливо поднимаясь из-за стола, - Не моё - уж точно. Через час мы отправляемся к Платовым, так может, вам стоит заняться туалетом?       - И то верно, - спохватилась Орлова, - Я как раз недавно пошила новое платье у мсье Дени́. Хоть он и смешон с этим своим псевдонимом - уж я-то знаю, что на самом-то деле он из Рязани, - но руки у него золотые!..       Посмеиваясь, Гилберт проследил взглядом, как баре по одному покидают обеденный зал - сначала Орлов, а затем и его супруга. Облегчённо выдохнул он только тогда, когда юбка графини скрылась за поворотом. Они остались одни.       - Что, тяжко? - Гилберт отвлёкся от сосредоточенного наливания чая из самовара и поднял взгляд на Александра: развалившись в отсутствие родителей за столом, юнец лукаво щурился из-за чашки, рождая в разгорячённой голове Гилберта сразу несколько вариантов причины упомянутой тяжести.       - Ваша правда, mein lieber, - изогнув губы в лёгкой усмешке, ответил Хофманн, заставив тем самым Орлова удивлённо приподнять брови.       - Даже так... Хорошо ли вам спалось сегодня, герр? - ехидно осклабился барчонок, после чего слизнул остатки сметаны с губ так двусмысленно, что Хофманн вздрогнул, ловя себя на мысли, что попался, как дурак. Ещё через мгновение он охнул, ощутив рукой невыносимый жар. Переполненная кипятком чашка со звоном ударилась о стол под безжалостный и одновременно беззлобный Сашин смех, а Гилберт, шипя от боли, поспешил закрутить краник самовара.       - Боже, Гилберт! Что ж вы так неаккуратно? - он встал и поспешно подскочил к австрийцу с салфеткой. Ощутив прикосновение Сашиной руки, оборачивающей тканью пострадавшую кисть, Гилберт уязвлённо прошипел:       - Ну, злодей... теперь берегись!       - Простите меня, mon amour - вы так смотрели, что я не сдержался, - всё ещё смеясь, шепнул в ответ Саша, после чего, будто бы случайно, провёл ладонью по предплечью Гилберта, и было в том столько затаённой, пробирающей, подобно зарнице нежности и желания, что Хофманн ощутил, как в лицо бросилась кровь, а сердце задохнулось под шквалом ответных чувств. Не зная, куда деться, он уткнул бессмысленный взгляд в коричневое пятно чая на белой скатерти.       - Как только уедут, приходите ко мне, - едва шевеля губами, заключил Орлов, - Не желаю терять ни минуты, - после чего удалился звать горничную для замены скатерти.       Гилберт же, пребывая в тревожно-сладком ступоре, поднялся и неспешно побрёл в свою комнату.       Закрыв дверь и выдохнув, он, будто в тумане, снял фрак и запачканную чаем сорочку, после чего прошёл сквозь залитую пасмурной полутьмой комнату к стоящему на комоде тазу с кувшином. Умиротворяюще зашумела прохладная вода о дно посудины. Гилберт опустил обожжённую руку в холод, купаясь в собственных мыслях: что за чертовщина с ним происходит? Он так безумно, чудовищно влюблён, будто встретил Сашу только вчера - настолько желанно в представлении Гилберта могло бы быть лишь непознанное. Даже в первые дни их знакомства он так не сходил с ума по этим прелестным чертам и летнему смеху, как ныне. Будто научился чувствовать лишь сейчас, и вся та любовь, что Бог отмерил ему в жизни единовременно стала прорываться наружу. До такой степени, что ему даже не удалось этого скрыть!       «Кажется, я болен? Что со мною? Не понимаю...» - сокрушённо, с нервной улыбкой, покачал головой Гилберт.       Постепенно, руку перестало печь - осталось лишь лёгкое покраснение. Сменив сорочку, он придирчиво осмотрел себя в зеркале, после чего, вполне довольный результатом и за озабоченными мыслями позабывший о завтраке, прилёг с книгой, в надежде хоть немного отдалиться от своей навязчивой страсти. Ему даже удалось не на шутку увлечься чтением, когда внезапно слуха достиг чей-то возмущённый вопль.       Не понимая, откуда прилетел тревожный звук, Гилберт сел на кровати, прислушиваясь, а после поднялся и выглянул за дверь.       На первом этаже, в холле, было неспокойно: ругалась, как обычно, Наталья Дмитриевна:       - «...поедешь! Это уже совсем неприлично - о тебе и так в последнее время судачат невесть что: начиная с того, что ты тяжело болен, раз тебе ничто не интересно, и заканчивая тем, что ты презираешь людей, снисходишь до них! Думаешь, они будут помогать тебе, при таком-то отношении?!»       - «Мне ничего от них не нужно, я уже сотню раз повторял вам! И я никуда не поеду!»       - «Да-а?! Значит, уже передумал делать карьеру?! Или ты полагаешь, что что-то стоишь сам по себе?! Нет, мой милый, наивный мальчик - совсем ты жизни не знаешь! И что творишь - тоже не ведаешь! Спаси тебя Бог...» - на этом моменте Гилберту представилось, как Наталья Дмитриевна мученически соединяет ладони и начинает креститься. Он поспешно спустился на пару пролётов и уже между первым и вторым этажом смог наконец увидеть стоящие в холле друг напротив друга напряжённые фигуры Саши и Орловой, а также разобрать раздражённый голос Григория Илларионовича с улицы:       - «Оставь его, Наташа и спускайся наконец! Если ты не поторопишься, я поеду один! Я не намерен опаздывать!»       - Ох, глупый гордец! Ну, ничего... Подрастёшь, может тогда поймёшь! - процедила напоследок графиня сквозь зубы, после чего стремительно вышла прочь, раздосадованно-громко захлопнув дверь. Саша же, трясясь от злости, пулей взлетел вверх по лестнице и, пробежав мимо застывшего Гилберта, явно даже не заметив его, скрылся наверху.       «Плохо дело, - подумал Хофманн, снимая очки и неспешно отправляясь следом за воспитанником, - Похоже, пришло время изменить тактику».       Когда он подошёл к двери Сашиной комнаты, всё за ней было тихо. Помедлив с минуту в нерешительности, Гилберт стукнул костяшками по дереву, после чего, так и не услышав ответа, всё же решил заглянуть.       Закинув ногу на ногу и закрыв ладонью лицо, юноша сидел в вольтеровском кресле у стены. По его замершей, будто окаменевшей в сумерках фигуре Гилберт понял, что Александр оглушён собственной яростью, которая, будто волна, обрушилась сверху и затопила его с головой.       - Ваше благородие? - тот никак не среагировал на его зов и Гилберт, медленно приблизившись, опустил руку ему на голову, утешительно проведя ладонью по шелковистым вихрам: - Всё хорошо - вы справились.       - Нет, - выдавил Саша, по-прежнему не шелохнувшись, - Не справился.       - Справились, - Хофманн тепло поцеловал его в русый затылок, - Но вам сейчас тяжело. Это нормально.       - Что мне делать, Гилберт? - донеслось до него.       - А чего вы хотите?       - Чувствую себя ничтожеством, но... если бы можно было убить мою мать и после воскресить, то я бы, не раздумывая, сделал это, - он нервно хмыкнул, - Я ужасный человек, да?       - Нет, mein lieber, вы просто устали лгать.       - Тогда это вы ужасный человек, раз так спокойно говорите мне подобное.       - Возможно, - он улыбнулся, оглаживая Сашины шею и плечи и чувствуя, как сведённые в судороге мышцы постепенно расслабляются под его руками. В ответ на ласку, тот стиснул его ладонь в своей и прижался к ней губами и лбом, после чего отстранился. Не прошло и минуты, как он вскочил, и, движимый нервным возбуждением, подошёл к окну. Он словно бы хотел что-то сказать, но нечто его останавливало и он, мучительно заламывая руки, застыл напротив зашторенного стекла, беззвучно шевеля губами и не решаясь озвучить задуманное. И Гилберт понял, что момент настал.       - Я знаю, что это странное желание и сам не до конца разумею, зачем, но... я бы хотел попросить... - наконец, нерешительно начал он.       - Да, хозяин?       - ... - Саша аж поперхнулся, во мгновение ока растеряв с таким трудом подобранные слова, и обернулся.       Увиденное поразило его настолько, что он попросту замер на месте, растерявшись окончательно: Гилберт стоял на коленях, заложив руки за спину и склонив голову. Во всей его одетой в чёрное фигуре сквозили такое смирение и покорность, что Саша ощутил странное волнение, смущение и тревогу, что вспыхнули обжигающим огоньком где-то в груди.       - Ч-что ты... Гилберт...       - Я сделаю всё, что прикажете. Ваше желание для меня - закон.       - Я... - он запнулся, но, не в силах очнуться, потряс головой, - Т-то есть, как это "всё"?!       - Всё, - внезапно, он почувствовал, как откуда-то из глубины его существа рвётся наружу невольный, злой смех. На одно кошмарное мгновение Гилберт показался ему жалким и отвратительным донельзя. Почти как...       - Пх... А может, ты и ноги мне целовать будешь? - он отчётливо слышал издёвку в собственном тоне, но ничего не смог поделать с этим - оно вырвалось так быстро, что он и сообразить не успел: обида и злость теперь владели каждой его частью.       ...она.       - Если вам так будет угодно... Сашенька.       Стремительно нахлынувшая ярость непроглядно заслонила собою всё вокруг... Только руки сжались в кулаки...       Оглушительный звук пощёчины.       - Заткнись!.. это отвратительно!.. ты... тварь! - задыхаясь, он невидяще смотрел на то, как голова Гилберта после ударов вернулась в исходное положение, а по щекам медленно разлился пунцовый румянец. Он ощутил, как задрожали руки, а из глаз хлынули неконтролируемые слёзы, - Г-Гилберт... боже, прости, хватит... я ошибся... я-я не смогу так... - но тот не пошевелился, и через какое-то время Саша почувствовал, как что-то меняется в его состоянии. Наваждение, злость, беспомощность и отвращение схлынули, оставив лишь смутное желание прикоснуться к этой доверчиво замершей, послушной фигуре, взглянуть ей в глаза, чтобы наконец понять, кого же он видит перед собой на самом деле.       - Посмотри на меня, - утерев рукавом слёзы, он взял его голову в руки и Гилберт послушно поднял лицо вверх.       Он смотрел в тёмные глаза, обрамлённые чёрным маревом ресниц и видел в них то же, что испытывал сам: одиночество, тоску и желание любви; оглаживал острые скулы и бледную кожу, после чего прижался губами к уголку глаза Гилберта, затем - к горящей, точно пионовый цвет щеке, а после поцеловал в расслабленные, как никогда мягкие, губы. Он никогда прежде не видел и не ощущал такой податливости. Это было так странно своей уязвимостью, непривычно и так... так сладко...       Он почувствовал, как возвращается сила и воля к жизни, как проясняется его сердце, будто угасший было огонь разгорелся вновь. Все его чувства затопила животворящая нежность.       - ...Хочу... тебя, - шепнул он в разомкнутые губы, прижимаясь лбом ко лбу.       - Да.       - Да, хозяин.       - Хозяин... - он не знал, изменилось ли что-то конкретно в нём или же в самом Гилберте, но отчего-то Саша почувствовал ни с чем несравнимое томление, глядя в глаза Хофманну, которые теперь, шаг за шагом, сводили его в тёплый, ваточный туман своим неопределённым, каким-то неодолимо привлекательным выражением, гипнотизируя и маня, заставляя желать большего. Будто чёрная, кромешная бездна, они мягко шептали ему: «Иди ко мне... прыгни... Позволь обнять тебя, поглотить тебя... Обещаю, тебе понравится...» - и, на мгновенье, он позволил этому случиться, вновь прильнув к ждущим его устам, будто бы проваливаясь в сладчайший из снов, растворяясь и отдыхая в этих волнах тепла и беспамятства, а через несколько прерывистых вздохов вновь вспоминая о своих желаниях и устремляясь к ним с по новой обретённой силою.       С трудом оторвавшись от возлюбленного, он вернулся в кресло и, поманив к себе, сказал с улыбкой:       - Ползи, - тот, не отрывая от него сосредоточенного, вожделеющего взгляда, стал приближаться, и все его движения, наполненные неторопливой целеустремлённостью, с каждым ударом сердца всё больше вводили Сашу в состояние сомнамбулического, потаённого возбуждения. В нём не было ни капли страха или раболепия. Саша чувствовал, что с ним играют, и что сейчас Гилберт идёт к нему, потому что хочет ему подчиниться. Ему нравится его текущее положение и он получает удовольствие, находясь в его власти. Внутри возникли и разлились по всему телу горячая, неконтролируемая дрожь и довольство, сравнимые, разве что, с любовным экстазом.       Губы гувернёра изогнула лёгкая усмешка, когда Саша остановил его движение, прижав носок сапога к щеке Хофманна. Ему было интересно, как далеко способен зайти Гилберт в своих обещаниях, и был слегка удивлён, когда тот повернул голову и прижался губами к жёсткой коже, мягко взяв ногу за лодыжку, а после стал медленно подниматься поцелуями вверх по голенищу, к колену, заставив Сашу покраснеть до ушей от новых, нахлынувших на него спутанных желаний и ощущений.       - Сделай это... - задыхаясь, только и смог прошептать он, исступлённо вцепляясь в волосы Гилберта, чьи руки и губы уже ласкали его бёдра сквозь одежду, доводя и без того взбудораженную юную кровь до состояния раскалённой лавы, - Сейчас...       - Да, хозяин... - Саша всхлипнул и с тихим стоном выгнулся, ощутив горячий рот, обхвативший чувствительную, уже длительное время требующую ласки плоть. На мгновенье ему даже показалось, что он потерял сознание, перестал существовать - настолько приятны и глубоки, остры были захлестнувшие его чувства. Но спустя пару минут он вновь обрёл над собой контроль, направляя движения и прислушиваясь к прокатывающимся по телу волнам жара и блаженства. Вот так брать его - содрогаясь от каждого прикосновения горячего языка и влажной гортани и чувствовать, как берут тебя - целиком и полностью, сжав в пальцах тающее в блаженной агонии тело так крепко, как будто хотят заклеймить, оставить навечно на тебе отметину «мой», подобно отпечатку ладони в раскалённом воске.       «Прекрасный... искренний... близкий... какое счастье... какое это счастье!..»       - Мой милый... - по его обнажённому животу и груди прошлась раскалённая, дурманящая шелковой ласкою рука, - ...чего вы хотите теперь?..       - Тебя... Только тебя... - едва дыша после нахлынувшей вулканической волны оргазма, он - зажав коленями грудь сидящего на полу Гилберта, вновь бросился в его объятия, чувствуя, как его буквально распирает от жара и любви, и желания пропитать Гилберта этой любовью и этим огнём с головы до ног, - ... Бери... сделай, как хочешь... только будь со мной... - он повалил любовника на пол и сел сверху, целуя в полные взаимности губы и пытаясь непослушными, немеющими от желания пальцами развязать, расстегнуть, разорвать всё, что мешает ему прикоснуться к возбуждённо горящей коже, ощутить любимое тело, услышать пальцами стук его сердца и мощную пульсацию крови.       - Люблю... люблю... - не задумываясь, шептал он раз за разом, и в тот миг эти слова были как никогда необходимы, неудержимы для его естества, как дыхание.       - Сашенька... - Гилберт целовал каждую родинку, любой участок на его теле, до которого мог дотянуться, прижимая к себе так крепко, что казалось, будто бы это и вовсе иной человек - не тот Хофманн, которого он знал ещё вчера. Этот Гилберт не пытался контролировать его или себя, не мстил, не боялся и не сдерживал своих желаний и порывов: он любил его - страстно, честно, самозабвенно, будто пытаясь поглотить полностью, растворить в себе и раствориться в нём без остатка.       Саша не помнил - кричал ли он - всё потонуло в непроглядном мареве удовольствия: он помнил лишь руки Гилберта, губы Гилберта и бергамотово-сладкий, влажный аромат его волос и кожи, растворённый в лихорадочном жаре соития. В какой-то момент он ощутил, как рот резко зажала сильная ладонь и замер, прекратив движение, чувствуя, как по телу пробегает приятная, и оттого невыносимая дрожь нетерпения.       - Тсс... - Гилберт, учащённо дыша, и пусто, чуть пьяно от испытываемых им ощущений посмотрел ему в глаза, - Там кто-то есть. За дверью, - после чего, к изумлению и растерянной радости Саши, вдруг приник к его губам, лаская и оглаживая истомившуюся уже в ожидании плоть, будто бы и не было той странной фразы секунду назад. И только было Саша решил, что это - очередная эротическая прихоть австрийца, как раздался осторожный стук в дверь и тоненький голос Натальи Дмитриевны позвал:       - Сашенька, ты там?..       В испуге, он дёрнулся было из объятий прочь, но Гилберт его удержал и тихо прошептал:       - Молчите. Дверь заперта.       - ?.. - в этот момент Саша был готов благодарить повсеместный педантизм Хофманна едва ли не биением чела об пол.       Вероятно, так и не дождавшись ответа и решив, что сын спит, графиня ушла. Они так и просидели минуту недвижно, напряжённо прислушиваясь к удаляющемуся стуку каблуков по паркету.       - Почему она вернулась?! - шёпотом закричал Александр, тыча пальцем в сторону двери и чувствуя, как постепенно унимается зашедшееся в ужасе сердце. Гилберт, несмотря на свою удивительно легкомысленную реакцию, в тот момент тоже заволновался - Саша чувствовал, как участились его дыхание и пульс.       - Понятия не имею, - покачал головою гувернёр и, вздохнув, с явным разочарованием и неохотой отстранился от Орлова. Обоим было ясно, что процесс безнадёжно испорчен, - Возможно, она что-то забыла, или же...       - ...или поссорилась с papa, - мрачно закончил Саша. - Они ненавидят друг друга. Для меня до сих пор загадка, почему же они сошлись. Maman говорит, что это отец всё разрушил, но я не верю ей... Или не хочу верить. Пока что больше всего зла я узнал именно от неё. Хотя, от отца я даже зла не видал... но теперь мне всё это отчего-то безразлично. Я просто хочу уехать.       - Всё в ваших руках, - Гилберт с нескрываемой нежностью поцеловал его ладонь, - Но вы справитесь, mein lieber. А я постараюсь помочь вам, - на что Саша улыбнулся и вновь привлёк его к себе, ловя губами на прощание мимолётные ласки.

***

      «Идиот! - летя по этажу в свою комнату за учебным планом, ругал себя Гилберт, - Так забылся, что едва не пропустил её появление! Одному Богу известно, сколько времени она простояла там... Как много успела услышать?! Что со мной? - такого же не было раньше! Это становится опасным... недопустимо... Не поверни я ключ в замке... катастрофа! - зайдя в комнату и захлопнув за собой дверь, он раздражённо вздохнул, пытаясь успокоиться и унять разгоревшуюся внутри панику. Растерянность и досада за всё случившееся смешивались, оставляя в душе дурно пахнущий след самоуничижения, - Сначала нас едва не застукал лакей, а теперь ещё и хозяйка! Я теряю бдительность - плохо... И, кажется, не могу... Это нужно заканчивать... Не могу больше себя контролировать... - на миг ему поплохело и он закрыл лицо руками, согнувшись пополам, - А что, если в какой-то момент я... или попросту не обращу внимания на шум и тогда... нет, слишком опасно. Я не могу подвергнуть такому риску... это разрушит всё, я... - он уронил руки вдоль туловища, распрямился и, медленно подойдя к столу, бездумно сгрёб к себе конспекты, - ...мне нужно всё обдумать... хорошенько. Пока же... - достав из кармана снятые с утра очки, он надел их, ощутив, как с чёткостью окружающей обстановки к нему будто бы возвращается и толика уверенности, - ...никаких вольностей.

***

      Опасения Гилберта, что их станут проверять - чем же занимается молодой граф в урочное время, - к великому облегчению и даже досаде гувернёра, не оправдались: графиня так и не заглянула в класс, хотя Хофманн не раз слышал её голос за дверью, отдающий распоряжения прислуге.       Александр - уже окончательно пришедший в себя после недавних треволнений, время от времени зевал, царапая пером по бумаге в попытках ответить на вопросы по фрагменту Овидиевых «Метаморфоз». Весь облик говорил о том, что его снедает жесточайшая скука.       Гилберт же сидел за учительским столом и, уперев взгляд куда-то в лакированный узор деревянной столешницы, пытался разобраться с собственными демонами:       «То, как это было ранее, больше длиться не может... Всё неправильно - я это чувствую... Теперь будет неправильно. Но, я не ошибся до этого - мне нужна была такая близость. Больше уж нет, но... Сегодня я не хотел властвовать над ним - просто потому что знал, что он уже не нуждается в этом. А Ему ведь нужно было вовсе не насилие, нет... Не той крови Оно жаждало. Оно пыталось продраться к уязвимости, к живой душе внутри меня... цепануть по больному, и вот... достало... Вот результат - я ничего не понимаю, не могу найти себе места и не знаю, как с этим мириться дальше! Саша же... сегодня он получил, что хотел. Вот только, выдержит ли он то, что ждёт его в дальнейшем? Разве же сможет он дальше жить так, как жил прежде?.. - он искоса глянул на трудящегося над сочинением барчонка, - ...Разве теперь - узнав вкус безграничной, безоговорочной власти - сможет он кому-то позволить подавить свою личность?»       - Я закончил, герр, - внезапно подал голос Орлов и Гилберт, вздрогнув от неожиданности, поспешил подняться и забрать лист у лениво потягивающегося юноши. Он мог бы заставить Сашу самому подойти к нему с сочинением, но решил пока что этого не делать. В конце концов, он всегда был сторонником гарантий с запасом. Главное, чтобы это в конечном счёте не обернулось против него...       - Что ж, недурно, ваше благородие. Два вопроса из трёх... Это хороший результат. Но, мне кажется, вы могли бы и лучше.       - Я сегодня не настроен на учёбу, состояние не то, - нервно пожал плечами Александр.       - Отчего же? - Гилберт опустил лист, вопросительно взглянув на воспитанника, - Мне казалось, вы вполне оправились после...       - Принесли же её черти не вовремя! - в досаде стукнув кулаком по раскрытой книге, вдруг выругался Сашка, - Теперь раздёрганным цельный день ходить... Герр, а может запрём дверку и повторим, а? Всё какое-то завершение божеское будет.       - Nein! - отрезал Хофманн, возвращаясь за учительский стол, - Вам мало того, что нас едва не застали в самом что ни на есть компрометирующем виде?!       - Но ведь дверь была заперта, а значит, ничего не было, - плутовато растягивая слова, возразил Сашка, подходя к недовольному гувернёру, опираясь руками о стол и нависая над ним.       - Было, - не поддался Гилберт, - Вы не знаете, слышала она что-нибудь или нет. Это крайне опасно, поэтому я не хотел бы подвергать нас больше подобному риску - не сегодня.       - Правильно ли я понял тебя, Гилберт, что ты в очередной раз бросаешь меня? - яростно сузив глаза, прошипел Александр.       - Нет! - поспешил опровергнуть его горячечные выводы тот, - Я только пытаюсь призвать вас к благоразумию. Ваша родительница здесь, дом полон бодрствующей прислуги, самый разгар дня! А вами движет лишь праздный каприз. Не слишком ли высока цена?       - Ты снова испугался... - закатил глаза Сашка, отталкиваясь от стола.       - Нет, ваше благородие. Я лишь помню, какие последствия повлекло ваше легкомыслие в прошлом. Или вы уже забыли о Стефане? - Саша замер, так и не дойдя до места, после чего, помедлив, угрюмо и молча качнул головой, соглашаясь с его доводами и смиряясь. Хофманн едва заметно, с облегчением, вздохнул:       - Отлично, ваше благородие. Думаю, на этом мы можем закончить.

***

      Выйдя из учебного класса и проводив бессмысленным, застывшим взглядом нагруженного стопкой записей и учебников гувернёра, Саша неторопливо спустился по лестнице вниз. Нехитрые слова Гилберта отчего-то оглушили его, вогнав в ступор, а в груди, прежде беззаботной, появилась смурная тяжесть.       «И ведь прав он... тогда весь этот переполох поднялся именно из-за меня. Однажды...» - он не решился додумывать до конца из-за липкой, противной тревоги, завозившейся внутри при мысли, что... всё действительно может закончиться.       «В один прекрасный день Гилберт забудет запереть дверь, и тогда... - он зажмурился, гоня от себя ужасные сцены, - ...Это точно будет моя вина. В конце концов, именно я начал всё, и из раза в раз начинаю тоже я. Гилберт прав - моя беспечность приносит слишком много бед другим...» - тут его руки коснулось нечто холодное и мокрое. Сашка вздрогнул и с удивлением обнаружил тыкающуюся ему носом в ладонь Чару. Сам того не заметив, он пришёл на псарню.       - Привет тебе, дружище! Я слишком редко стал заходить, да? - на что та коротко заскулила и утешительно лизнула его в лицо. При взгляде на непосредственную собачью преданность невольная улыбка растянула губы и Саша присел на корточки, после чего обнял Чару, путаясь пальцами в густой белой шерсти:       - Я изменюсь, милый мой друг. Даю слово, - кому он шептал эти слова - себе ли, собаке или же Гилберту, Саша не задумывался. Только решимость - горькая, горячая и тяжёлая, осела на сердце и давила, давила, давила...       Вдруг, он услышал грохот со стороны конюшни и, призывно махнув Чаре, направился на шум.       Источником беспорядка оказался никто иной, как Стёпка. В попытках подковать Ромашку, он попятился - да и свалил задом стопку вёдер, рассыпав корм по всему полу, а те, что пустые были, раскатились вокруг, отражая от стенок тихую ругань незадачливого малого.       Степан значился у них задворным конюхом ещё с младых ногтей, да и сам пока ещё слыл нестарым парнем - два с половиной десятка стукнуло ему, не больше, однако на лицо был он груб и глуповат, с курносым мясистым носом и белёсыми бровями и волосами. Наталья Дмитриевна полагала его слегка блаженным, однако, работу свою по уходу за лошадьми он выполнял исправно и с большой любовью, посему его и оставили в этой должности. Нраву безобидного и робкого, он никогда особых проблем не причинял, только порою любил с другими мужиками выпить, да песни заунывные у костерка поголосить до ночи. Сашка всегда, сколько себя помнил, заставал его на конюшне: что-то мыча и бурча себе под нос, тот задавал коням корму, надраивал лошадиные спины до глянцевитого блеску, да выгребал стойла - без жалоб и каких-то излишних запросов. И эта его нетребовательность, повсеместная простота и добросовестность только пуще обострили муки совести дошедшего до крайности Александра. Он знал Стёпку с детства и всегда был с ним в добрых, хотя и неблизких отношениях.       - Стёпа... - заслышав голос, конюх, сгребавший зерно обратно в ведёрко, шарахнулся, метнув испуганный, а после виноватый взгляд в сторону оклика, после чего распрямился, зачем-то спрятав ведёрко за спину.       - Б-барин... я... энто... случайно... Я чичас... - поспешно забормотал он, тыкая мозолистым пальцем в корм, который Ромашка уже начала украдкой подъедать с земли.       - Ничего, Стёпа, я никому не скажу, - с улыбкой ответил Сашка, на что тот немного успокоился и продолжил уже размеренно собирать просыпанное. Саша же, подойдя, опустился на корточки рядом и точно также, по-крестьянски, горстями, принялся наполнять ведёрко.       - Бог с вами, барин! Не-негоже же вам вот так - руками! Я всё сберу, промою, как новенькие будут! - запротестовал было тот, испугавшись его инициативы, казалось, пуще недавнего появления.       - Да пустое, я сам хочу, - остановил его Сашка и тот, всё ещё укоризненно тряся головою, молча продолжил работу. Тишина давила Саше на уши, на нервы, но он продолжал сгребать зерно с земли, покуда его руки не стали чёрными от грязи.       - Прости меня, - наконец, смог вымолвить он. Конюх же, выпучив глаза, отчаянно замотал головой и, заикаясь, выпалил:       - Д-да что вы, б-барин! Я ж сам ви-иноват - нагыромоздил с-с вершком!       - Я не про то, Стёпа, - отмахнулся Сашка, - Я за матушкин гнев тогда. Не нужно было на тебя это дело скидывать.       - Пы-ростите, барин, я ны-не смог!.. - задрожав, вдруг пустился в оправдания конюх, - Её милость так ругались, ч-что...       - С этой минуты, - перебил невнятный поток Александр, - ты никогда ничего не знаешь о моих делах. Я к тебе не подходил и ничего тебе не говорил. Тебе ясно? - Стёпка, с бараньими глазами, прижав ермолку к груди, поспешно закивал, - Мне жаль, что тебе пришлось ответить за мой проступок, я не хотел, чтобы так случилось. Больше этого не повторится.       Тот же в ужасе замахал руками, вероятно решив, что барчук помешался либо заболел:       - Вашь благородье, да что вы, полноте! Ну отлупили и отлупили... сам виноват, сам... - и тут же, с места в карьер, принялся кланяться и, крестясь, бормотать: - Храни вас Бог, барин, ха-ароший вы человек, добрый... - Сашке от того стало совсем уж неловко и он, махнув рукой на глупого Стёпку, красный как рак, помыл руки в стоявшей у входа бочке с водой и вышел на залитую запоздалым солнцем улицу. Свежий, по-весеннему сладкий и тёплый, ветерок ударил в ноздри, на мгновение поселив в душе радостное блаженство. Как чудесно быть живым в конце апреля! Как прекрасна и упоительна природа в нежной своей, юной красе! Солнце пригревало уже совершенно по-летнему, в низинах всё ещё подсыхали остатки талых вод, но на поверхности было сухо и яркая трава покрывала пригорки; из-под фундамента дома пробивались первые одуванчики, сигналя канареечными головками о скором приближении привольного сезона.       Проходя мимо, Сашка не утерпел и, сорвав один, ткнулся носом в жёлтую макушку: втянув душистую, горьковатую пыльцу чихнул, после чего, усмехнувшись, заткнул цветок за ухо и направился через двор к поместью, однако, не дойдя, резко свернул на мощёную булыжником дорожку, что вела к беседке: из-за белой перегородки ротонды, увитой побегами шиповника, виднелась темноволосая голова.

***

      Разделавшись с уроками и снеся учебники с конспектами в комнату, Гилберт с чувством исполненного долга и томиком Руссо под мышкой решил выбраться на свежий воздух, к тому же, к трём пополудни наконец-то распогодилось и лишить себя шанса немного погреться на солнышке после затяжной зимы было бы просто невероятным расточительством.       Поразмыслив долю секунды, он устроился в ротонде, однако уже на второй странице его голову наводнили разного рода тревожные мысли относительно того, как им быть теперь с Сашей, и какое будущее ждёт их обоих. Сладостно благоухавший воздух и щебет апрельских пичужек никак не способствовали думам об эффективности возрождения наук и искусств для очищения нравов, но зато во всех подробностях возбуждали воспоминания об утренней любви в полутёмной комнате, о горькой серьёзности Саши, когда тот выходил из класса, и о том, как теперь следует поступить ему - Гилберту, дабы не совершить роковой ошибки.       «Хуже выбора не придумаешь, - угрюмо размышлял он, сжав в руках раскрытую книгу, но не видя ни строчки, - Либо расстаться, либо же поддаться своим желаниям... О, если бы я мог... жить с ним вдвоём, вдали от посторонних глаз и ушей... Тогда бы не пришлось насиловать себя, осторожничать и бояться разоблачения. Однако, реальность такова, что у каждого из нас есть свои неизбежные обязательства. Я - нанятый гувернёр, совершенный чужак в России, а он - мой подопечный, да к тому же единственный наследник высокого титула, а это значит, что конец у такой истории закономерный... - он на миг закрыл глаза, пытаясь избегнуть едкой, неприятной боли, что мгновенье назад возникла в сердце и расползлась в груди, подобно кровавому пятну, - Пока могу наслаждаться его любовью и близостью, я буду делать это, но после... как принять неизбежное? И готов ли я рисковать собственной жизнью и репутацией ради нескольких месяцев, быть может - лет заведомо обречённой любви? Как жаль, что я не могу заглянуть в будущее и увидеть, как всё случится в итоге, - в отчаянии, он закрыл лицо руками, - Кто бы мог подумать, что любовь способна породить такую боль! Отец Небесный, что же мне делать?..»       - Гилберт? Что с тобой? - внезапно раздалось над ним. Невольно дёрнувшись, он медленно разогнулся, тайком пытаясь унять сердце, заметавшееся то ли в испуге, то ли в мальчишески-глупом, жарком волненьи. Он чувствовал, как кровь прилила к щекам и от того смутился ещё сильнее. Лицо же Саши, плюхнувшегося рядом на скамью было пронизано такой красивой простотой и любопытством, что Хофманн повторно ощутил всю невероятную силу произошедших с ним изменений: он чувствовал себя сущим ребёнком - подростком, умирающим от робости рядом с предметом своих воздыханий. И, как бы ни пытался Гилберт воскресить свой привычный прагматизм и логику, внутри раздавалось лишь: «Господи, как ты красив...» - с последующим желанием приблизиться, вдохнуть, поцеловать этот розовый улыбчивый рот и умилительно-жёлтый от пыльцы кончик носа...       Чувствуя себя совершенно пьяным, отчаявшимся и счастливым одновременно, а потому уставшим бороться, он выдохнул:       - Ничего... ваше... Голова закружилась.       - Да? - Сашка хитро прищурился, но после, видимо решив пощадить несчастного наставника, вытянул ноги и, опершись на руки, беззаботно обронил:       - А я извинился перед Стёпой.       - Что? - Гилберт, не ожидавший такого перехода, заметно растерялся, - То есть...       - Да, - Сашка смущённо склонил голову, но после хмыкнул с насмешливой улыбкой: - Но, похоже, этот дурень ничего не понял. Да и не держал на меня обиды вовсе.       - Но?       - Но мне стало легче. Я только сегодня понял, насколько меня тяготила вина. Я пытался не думать об этом, но оно никуда не девалось. Сейчас же чувствую, будто камень с души свалился. И благостно мне так... легко... - он едва заметно, задумчиво улыбался, что-то размышляя про себя. А Гилберт глаз не мог оторвать от этой чистой, ребяческой прелести: родниково-ясного взора, пушистых русых ресниц, одуванчика за ухом, тонко благоухающего летом... Хорошо ему стало в этот момент - спокойно и тепло, будто в лучах июньского солнца.       - Гилберт... - стряхнув сонное блаженство, он вопросительно взглянул на Сашу. Тот, явно борясь с собой, промолвил:       - Я знаю... Наверное, знаю... как тебе тяжело приходится. Тебе больше нет нужды скрывать это. Я вёл себя безответственно и... беспечно. Больше не буду.       - Ваше благоро...       - Нет, дослушай, - остановил его Саша, - Я принял такое решение, потому что понял, что ты - важнее любого из моих желаний. Ты и есть моё самое заветное желание, и я... намерен сохранить тебя, чего бы мне это ни стоило... - если бы он знал, каково было Гилберту слышать всё это, он бы немедленно замолчал. И после повторил бы дважды.       Хофманну казалось, что он спит и никак не может проснуться: с одной стороны, эти слова оглушали его, одаряли крылатой, какой-то совершенно дурной, бесконечной радостью, порождённой взаимностью чувств, а с другой - он как никогда ясно понимал, что Саша, несмотря на всю свою решимость и благородные порывы, пока ещё не готов соответствовать этим признаниям. И не хотел принуждать его - такого честного и наивного, - к жертвам.       - Остановись, - Саша, удивлённый, замолчал и Гилберт - более неспособный удержаться от близости, склонился к его лицу и вобрал бархатистые губы в коротком, нежном поцелуе, крепко сжав в пальцах Сашину руку на скамье - податливую и горячую, с неистово бьющимся пульсом под кожей. Раньше бы он ни за что не позволил себе подобной неосмотрительности на улице, средь бела дня, но тот шквал чувств, что захлёстывал его теперь, требовал хотя бы этой малости, дабы остаться в состоянии хоть как-то соображать и говорить дальше: - Не нужно... Я не хочу, чтобы ты принуждал себя, я... сам пришёл тогда к тебе, потому что хотел этого. И не жалею о том, - Саша молчал, глядя в ответ и тяжело дыша в волнении взаимности. После он также сжал его руку, и Гилберт понял, что решение внутри него уже принято: он пойдёт до конца. Он поможет достичь Саше его целей и останется подле него столько, сколько будет нужно. Даже если цена за это счастье окажется несоразмерно высока.

***

      Предпасхальное утро выдалось погожим и солнечным. Природа, кажется, окончательно определилась с уходом зимы, и теперь повсюду раскрывались, развёртывались клейкие нежные листочки, лопались красно-бурые побеги вербы, выпуская на свет серовато-белые пушистые комочки; орешник и ольха в ближайшей роще уже развесили свои золотые серёжки и по округе летал лёгкий пыльцевой дух. То тут, то там на деревьях стали появляться новые гнёзда, а вдоль протоптанных дорожек подмигивала жёлтыми цветочными глазками мать-и-мачеха.       Даже для Гилберта в такой день усидеть в четырёх стенах было невозможно. Потому после завтрака они с Сашей собрались и с учебниками и тетрадями в руках отправились на поиски уютного места в ближайшей рощице, дабы провести занятие на свежем воздухе.       - Ты только глянь! Красота! - восклицал Сашка, указуя пальцем то на подёрнутые зеленоватой дымкой берёзки, то на толстое сборище проснувшихся шмелей, копошащихся в каждом цветке, что попадался им по дороге. Казалось, он впервые в жизни встречал весну и радовался ей, как дитя.       - Любите весну, ваше благородие? - улыбнулся Гилберт, наблюдая, как Орлов с наслаждением вдыхает влажный воздух и расплывается в блаженной улыбке.       - Конечно, а кто ж не любит? Нет большей сладости - жить! Слишком долгой была зима...       Они решили было найти полянку в роще, но по дороге Саша внезапно унюхал черёмуху и настойчиво потянул Гилберта в сторону реки, где вскорости обнаружилось колоссальное дерево с усыпанной белым цветом, точно снегом, кроной. Свисая и отражаясь в воде, ветви благоухали так отчаянно, что Хофманн ощутил, как кружится голова, но это чувство ему даже понравилось. Да и само место вызвало в нём странное волнение, как будто смутное воспоминанье...       Недолго думая, они устроились под деревом, у воды, однако, надолго учение не затянулось: Саша, помусолив с полчаса учебник по праву, насупился и бросил его, заявив что больше не может терпеть эту чушь.       - Я знаю, герр, я просто чувствую, что зря трачу на это свои силы и время! - восклицал он, в досаде бросая в реку подвернувшиеся под руку камешки, - Эта непонятная необходимость впихивать в свою голову уйму ненужной информации просто убивает! Такие знания совершенно бесполезны!       - Почему вы так решили, ваше благородие? - раздражённо вздыхая, спрашивал его Гилберт, - Разве это не согласуется с вашей целью?       - Согласуется, - кивнул Сашка, - Но это никак не меняет мою жизнь и меня к лучшему. Напротив - я словно трачу свои силы, которые мог бы применить на выработку куда более действенных умений. Сейчас же попросту не знаю, куда я зашёл со всеми этими теоремами, и как они могут мне помочь преодолеть мои трудности.       - Какие это могли бы быть навыки, ваше благородие? - с невольным интересом спросил Гилберт. Орлов задумался, ложась на спину и подкладывая руки под голову.       - Ну, например, теорема никак не сможет научить меня верности себе и воле к победе. Или же тому, как правильно распределить свои запасы, силы и способности, чтобы выжить и помочь выжить другим. Знание юриспруденции никак не поддержит моё телесное здоровье и не разовьёт моих сил. На войне всем будет плевать, какие законы нарушены, потому что там есть лишь один закон - кто сильнее, тот и выиграл. А коли нет жизни, так зачем вообще нужно всё остальное?.. - в кроне черёмухи пели и пересвистывались соловьи, жужжали насекомые. Тихонько вздыхала река. На противоположном берегу озорно кричали местные ребятишки с удочками, распугивая друг у друга леща.       Гилберт же молчал, глядя на то, как, проплывая в синем небе, отражаются облака в таких же акварельно-весенних глазах Саши. В какой-то момент ему захотелось, чтобы этот мальчик никогда не узнал войны, к которой так настойчиво стремился. Просто потому что апрель, птичий щебет и желтая пыльца черёмухи на русых ресницах обещали, что всё будет хорошо вернее, чем сабли и пороховая горечь. Хотелось навсегда оставить его здесь - в объятиях девы-весны, но Хофманн понимал, что это желание обманчиво и неправильно, продиктовано страхом потери. Единственно верная жизнь заключалась в развитии в соответствии со своей природой. Природа Саши же не состояла только из простых радостей, знакомых лишь детям, да блаженным. Потому Хофманн решил, что должен верить ему.       - Ежели так, ваше благородие... - усмехнулся он, откладывая учебник и снимая очки, - ...то чем тогда вы намерены сегодня заняться?       - Можно сходить в деревню, - подумав, ответил Орлов, - Там наверняка дел к Пасхе полно - найду себе применение.       - Применение?! Но ведь вы не крестьянин! - удивлённо возразил Гилберт, на что Сашка хохотнул, сощурившись от пробившегося меж ветвей солнца:       - И что ж с того? Зато у них всё веселее досуг, нежели в дворянском кругу. Ты когда-нибудь катался на пасхальных качелях? - Гилберт, с интересом слушавший Сашу, отрицательно покачал головой, на что Орлов изумлённо ахнул, а после воодушевлённо вскочил и выпалил:       - Тогда ты, считай, и не жил! Идём! - после чего припустил вверх по холму, а Хофманн, не успев возразить, со вздохом поднялся и, собрав позабытые барином учебники, направился следом.       Малые Горки располагались в трёх километрах от имения Орловых и полностью отвечали своему названию: холмистая местность с широкими пастбищами и то тут, то там рассыпанными по возвышенностям рощицами. Крестьянские дворы громоздились рядками вдоль пастбищ, и, судя по оживлённой суете, которую отметил Гилберт, подготовка к главному празднику шла полным ходом: повсюду слышался стук молотков, шорох мётел и аромат выпечки из раскрытых окон.       Саша призывно махнул рукой и, спешившись, зашагал к суетившимся на опушке березовой рощи парням, которые пилили, стругали брёвна и копали ямы для будущих качельных столбов. Двое юношей, завидев Александра, приветливо замахали ему руками, как старому знакомому, от чего Гилберт почувствовал себя слегка неуютно. Как отличалось отношение Саши к простому люду в сравнении с его родичами! И Гилберт пока что не мог определиться, нравится ему это обстоятельство или же настораживает.       - Вашь благородье, вы тут! Уж думали, запамятовали вы о нас в царских-то хоромах! - ехидно поддел его один из парней - рыжий худощавый юнец, за что Сашка цыкнул на него беззлобно и, скрестив руки на груди, спросил:       - А ты, Федька, слыхал, всё по роще батюшкиной с ружьишком шаришься? А ну как егеря поймают, не боишься?       - Да ну, вздор какой! - мгновенно спав с лица, поперхнулся Федька, - Это кто ж ересь такую болтает?! - зашибу гада! - Сашка ничего не ответил, только хитро ухмыльнулся, а один из старших в компании - темноволосый и быкообразный детина, неодобрительно покосившись на товарища, прогудел:       - Ох, Федорка, нарвёшься! Мало тебя уже секли?       - Да не шастал я там, не шастал! Выдумывает он всё! - завозился беспокойно тот, на что остальные засмеялись так, что стало понятно - никто рыжему прохвосту давно уже не верит.       - Ладно, бог с тобою, - вздохнул детина, после чего глянул на Сашу, - А вы зачем, барин, пожаловали? Не за Федькой же.       - А я, Боря, показывал герру Хофманну владения и решил заехать, может помочь чем надо, - небрежно обронил Сашка, - Гляжу, качели в этом году будут?       - Конечно будут, как же не быть... - пожал плечами тот, - Приходите завтра, гуляния начнём с полудня, коли живы останемся после Всенощной, - и улыбнулся - добродушно, но всё также флегматично, после чего с вялым любопытством взглянул на застывшего у Саши за спиной иностранца, - А ваш герр тоже придёт?       - Герр Хофманн - австриец, но прекрасно понимает по-русски, - сквозь зубы процедил Александр и Борис, спохватившись, что болтнул лишнего, поспешно кивнул Хофманну, на что тот ответил едва заметным наклоном головы. Остальные промолчали - настороженно, исподтишка разглядывая незнакомца.       - Барин, вы ж ведь помочь хотели? - вдруг подал голос с заднего ряда какой-то белобрысый сорванец примерно Сашиного возраста, - Можете пособить и вот тут на палку навалиться? - на что Орлов кивнул и поспешно подошёл к парню, но даже их двоих не хватило, чтоб выворотить кусок древесины из распила. На что дюжий Боря всё ворчал:       - «Да что ж вы, черти, творите? Подпили её нормально, да и дело с концом!»       - «Так сам и подпили, раз знаешь как!» - огрызался в ответ Милка, что на деле звался Милославом. Но ни одна пила не пролезала, и в итоге Саша, позвав Гилберта, таки умудрился выворотить кусок из чурки.       - «Вы, гении, ещё и дубяные взяли! - смеялся он после, - Вдвоём бы до ночи корячились!»       Время за работой летело незаметно: уже к шести громадные трёхметровые качели встали в предназначенные им углубления и на это событие тут же набежали девки, столпились и, переговариваясь с мастерами, всё охали да ахали про завтрашний день. Двое девушек в льняных сарафанах притащили большую корзину, наполненную всевозможными лентами и бумажными цветами. Двое парней из мастеровых тут же полезли обратно на качели, держа в зубах концы цветочных гирлянд, а Саша с Гилбертом, утерев пот со лба, отошли к деревьям и устало присели на траву, умиротворённо следя за действом.       - Ну что, герр - веселее это, чем ваши науки? - усмехнулся Орлов, на что Гилберт, осторожно трогая щиплющую мозоль на пальце, улыбнулся:       - Не поспоришь. Но, всё же, сравнивать между собой ремесло и умственную деятельность нельзя.       - Это почему же?       - Потому что каждая их них хороша по-своему. Другой вопрос, чего хочется именно вам.       - Ну, уж вы-то точно знаете, чего я хочу, верно? - лукаво протянул тот и Хофманн - то ли от усталости, то ли от застенчивости - досадливо вздохнув, поднялся и направился к пасущимся под ветвями лошадям.       - Идёмте, ваше благородие, пора возвращаться.

***

      Этим же вечером, после ужина, всё семейство Орловых собралось на ночную службу в ближайший храм.       - А вы, Гилберт, посещаете церковь? - поинтересовался Григорий Илларионович, на что Хофманн улыбнулся и отложил нож и вилку:       - Да, ваше сиятельство.       - Тогда, стало быть, едем вчетвером. Вы христианин, не так ли?       - Католик, ваше сиятельство.       - Значит, можете присутствовать. К сожалению, иных церквей в округе нет, посему выбор за вами - ехать или же нет.       - Если позволите, я бы хотел поехать. Полагаю, молиться дозволено в любом христианском храме.       - Разумеется, - на что Гилберт лишь молча кивнул.       Спустя два часа у входа в поместье развернулась весёлая суета: Наталья Дмитриевна в новом платье лазурного цвета с белой кружевной пелериной и шляпке-боннет, чрезвычайно украшавших её особу, поторапливала мужа и сына, вышедших из своих покоев также во всём с иголочки.       - Ну же, скорее! Опаздывать нельзя! Платовы обещали дождаться у церкови, но ведь надо же и честь знать! Кулич, Гриша, кулич взяли?!       - Натали, успокойтесь и полезайте в экипаж - кулич у Саши.       - Ах ты Господи!..       Гилберт, наблюдая за скрывающимися в повозке полами платья, поймал на себе весёлый взгляд. Саша - аккуратно причёсанный и непривычно лощёный, бесцеремонно оглядел его с ног до головы и спросил:       - А вы, герр, что ж не нарядились в новое?       - У католиков нет такого обычая, ваше благородие.       - А какой есть?       - В этот день - освящение пищи и вербы, - на что тот скучающе хмыкнул и полез следом за отцом в экипаж. Усмехнувшись, Хофманн проследовал за ним.       Пасхальная ночь выдалась светлой и тихой. Только горели огоньки храмовых окон, куда стекался народ со всей округи, да Благовест оглашал ропшинские окрестности чистым, раскатистым звоном.       Когда их экипаж подъехал к церкви, таинство уже почти началось и Орловы, поспешно расцеловавшись с Платовыми, вплыли в храм, где в скромном, но изысканно расписанном фресками зале пред амвоном уже столпилось множество людей. Гилберт, успевший за время нахождения в поместье отвыкнуть от такого столпотворения, поёжился, однако близость Саши, тихо переговаривающегося с одетым в кавалерийский мундир Михаилом внушала ему спокойствие, смешанное с неким волнительным трепетом; не удержавшись, он исподтишка, с интересом позволил себе рассмотреть Платова: серый, со шнурованными серебристыми петлями доломан и ментик, молодцевато наброшенный на одно плечо, узкие брюки того же цвета, самоуверенная улыбка на гладко выбритом, с пробивающимися над губой усиками лице. Истинный гусар.       Усмехнувшись, Гилберт отвёл взгляд. Он без труда смог бы представить на его месте Сашу, от чего в очередной раз убедился в правильности стремлений юного барина. Цветение, сила и возможности - вот что нужно этому мальчику. Тишь и безвестность погубят его.       Царские врата за амвоном отверзлись и священники - в праздничных белых одеяниях - вышли к собравшимся прихожанам. Хор подхватил их протяжное пение. Началась Полунощница.       - «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех!..»       «Господи, - слушая хор, он закрыл глаза, - прошу... дай мне разум и душевный покой... дабы понять свои чувства, усмирить их и избежать ошибок. Подскажи, что делать и направь по верному пути...», - после этого всё время до Заутрени он незаметно молился, не глядя ни на кого и ни на что. Но, говоря с Богом, слушая пение с клироса, чувствуя ароматы ладана и мирры, и расплавленного воска, он ощутил наконец, как на его сердце теплом снисходит густое, топкое спокойствие и проясняются мысли.       Золото пламён, звон кадила, переливы вышивки на ризах священников, монотонные речитативы... Казалось, прошла целая вечность с момента, как они вошли в храм. Смутные фигуры прихожан в умбровом полумраке. Графиня, Михаил и князь Платов, застывшие в безмолвной молитве: она - сцепив пальцы у напряжённо сжатого рта, они - заложив за спину руки и незряче склонив головы вниз. Саша, сложивший ладони и шепчущий в них что-то сокровенное - по-детски доверчиво, по-взрослому серьёзно. В этот момент, глядя на него, на запутавшийся в длинных ресницах огненный свет, на милый профиль - скульптурно-мужественный и нежно-уязвимый, Гилберт как никогда остро ощутил, что всё, испытываемое им к Саше - то невыразимое ни слёзно, ни словесно; то скорбное и радостное, сладострастное и святое - всё это было правильным. Каждое его движение, каждый вздох - взрывающийся солнечным смехом, вулканической ли яростью или же теплом умиротворения - отзывались в Гилберте тихой, безусловной радостью: «Ты со мною».       И если это не любовь, то тогда что же?..       Не молились лишь Григорий Илларионович, неподвижно застывший с заложенными за спину руками, да Анна Дмитриевна, прижавшая веер к затянутой в чёрный шёлк груди и стиснувшая его обеими руками так крепко, что Гилберт готов был поклясться - хрупкий перламутр треснул бы, надави она чуть сильнее. Глядя друг на друга, они молчали. Только влажно и тревожно сияли в церковном полумраке тёмные очи княгини. Гилберт поспешил отвести глаза от охватившего его жуткого чувства, что узнал нечто такое, чего знать не полагалось. Он начинал понимать...       - Гилберт, - он вздрогнул, ощутив лёгкое прикосновение горячих пальцев к своим. Саша протянул ему тонкую свечу и он, улыбнувшись в ответ, зажёг от его огня свой. Сейчас ему как никогда хотелось остаться наедине с этим чистым, ласковым взглядом, огладить и разрушить эту нарочито-благовоспитанную причёску, вернув Саше его трогательные, непослушные вихры, уйти подальше от скопища незнакомцев, быть может, туда - на берег реки, где нет ничего, кроме плеска волн и шелеста деревьев. Заключить его в объятия и не отпускать так долго, как только это возможно...       К моменту завершения литургии все присутствующие уже валились с ног от усталости и стихир: «Друг друга обнимем, братие! И ненавидящим нас простим вся воскресением», уже воспринимался всеми как долгожданное избавление. Поворачиваясь друг к другу, все христосовались, и Гилберт, у которого от густой ладанной духоты шла кругом голова и болели ноги после многочасового стояния, на Сашино «Христос воскресе» только выдохнул что-то невнятное и вместо щеки поцеловал его возле подбородка, едва не промахнувшись. Александр испуганно вздохнул и, быстро стрельнув глазами по сторонам - не видел ли кто? - поспешно отвернулся, запылав ушами.       В узкие окна храма постепенно стали пробиваться первые утренние лучи.       На выходе из церкви матушки в чёрных одеждах раздавали выходящим пучки освящённой вербы и Гилберт, идущий подле Саши, взял себе один. Пропустив меж пальцев бархатистые катышки, он улыбнулся и сказал:       - А знаете, я вспомнил ещё одну нашу пасхальную традицию.       - Да? И какую же? - отозвался тот, отчаянно зевая. На что Гилберт ухмыльнулся и, к вящему изумлению Орлова, хлестнул его по спине прутьями. Клацнув челюстью, Саша издал возмущённый возглас и завопил шёпотом:       - За что?!       - Не засыпайте, ваше благородие, дотяните хотя бы до экипажа, - на что Саша ехидно хмыкнул:       - Ба! Вот уж точно пасхальное чудо! Я не узнаю вас, герр Хофманн - вы ведёте себя неподобающе!       - Да... - пропустив Александра вперёд, пробормотал Гилберт, стараясь подавить глупую улыбку, супротив его воли норовившую расползтись по лицу, - Я тоже...

***

      Этим же вечером, к семи, после вкуснейшего пасхального завтрака и поздравлений в кругу семьи; после похода в уже знакомые Гилберту Малые Горки на качели и праздничные гуляния, семья Орловых в полном составе деловито собиралась на званый ужин.       - О, Господь... этот день был слишком прекрасен, чтобы закончиться хорошо! - недовольно простонал Сашка в подушку, когда Гилберт пришёл его будить ко времени.       - Полноте, ваше благородие, - усмехнулся Гилберт, безжалостно сдёргивая с барчонка одеяло, - Вы знали, что так всё будет.       Шёл уже пятый час и в поместье стояла весёлая суета: Наталья Дмитриевна лютовала, гоняя горничных гладить то одно, то другое платье, чинить расползшийся по шву рукав, а то ещё бог весть зачем. Григорий Илларионович же, облачившись по торжественному случаю в парадный мундир, тихо отсиживался в кабинете, по-видимому не желая лишний раз попадаться взбудораженной жене на глаза.       - Ну почему... почему нельзя обойтись на этом ужине без меня? - мычал Александр, пока Гилберт доставал из шкафа заготовленный Емельяном заблаговременно комплект из тёмно-синего фрака, коричневого жилета и молочно-светлых брюк.       - Как я понял со слов графини, это не просто пасхальный ужин, но ещё и день рождения Ольги Павловны, - на что Сашка лишь недовольно засопел в подушку. Гилберт, не удержавшись от улыбки, сел подле него на кровать и, стоило барчонку высунуть сонный нос из батистовых складок, поцеловал в розовеющий кончик, а после в затылок, где курчавились бледным льном русые прядки у шеи.       - Считайте это платой за полученное удовольствие, mon cher, - прошептал он ему на ухо, на что Саша вздохнул и, перевернувшись на спину, притянул его к себе в медленном, тягучем поцелуе. Как не хотелось расставаться именно теперь, после пережитых давеча мгновений веселья и близости! Раствориться бы в этой нежности за бледной занавесью кисейного полога, любя друг друга со всей силой весеннего пыла!       - Ты был таким красивым сегодня... - шепнул Гилберт после того как поцелуй распался, - ...что я ненавидел всех девушек, посмевших взять тебя за руку.       - А я жалею, что не мог на качелях назвать твоего имени. Мне этого теперь никогда не простят, - они рассмеялись и некоторое время молчали, оглаживая взглядами лики друг друга, после чего Гилберт достал что-то из кармана и взял за запястье расслабленно лежавшую на одеяле мальчишескую руку.       - Это что, оно?! - охнул Сашка, вскидывая ладонь на уровень глаз и удивлённо разглядывая простенькое, вырезанное из березы колечко, - Так вот что было в том свёртке!       - Как и думал - впору... Пусть это будет моим пасхальным подарком вам, ваше благородие, - Гилберт улыбнулся, разряжая возникшее напряжение и уходя тем самым от невольно напрашивающегося вопроса, после чего отстранился и вновь взялся за барский костюм, - А сейчас вставайте-ка, у нас не так много времени на сборы...       Всю дорогу до княжеской усадьбы Саша без остановки проигрывал в голове воспоминания об этих простых, но пробирающих сердце минутах, крутя кольцо на пальце и умирая от невыносимой смеси досады и счастья: что сейчас в его жизни есть тот, кто заставляет его сердце петь гимны радости; и что на данный момент он не может очутиться рядом с Гилбертом, дабы выразить ему всю силу своей любви. После того краткого диалога у них больше не было времени на разговоры: собравшись впопыхах, непрестанно понукаемый лакеем, которого, в свою очередь, подгоняла графиня, он бегом нырнул в экипаж и уже там под неодобрительными взглядами maman et papa тщательно причесался.       - Ох, ну и вихры... весь в отца, - с досадой ворчала графиня, - Ещё справа забери немного... вот так. Сашенька, где ты взял эту крестьянскую безделушку? - она совершенно не подходит к твоему туалету. Сними и спрячь! А то ещё решат, что у нас нет средств к существованию.       - Я его выиграл, - коротко ответил Саша, всем своим видом показывая, что просьбу матери не выполнит.       - Это не значит, что можно позорить других! - вспыхнула графиня, - И не оговаривайся с матерью!       - Я бы лучше дома остался... - начал было Саша, но тут Григорий Илларионович пресёк его фразу бескомпромиссным:       - Ещё одно слово и ни в какую школу ты не едешь. Сними кольцо и не спорь! - на что Саша, одарив родителей уничтожающим взглядом, выполнил указание, спрятав подарок в карман, после чего отвернулся к окну, так ни разу за время поездки и не глянув в их сторону.       Усадьба Голицыных, за полмесяца успевшая облачиться в нежную садовую зелень, теперь выглядела особенно уютной и роскошной: свежевыбеленные известью колонны и фронтоны на фасаде обнимали песочные стены, что в апрельских прохладных сумерках шелестящего сада казались непривычно компактными, нежели посреди холодной пустоши зимой. Залитая золотым светом фонарей, подъездная аллея уже оказалась запружена экипажами гостей: были тут и Платовы, и местный купец Майоров, находящийся на загадочном счету у князя, и приехавшие в загородные резиденции на Пасху столичные подруги княгини вместе с мужьями и дочерьми, которых Наталья Дмитриевна недолюбливала за их снобизм в отношении провинциального дворянства.       Когда их экипаж остановился у мраморной лестницы, один из лакеев Голицыных спешно подскочил и открыл дверцу, выпуская господ.       Княгиня встретила их с особенно радостной по случаю именин дочери улыбкой. Её вытянутое скуластое лицо с небольшими тёмными глазами так и лучилось самодовольством и энтузиазмом. Многие воодушевлённо превозносили «утончённую» внешность княгини - l'indicateur le plus sûr de la noble naissance . Саша же находил её попросту лошадиной. Сияя улыбкой и бриллиантовым колье на длинной шее, она успевала побеседовать обо всём и ни о чём с каждым, кто оказывался поблизости - видно было, что роль хозяйки и главной движущей силы празднества доставляет ей истое удовольствие.       - Натали! Граф! Как я рада! Ах, Александр Григорьевич, и вы сегодня здесь? Это чудесное обстоятельство - в прошлый раз вы так поспешно нас покинули, что мы забеспокоились, кабы не случилось чего! Всё в порядке?       - Да, Софья Андреевна, благодарю за беспокойство, - с лёгким поклоном ответил Александр, - Небольшое недомогание, сезонное.       - Как печально - вы так молоды, мой друг, но болезни не обошли вас стороной! - зацокала языком Голицына, оправляя голубой шёлковый подол, - Прошу, проходите - Оленька будет счастлива вас видеть! Но, вынуждена предупредить... - княгиня многозначительно воздела затянутый в шёлковую перчатку палец, - ...она сегодня в центре внимания - просто нарасхват! Придётся посостязаться! - и, рассмеявшись хорошо отрепетированным серебристым смехом, поплыла с графиней под ручку к центру комнаты, где в окружении гостей стояла разрумянившаяся от счастья смущённая Оленька и принимала поздравления и подарки.       Вздохнув, Саша вместе с отцом направился следом и добросовестно отстоял с торжественным выражением лица всё то время, что родители поздравляли княжну. Наталья Дмитриевна преподнесла Оленьке подвеску из золота и горного хрусталя, севшую на тонкой девичьей шейке изысканно и трогательно одновременно.       - Ах, моя дорогая, ты стала такой красавицей, - утерев кружевным платочком слезу умиления, вздохнула княгиня, - А ведь я помню тебя совсем крошкой!       - Маменька, полно, - смутилась Ольга, покраснев уже до корней волос и отводя глаза, на что Софья Андреевна замахала рукою, суша слёзы:       - Всё-всё, прекращаю! Но, как же летят годы, боже!.. - Оленька и впрямь изменилась с рождественского бала: пополнела и посвежела. Бледное прежде лицо налилось здоровым румянцем и в обрамлении тёмно-русых кудрей выглядело особенно миловидно. Лёгкое платье цвета слоновой кости подчёркивало ладную фигуру и тонкий девический стан. Только доставшиеся от матери карие глаза смотрели печально и как-то отстранённо, воспряв, однако, при виде Александра.       - Ольга Павловна, с праздником, - Саша, улыбаясь, поднёс ей букетик черёмухи, на что та просияла и, нырнув носом в цветы, глянула на него с таким обожанием и благодарностью, что ему мгновенно стало не по себе. Чувство вины отчего-то посетило его и, сковав язык, заставило ощутить себя полным дураком. Так, не вымолвив больше ни слова, он откланялся и поспешно отошёл глотнуть шампанского, пока его остекленевший взгляд не истолковали превратно.       Спустя пару минут рядом нарисовался Михаил и, подтолкнув Сашу локтем, прошептал, то и дело стреляя глазами в центр гостиной:       - А княжна-то расцвела - вот уж, право, сюрприз! Ишь, как обрадовалась, когда ты появился. Мне она так не улыбается.       - Я был бы счастлив уступить тебе эту привилегию, - зевнув, отозвался тот, поворачиваясь лицом к собравшимся в ожидании торжественной трапезы, - Действуй, Мишель.       - Что-то не нравится мне твой настрой, братец, - обеспокоенно хмыкнул тот, - В тебя влюблена такая красотка - знатная партия со всех сторон, а ты морщишься!       - Она-то - да, вот только я не влюблён, - пожал плечами Сашка, с каждой минутой раздражаясь от этого разговора всё больше.       - Хочешь сказать, всё ещё милуешься с герром? - хмыкнул тот, на что Александр метнул на него предостерегающий взгляд:       - Что за тон, Миша? - Михаил перестал развязно улыбаться, сделался серьёзным и примирительно развёл руками:       - Ну-ну... не заводись. Просто... ты же понимаешь...       - Не понимаю.       - Ты до́лжен понять, Саша, - он чуть развернулся к нему и, склонившись вперёд, снизил тон до шёпота, но молвил теперь с нажимом: - ...что это не может продолжаться вечно. Вы оба мужчины, это вздор, свойственный юности, но не более... Есть ещё правила, которые ты обойти не сможешь. Сыновний долг, в конце-то концов!       - И ты́ заразился этим безумием? - Александр раздражённо поставил бокал на стол и повернулся к Платову, - Я не хочу жениться лишь потому что кому-то так надо, Миша. Это моя жизнь и мой выбор.       - Так-то оно так... - Михаил нетерпеливо облизал губы, раздумывая, - ...но все хотят тебе добра. Всем нужны связи, чтобы выжить, а крепче и надёжнее родственных...       - Крепче - согласен, но вот насчёт надёжности могу поспорить, - горько усмехнулся Александр, думая о том, что будь эти связи чуть более хрупкими, он бы уже окончил школу и уехал на Кавказ, - Я ценю твою заботу, но я люблю, и кроме него мне никто не нужен.       - Да нет у тебя с ним никакого будущего, как ты не поймёшь?! - в раздражении всплеснул руками Платов, округлив глаза, - Жить с мужчиной - это абсурд! О вас всю дорогу будут судачить, вам придётся прятаться или быть всеобщим посмешищем! Тебя не пустят ни в один мало-мальски приличный дом, зная что ты педераст!       - Мне другое неясно... - Саша, одеревенев, смотрел куда-то в пёструю мешанину гостей, но ничего не видел. Его снедало изнутри странное, ледяное напряжение, - ...почему ты говоришь мне это тепе́рь? В день, когда я рассказал тебе, ты веселился и поощрял меня к действию, а сейчас смотришь как на юродивого. Что-то не сходится.       - Я думал, у тебя это блажь, просто сиюминутная прихоть! - признался тот, - Оно и немудрено: ты живёшь в глуши со стариками да бабами, и тут появляется новое лицо - молодой, неглупый, да к тому же иностранец. Ты до того дня и не видал, поди, немца иль француза! Такая диковинка и меня бы привлекла, будь я на твоём месте, но...       - Но ты не на моём месте! - с нажимом, негромко ответил Саша, теряя терпение, - И тебе неизвестно, что значит быть на моём месте, посему я не намерен продолжать! Не ожидал я, что ты вот так со мною... Видно, теперь я совсем один остался, - и, движимый обидой, яростью и разочарованием, вышел на улицу.       В разросшемся саду Голицыных пахло ландышами и просыпающимся абрикосовым цветом. Тихо шумела листва, а в бархатном синем небе перемигивались первые звёздочки, заставляя Сашу ещё сильнее хотеть домой, подальше от ненавистных бесед, искусственного смеха княгини, щенячьей преданности Оленьки и друзей, которые больше не были на его стороне. В груди растекалась мертвящая боль и думать не получалось. Поэтому он просто стоял, привалившись к колонне и тупо наблюдал, как над горящим фонарём вьётся стайка мотыльков. Сейчас он как никогда ощущал пустоту своей нынешней жизни.       «А ведь в детстве я любил бывать здесь, - с грустью, вдруг подумалось ему, - И Оленька была мила мне: мы играли в прятки и жмурки, ловили жуков, рисовали акварели... Отчего же теперь всё стало так тяжко, так горько и постыло?..» - где-то поблизости в кустах орешника затрещал сверчок и Саша, чувствуя, как его буквально выворачивает от отвращения к себе, своей судьбе и окружающим, решил было вновь сбежать, дабы не рисковать сорваться и не наговорить кому-нибудь резкостей, но после подумал, что Оленька наверняка расстроится, если он снова уйдёт - на этот раз посреди её праздника, да и родители будут в ярости, и решил перетерпеть этот вечер во чтобы то ни стало.       Сунув руку в карман, он достал кольцо и, повертев скромный деревянный ободок в пальцах, надел, чувствуя тепло и едва уловимый, тонкий берёзовый аромат.       - «...Я ненавидел всех девушек, посмевших взять тебя за руку...» - слабо улыбнувшись, он прижался губами к резной поверхности, мечтая о том, как завтра с утра увидит Гилберта и... возможно, спросит...       «Это и впрямь лишь пасхальный подарок или же нечто большее?» - в который уже раз за вечер мелькнуло в голове. Как ни наблюдал Саша за предметом своей страсти, ему по прежнему до конца не верилось в то, что он любим. Непроницаемое лицо гувернёра и столь же нечитаемая вежливая улыбка с долей иронии ни о чём не говорили. Лишь в последнее время он стал замечать странную рассеянность Хофманна, некоторую нелогичность его поступков, какой-то особый, несвойственный ему пыл в моменты близости. То, как Гилберт смотрел на него сегодня, заставило его сердце наполниться счастьем и поверить в то, что всё возможно, однако... мгновение то ли отчаяния, то ли сиюминутной слабости, что ему довелось случайно увидеть в беседке... Что это было - любовь или же тщательно скрываемая усталость?..       - «Я сам пришёл к тебе, потому что хотел этого. И не жалею о том...»       «Надеюсь, ты не врёшь, Гилберт...» - угрюмо подумал Саша, возвращаясь в дом. Его снедал подспудный стыд за тот шантаж, которым он добивался из раза в раз любви Хофманна, и который лишь с некоторых пор не был нужен ему, дабы получить желаемое, но... что если Миша прав, и всё это было ложью с самого начала?..       «Он не хотел меня, я заставил его, угрожал, что расскажу отцу... Что если это не любовь, а лишь... приспособленчество? - он прошёл через заполоненную людьми гостиную и сел в кресло возле камина, - Хоть он и говорил, что это было его желание, могу ли я верить ему? Вдруг он говорит это, чтобы я не создавал больше проблем? Но, возможно ли привыкнуть спать с тем, кто не мил тебе?» - эти мысли убивали его, разрывали на части, оставляя в душе едкий, гадливый след. Он попытался заглушить их, но тщетно. На его спасение, безучастная и явно безрадостная персона Саши среди гостей, озабоченных тем, чтобы быть в курсе всего, привлекла внимание сидевших поблизости дам - подруг княгини Голицыной с дочерьми, и те не замедлили занять перспективного жениха беседой:       - Александр Григорьевич, как вы печальны! Вам не по душе светские мероприятия? - томно обмахиваясь страусиным веером, промурлыкала пожилая матрона, ненавязчиво трогая сидящую подле неё дочь за руку и та поспешила поддакнуть:       - Да, Александр Григорьевич, вас нечасто можно увидеть на званых вечерах!       - Всё в порядке, madame, просто у меня был насыщенный день, - поспешил натянуть на лицо «парадную» улыбку Орлов, - Пасха, сами понимаете... А вы были на Всенощной?..       - О, ну разумеется! - оживились дамы, - Есть во всём этом некое таинство - волшебство, если хотите... Но служба утомляет, вы правы... Благо, мы успели отдохнуть после утренней трапезы. К нам ещё захаживал Фёдор Ильич - приехал прямиком из Петербурга. Так там, в Казанском соборе, сам император...       Наконец, спустя пару часов выслушивания бессмысленной, пустой болтовни, его голова отяжелела настолько, что в ней более не осталось печальных дум и на душе стало чуть легче. Лишь подспудная тревога донимала его - маяча где-то на фоне тёмным грозовым облаком.       - Саша! Вот ты где? - откуда-то вынырнула Наталья Дмитриевна и, прикрывая губы веером, едва слышно прошипела: - Почему ты здесь?! Что за польза тебе болтать с этими старухами?!       - А с кем же, маменька? - бездумно отозвался он, едва удерживаясь от того, чтобы зевнуть. Голову словно набили мокрой горячей ватой и спорить сил не осталось совершенно.       - Вся молодёжь давно уже в саду, играет в жмурки! Иди к ним!       «Что за нелепость...» - угрюмо подумал Александр, а вслух сказал:       - Хорошо, маменька.       - Вот, и это с собой возьми, - Наталья Дмитриевна достала из расшитой бисером сумочки маленькую резную шкатулку размером с ладонь и сунула сыну: - Подари это Оленьке, от себя. Не думаешь же ты, что княжна удовлетворится букетиком с куста?       - Хорошо, - снова, будто чурка, отозвался Саша и, развернувшись, вышел в сад. Апрельская ночь поила все чувства душистой прохладой, а в глубине сада слышался смех и разговоры. На них-то он и пошёл, чувствуя сквозь тупую усталость теперь ещё и смутное раздражение.       Михаил, Оленька, её гувернантка Сибил и три московские княжны играли в прятки. То тут, то там шуршали кусты, слышался едва сдерживаемый смех и стук каблучков по каменным дорожкам.       Завидев Александра, Миша ухмыльнулся и, приложив палец к губам, прокрался к секунду назад колыхнувшемуся кусту сирени, после чего протянул руку и рывком отодвинул ветви. Послышался испуганный возглас и раскрасневшаяся гостья - Катерина, вышла под свет фонаря, в беззлобной досаде воскликнув:       - Так нечестно, Мишель, вы всё время выигрываете! Могли бы хоть вид сделать, что не заметили!       - Мог бы, mademoiselle, да ведь разве же был бы тогда какой-то интерес от нашей игры? К тому же, вы всё время прячетесь рядом. Соответственно, вас я нахожу первой.       - Ах, вот как? Ну, теперь держитесь! - Катерина с вызовом упёрла руки в бока, - В следующий раз вы будете искать меня до утра!       - Жажду, Екатерина Филипповна, ce sera un vrai plaisir pour moi , - то ли ласково, то ли язвительно улыбнулся Михаил, после чего повернулся к Саше: - А вы, мой друг, быть может, теперь побудете во́дой? Дамы недовольны тем, как быстро я их нахожу, мне необходимо заглушить свою печаль шампанским!..       - Кончай ломать комедию! - прошипел Сашка, ловя за рукав утекающего в сторону дома Платова, - Что я с ними тут один делать буду?!       - Как что? - развлекать! Я страдал, теперь твоя очередь, - безжалостно ответствовал Мишка и был таков. И Саша, вздохнув, принялся искать. Оставишь их вот так - побегут нажалуются матерям, а те в отместку не замедлят поддеть побольнее его родителей, за что его уж точно будет ждать долгая обстоятельная беседа со стороны papa и очередная истерика от maman.       Здраво рассудив, что один кон пряток - это меньшее из возможных зол, Саша нехотя приступил к поискам. Ему повезло: двое из оставшихся московских княжон прятались вместе, за стоящей возле флигеля бочкой для полива. А вот Оленька как сквозь землю провалилась.       Где он только ни шарил - по кустам, на деревьях, за телегой, среди фонтанных скульптур, хотя это и было сущим вздором - ни одна барышня в здравом уме не полезла бы в воду в вечернем платье. Даже флигель осмотрел вдоль и поперёк. Оклики Ольги по имени также не помогли. Наконец, устав, он уселся на траву под яблоней, раздумывая, а не рискнуть ли и не уйти в дом, плюнув на всё это глупое ребячество?       И вот, когда он уже решил исполнить задуманное, на его голову упало несколько листьев и раздалось смешливое:       - Сдаётесь? - вздрогнув, Саша рывком поднял голову и с удивлением узрел среди лиственных теней улыбающееся лицо Оленьки.       - Должен признать... сдаюсь! - от неожиданности он рассмеялся и поспешил подать руки ловко спускающейся по веткам девушке. Саша тайком в толк не мог взять, как он умудрился не разглядеть светлого платья в листве, хотя осмотрел дерево прежде чем прервать поиски.       - Вы проходили тут дважды и каждый раз мне казалось, что вы меня заметили! Но... нет. Видимо, уже слишком темно, - постепенно восторженное возбуждение от игры унялось в барышне, уступив место привычной стеснительности и даже некой растерянности, что было воспринято Сашей почти что с сожалением. Только что Оленька была точно такой же, как много лет назад, когда они были ещё детьми. Теперь же между ними вновь встала эта чёртова стена то ли обязательств, то ли невысказанных чувств...       - Да, вероятно, вы правы, - только и ответил он, - Я уже грешным делом подумал, что вы спрятались в фонтане.       - Ох, это невозможно! Этот фонтан... С тех пор, как угодила в пруд, я страсть как боюсь водоёмов... Хорошо, что вы тогда вытащили меня, я никогда этого не забуду, - она, переплетя пальцы в шёлковых перчатках, смущённо улыбнулась и Саша, улыбаясь в ответ, кивнул:       - Что вы, Ольга Павловна, как же я мог? Я бы сам скорее утонул, чем позволил вам пропасть, - при этих словах её лицо просияло чистой, детской радостью и он ощутил себя ещё более странно, нежели в первые минуты пребывания в поместье. Раздражение улеглось: перед ним стояла та Оля, которую он беззаветно любил и берёг будучи восьмилетним мальчишкой, но от одного вида которой теперь становилось до того больно и горько, что он не знал, куда поворотиться и что сказать.       - Я так рада, что смогла увидеть вас, - вдруг, тихо прошептала она, - Вы так редко стали посещать наш дом в последние пару лет... Сегодня, благодаря вам, я вновь смогла ощутить себя ребёнком, а это теперь столь редкое для меня состояние, что я готова отдать за него, кажется, что угодно, лишь бы остаться в этом раю подольше, - он промолчал, но обоим было ясно, что они понимают, о чём речь. Понимают всю пустоту и бессмысленность, которой стали наполнены их жизни, понимают, что оба хотят чего-то несбыточного, чего дать друг другу не смогут, как бы ни старались...       - А помните, как мы на этой же яблоне играли в «бой с драконом»? - вдруг молвила Оля.       - На этой? Неужели? - Саша вопросительно взглянул на дерево и вспомнил, что Голицына права.       - Да. Я забиралась на самый верх и всячески мешала вам до меня добраться. Наверное, лишь благодаря этому я и научилась лазать по деревьям.       - Да-а... Вы были непревзойдённым драконом, - засмеялся Саша, на что княжна прыснула и возмущённо всплеснула руками:       - Драконом?! Да как вы смеете?! Я была принцессой! А вы - моим рыцарем! Как вы гордились собой всякий раз, когда вам удавалось стащить меня с дерева! Если бы вы помнили своё самодовольное лицо, то явно так не говорили бы!       - О, господи, какой стыд... Тысяча извинений, Ольга Павловна! - Сашка уже откровенно покатывался со смеху - до того возмущённая Оленька, с веточками и листьями в волосах, тёмными бровями домиком, была потешной и милой. Но шутливая ирония, появившаяся в их разговоре, принесла некоторое облегчение и Саша смог, наконец, выдохнуть.       - Идёмте, пока Сибил не примчалась, - взяв его за руку, заговорщицки шепнула Оля и потянула Орлова в сторону сияющего огнями поместья.       Когда же Саша и Оля ступили в гостиную, на них с интересом воззрились все близстоящие гости. Но, благо, гувернантка, до сего момента где-то сновавшая, наконец углядела свою барышню и подскочила к ним с глухим ворчанием, так что конфуза не приключилось. Однако, именно в эту минуту Саша как никогда остро ощутил, что их совместное детство с Оленькой закончилось.       Дабы не компрометировать именинницу и дальше, Сашка поспешно отошёл в сторону, уступая беседу с Ольгой Михаилу и подошедшему князю Платову. Его друг - гордо выпрямив спину, тут же о чём-то пошутил и Оленька засмеялась в веер, а Саша, чувствуя, как портится воспрянувшее было настроение, собрался было уйти из компании выпить чего-нибудь, как вдруг ощутил знакомый аромат духов.       - Ну что, Ольга Павловна, вам понравился Сашин подарок? - Наталья Дмитриевна, казалось, только и ждала их появления. Саша ощутил, как пересыхает в горле и сбивается сердечный ритм. Этого-то он и боялся... Значит, в той шкатулке...       - Да, это было очень... естественно, - Оленька тепло улыбнулась графине, - У нас отчего-то никогда не цвела черёмуха, поэтому...       - О, да нет же, моя милая! Стихи!       - Стихи?.. - Оленька растерялась. Графиня, тут же сообразив, что её поручение не было выполнено, метнула на Сашу уничтожающий взгляд.       - Стихи? Кто-то сказал «стихи»? - донёсся до них голос Голицыной и Саша почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Софья подплыла к ним под ручку с одной из подруг и с любопытством воззрилась на притихшую в замешательстве компанию.       - Да, chéri, мой сын приготовил Оленьке ещё один, особый подарок, - с беззаботным смешком ответила княгине Орлова, - Неправда ли, Alex?       Саша застыл, глядя на Олю, которая растерянно и недоумённо смотрела в ответ и ждала, что же произойдёт.       «Они всё подстроили... и гувернантка... Эти старые...» - мелькнула окрашенная ненавистью мысль. Он понимал, что если сейчас достанет из кармана шкатулку и откроет... и подарит Оле, это будет означать...       - «Твой, mein lieber, только твой...»       - Да... - с трудом, громко выдавил Саша как можно холоднее, решаясь, - Однако, я передумал. И я не в праве делать подобных подарков, зная, что они не достойны столь прекрасного создания, коим является Ольга Павловна, - тут он понял, что Оленька наконец осознала происходящее: её лицо вытянулось и побелело, а прелестный рот дрогнул, - Простите меня, - прошептал он в поклоне уже совсем по-иному; усилием воли оторвав взгляд от сорвавшейся вниз по щеке слезы, развернулся и, выйдя на улицу, направился к экипажу.       - Стой! Ты что творишь, с ума сошёл?! - выдохнул Мишка, ловя его за плечо уже на подъездной дороге, - Ты зачем всё это ей наговорил?! За что?!       - Миша... - у него не было сил уже что-либо доказывать, - Иди к ней. Ты теперь волен действовать, как считаешь нужным. А себя бы я не пожелал никому, и Оленьке - в первую очередь.       - Да ты хоть понимаешь, идиот, что обидел её - перед всеми?! Ты испортил всё!       - Понимаю. А что я должен был сделать?! - взорвался Саша, - Дать перед всеми обязательство, а потом забрать его обратно?!! Так по-твоему поступают благородные люди?! - тяжело дыша, Михаил хотел было возразить, но поспешный топот за спиной прервал его.       - Ты что наделал, подлец?!! Да как ты!.. как!.. - Наталья Дмитриевна - красная, как кумач, задыхалась от злости и не могла выдавить из себя ни единой связной фразы.       - Садись!.. Домой! Живо!!! - больше не глядя на растерянного друга, он безропотно забрался в карету и, уставившись в окно, со странным, ледяным равнодушием прислушивался к возмущённому сопению графини.       Первые пять минут она ничего не говорила, по всей видимости борясь с невыразимой словами яростью, а затем выдала каким-то тяжёлым, грудным тоном:       - Ты хоть понимаешь, что натворил, неблагодарный?! Как я теперь в глаза Голицыной смотреть буду?!       - Вы знали, что я не хочу этого брака, маменька, - ответил Саша, - Не понимаю, на что вы надеялись.       - Да кто тебя вообще спрашивает?!! - взорвалась графиня, - Я - твоя мать, и это я решаю, как мне распорядиться твоей судьбой! Ты должен подчиняться родителям, раз своей головы на плечах нет! А её нет!!! Иначе бы ты не отверг Ольгу! Она была лучшей партией для тебя из всех возможных! Красавица! умница! высокий статус! связи повсюду! Да вы всё детство вместе провели! А теперь ты бросаешь её, вот так - у всех на виду! Она не заслужила такой жестокости!       - Да, не заслужила! - закричал в ответ Саша, - Но вы не оставили мне иного выбора! И это - ваша вина, не моя!!! - Наталья Дмитриевна замерла, молча, остекленевшими глазами глядя на него, и Саша уже было решил, что сейчас с нею приключится припадок. Однако графиня лишь покачала головой и прошептала, закрывая лицо руками:       - Да, наверное ты прав. Это моя вина. Я должна была догадаться... - Саша застыл на своём сиденье, напрягшись и непонимающе глядя на мать. А та продолжила:       - Я должна была понять, что отсутствие интереса к девочкам в твоём возрасте - это ненормально. Но ты говорил, что хорошо себя чувствуешь и я решила, что...       - Постойте... вы о чём, маменька? - его душил страх пополам с сомнениями. Он не понимал, знает она или...       - Я всё слышала, Саша, - заявила Наталья Дмитриевна, выпрямляясь, - Я вернулась с полдороги и решила поговорить с тобой - меня тогда уже беспокоило твоё состояние, ты слишком изменился за последнее время. Но ты не отозвался и я подумала, что ты спишь, хотя и слышала звуки из твоей комнаты... - он понимал, что стал бледным, как покойник, и что это выдаёт его с головой, но ничего не мог с собой поделать - внимательный взгляд матери приковывал его к месту, лишая последних мыслей относительно того, что можно сказать, как оправдаться.       - Сашенька, ты же понимаешь, что это болезнь? - спросила она так, словно разговаривала с малышом, - Тебе нужна женщина, чтобы делать это. Самостоятельно справляясь, ты разрушаешь себя, свою душу и своё тело. И теперь я ясно это вижу - ты сходишь с ума, мой милый.       - Что?.. - он начинал понимать, что они говорят о разных вещах и его стало потихоньку отпускать...       - Я должна была рассказать об этом раньше, но для меня ты всё ещё ребёнок, поэтому мне казалось, что рано... - продолжала бормотать она. Её речь стала монотонной и несвязной, от чего его вдруг пробрал странный холод и захотелось встать и выйти прочь. Но кони мчались во весь опор, поэтому он остался на месте. А чувство нарастающей угрозы лишь множилось.       - Рассказать о чём? - сглотнув, спросил он.       - О любви между мужчиной и женщиной, конечно же! - воскликнула она, - Это моё упущение, Сашенька! Ты должен понять, что твоё поведение нездорово! Ты отвергаешь женщин, думая, что они ничего не смогут тебе дать, но это неправда! Женщина - это источник наслаждения, мой милый, и я покажу тебе, что ты можешь получить, если примешь... - она подалась вперёд, протягивая к нему руки. Вспыхнув в животе, страх оскалил зубы и набросился на него, отключая разум. Саша отпрянул, вжимаясь в спинку сиденья, чувствуя, как все мышцы сковывает в безвольном ужасе.       - Не! Н...не надо! Мама! - он попытался отстранить её, но она, упав на колени, впилась пальцами в бёдра так, что на глазах выступили слёзы.       - Не бойся! Вот глупый... Сашенька, успокойся, я только... ты поймёшь, от чего отказываешься! - ощутив, как её рука легла на скрытый под одеждой орган, он дёрнулся, как ужаленный, изо всех сил отпихивая графиню в противоположный угол кареты, после чего метнулся к дверце и выпрыгнул прочь.

***

      Проводив суетную семью, Гилберт и прислуга в лице Митрофана с горничными перекрестились и разошлись по своим делам.       Поднявшись в комнату, гувернёр сел за учебные планы, оставленные со вчерашнего утра, однако уже через пять минут отложил их вовсе, забывшись за воспоминаниями минувшего дня.       Как, сбежав под шумок праздничных сборов в Малые Горки на гуляния, они качались на огромных, увитых цветочными гирляндами и украшенных лентами качелях вместе с другими парнями и девками. Гилберт помнил, какой стыд и смущение поначалу охватили его, когда Саша потянул его за руку к столбам, однако в последствии всё это забылось, оставив лишь детский восторг и беззаботную, безудержную лёгкость. Нечто подобное он уже испытывал зимой в Петербурге, однако сейчас это раздолье и эта свобода были иными: и он, и Саша, держась изо всех сил за верёвки, дабы не улететь с качелей вверх, подобно птицам, тем не менее, не могли не смотреть друг на друга, косясь украдкой - словно случайно - и потому смеясь лишь сильнее, чувствуя окутывающую их общую тайну - преступную и от того медово-сладкую. Девки и парни, по ходу качания переставшие побаиваться молчаливого иностранца, подтрунивали над ним и хлестали по ногам берёзовыми прутьями, крича: «Скажи, кого любишь? Кто твоя невеста?!» - на что тот лишь смеялся и отмалчивался. Саше доставалось больше всего, так как его все давно знали и, более того, местных девок явно интересовало, занято ли сердце молодого барина. Но Орлов хохотал и каждый раз называл разные имена, предоставляя окружающим выбор: верить на слово в его распущенность или же нет.       «Красное яичушко!       Скажи жениха.       Не скажешь ты его -       Закачаем тебя,       До верхнего до бревна,       До высокого коня!» - угрожающе пели качающие, и в итоге-таки перевернули непослушных господ колесом. Такого ужаса и восторга Гилберт за всю свою жизнь не испытывал, летя «солнышком», вцепившись в верёвки и скамью до побеления костяшек. Где-то на другом конце вопил Сашка и те, кому не посчастливилось оказаться на земле раньше.       После было «катанье яиц»: на дороге, где не было травы, в отдалении от качелей установили деревянный желобок и вокруг него каждый положил что-то от себя: крашеные яйца, игрушечки, незамысловатые сувениры, свёртки с неизвестным содержимым. Играющие подходили по очереди к «катку» и катили каждый свое яйцо. Выигрышем становился тот предмет, которого яичко коснулось. Искусно расписанные Татьяной деревянные яйца, что Гилберт и Саша пожертвовали в игру, почти сразу же разошлись по своим завоевателям. Спустя кон Саше досталась глиняная свистулька, а Гилберт умудрился сбить один из загадочных свертков в мешковине, на что один из местных парней так расстроился, что первым побуждением Хофманна было отдать тому выигрыш, но после, подумав, оставил себе. В конце концов, тот знал, чем рискует, выставляя дорогую сердцу вещицу в игру. Отчего-то Хофманну не хотелось узнавать, что находится в том грубом комочке, но это было что-то до крайности лёгкое и маленькое. Решив посмотреть позже, он спрятал выигрыш в карман.       Саша, заинтересованно поглядев на Гилберта и на ругавшегося себе под нос парня, хмыкнул, после чего сбил второй свёрток, в котором оказался медовый «петушок».       На хороводах долго они не продержались, поскольку играющие на инструментах то и дело начинали загонять ритм и голова уже не просто кружилась, а летела кувырком, лёгкие обжигал огонь, а ноги подкашивались, грозя своему хозяину быть затоптанным другими танцующими. К тому же, Саша в берёзовом зелёном венке, подаренном кем-то из девушек и с хмельной от счастья улыбкой на устах был слишком лучезарен, чтобы Гилберт мог и дальше игнорировать своё желание и желание окружающих в отношении него. Быть может, любовь сделала его слепым и глупым, но то, как местные парни клали ему руки на плечи, как панибратски обнимали, раздражало его. Девушки стремились выбрать его в хороводах, завести разговор и вновь увлечь на качели. Словно чувствуя его солнечную натуру, люди тянулись к нему и Гилберт ощутил, что не желает более ни минуты делить это чудо с кем бы то ни было ещё.       - Ваше благородие, времени осталось не так много, а мы не взяли с собой лошадей, - подойдя сзади, тихо сказал Хофманн, отвлекая Александра от разговора с какими-то ребятами, - Пора возвращаться.       - Очень жаль, - вздохнул Саша, - Этот званый ужин, будь он неладен... Ну, парни, бывайте, мы пошли. С праздником!       Уже шагая по дороге, они решили пройти через берёзовую рощу и таким образом срезать путь. Но как только на них спустилась лиственная тень, а дорога скрылась из виду, Гилберт взял Сашу за руку и привлёк удивлённого юношу к себе.       - Ты чего? - засмеялся тот, но через секунду вздрогнул, оглушённый глубоким, почти требовательным поцелуем в губы. Гилберт пришёл в себя, лишь ощутив ладонью древесную кору.       - Что, прямо тут? - Саша, прижатый к стволу, чуть запыхавшись, смотрел на него из-под ресниц так, что другие варианты отпадали сами собой.       Вместо ответа он вновь приник к горячим, пахнущим мёдом губам, к уязвимому горлу, неспешно оглаживая гибкое тело под льняной крестьянской рубахой и чувствуя себя пьяным - пьяным и счастливым; ощущая Сашу так близко, впитывая всю эту нежность и страсть, сладостный возглас от проникновения и жаркий шёпот его чуть охрипшего голоса, звучащего будто в самой глубине, а на деле же - снаружи.       Влажный, горячий запах льнущих друг к другу тел смешался с горьковатым ароматом смятой травы и прогретой под солнцем земли. Разворошённый венок валялся рядом, теперь лишь напоминая о моментах предвкушения близости, к которой они оба шли весь этот день, будучи неспособными проявить её на людях иначе как взглядом.       - Ты изменился... - шепнул ему Саша, когда волна исступления схлынула, оставив после себя лишь ленивую, блаженную негу.       - В чём же? - улыбнулся Гилберт, закрывая глаза и чувствуя тёплые поцелуи, легко касающиеся лица и плеча; то, как бархатистые пальцы бережно зарываются в волосы на затылке и неторопливо скользят меж лопаток вниз по спине. Он с ума сходил, когда Саша проявлял нежность и был готов вечно сжимать его в объятиях в такие моменты.       - Не знаю... Изменился. Стал более... живой, настоящий... мой, - обласкав пальцем мягкие губы, Гилберт вновь приник к ним в слепом влечении, лишь успев прошептать сквозь поцелуй:       - Твой, mein lieber, только твой...       Из сладких грёз его вывел шум за дверью. Вопли и топот. Должно быть, баре вернулись. Но... это не было похоже на обычную суету, сопровождавшую хозяйку поместья.       Подобно крапивному ожогу, его пробрала острая тревога и Гилберт, вскочив, поспешно вышел на лестницу и спустился вниз.       По дороге ему встретилась несущаяся куда-то Марфа с пузырьком белладонны и мокрым полотенцем в руках.       - В чём дело? - спросил Гилберт, на что получил невразумительное:       - Барыне дурно, барин потерялся.       - То есть как, «потерялся»? - но Марфа не ответила, уже скрываясь пролётом выше. Решив узнать обо всём непосредственно от хозяйки, Гилберт поднялся на этаж следом за горничной.       Наталья Дмитриевна - бледная, как смерть, судорожно дышащая так, будто пробежала милю, сидела на диване в своих покоях и, давясь, пыталась выпить намешанный Марфой успокоительный раствор.       - Madame, que s'est-il passé? - спросил он, после короткого стука входя в комнату.       - О-о, Гилберт!.. Несчастье! Какой кошмар! Где теперь его искать?! - заголосила та, пряча лицо в платок, на что Хофманн едва удержался от раздражённого вздоха. Его не волновали стенания, он хотел знать, что произошло.       - Сударыня, прошу вас, расскажите, что случилось? И в каком месте. Чем скорее вы расскажете, тем быстрее мы его найдём, - сделал он ещё одну попытку привести женщину в чувство. На что та судорожно всхлипнула и ответила:       - Я не знаю, что произошло... Он выпрыгнул из кареты в лесу. Там рядом была рощица... О, Гилберт, он жив, но я видела кровь на берёзе! Я его не нашла!!. А вдруг...       - Успокойтесь, мы не знаем, что произошло! - отрезал Гилберт, пресекая зарождающуюся истерику, - Есть кто-то, кто сможет отвести меня на место?       - Да, нас вёз... Фёдор... кучер... - слабым голосом протянула она, глядя стеклянными глазами куда-то сквозь него. Гилберту показалось, что графиня вот-вот лишится чувств, посему он решил удовлетвориться такими объяснениями и, оставив хозяйку на попечение Марфы, выбежал из комнаты. Внизу, перед домом уже собралась толпа дворовых. Ночь обещала быть долгой...