Гувернёр

      Он вслушивался в стук копыт по разбитой колеями дороге и, сидя в тёмном салоне кареты, изо всех сил пытался помешать панике затопить себя с головой.       «...он жив, но я видела кровь на берёзе! Я его не нашла!!. А вдруг...»       «Нет, не вдруг! - одёрнул он себя уже, наверное, раз в сотый, - Чёртова истеричка... Что она на этот раз устроила, что Саше пришлось... В лучшем случае, он стесал об берёзу ногу или руку, в худшем же... Но, если это голова, то он не смог бы далеко уйти, она бы нашла его... - он вспомнил платье графини - грязное, изорванное ветвями, - Что же ты натворила...» - так, в подобного рода бесплодных догадках прошло ещё какое-то время, прежде чем повозка, качнувшись, остановилась, а стук копыт ехавших следом с фонарями мужиков сделался громче.       - Приехали! - пробасил Фёдор, снимаясь было с козел, чтобы открыть гувернёру дверь, однако тот вылез из экипажа раньше и быстрым, нервным шагом направился в сторону видневшихся в синей тьме бледных берёз. Схватив фонарь, кучер припустил следом.       - Где выскочил барин? - резко останавливаясь, спросил Гилберт, не отрывая лихорадочного, сосредоточенного взгляда от крутого спуска в заросшую деревьями низину.       - Не ведаю, герр! Где-то здесь... Я ведь не сразу и заметил, только когда барыня кричать начала... - затараторил было тот, но Хофманн, раздражённо вздохнув, выхватил у него фонарь и прошёлся по краю спуска, выглядывая что-то на деревьях.       Наконец, вернувшись малёхонько назад, остановился.       - Вот. Здесь, - Фёдор вытянул шею, пытаясь разглядеть что-то в потёмках. Гувернёр же повернулся и сказал: - Ищите, начиная отсюда и через всю рощу. Осмотрите все кусты, все низины. К утру его нужно найти, иначе граф с нас шкуру спустит. Он, наверное, ещё не в курсе происходящего, - при этих словах кучер похолодел и, хмуро кивнув, заорал мужикам, передавая слова австрийца, а Гилберт, сняв фрак и отдав Фёдору, полез вниз по склону, подмечая под светом фонаря сломанные ветви кустов подле испачканной берёзы, да примятую траву. Отпечатков подошв не было. Кто-то не просто спускался, а катился вниз кувырком. Вот большой участок смятой травы у подножия холма - тут Саша приземлился, после чего поднялся и побежал.       Однако, охотничья удача недолго сопровождала Гилберта: постепенно следы перестали попадаться из-за прикрывавшего землю лесного мусора - сломанных веток и прошлогодней листвы, не успевшей пока ещё толком разложиться и впитаться в почву. Глаза уставали, а местность постепенно перестала быть узнаваемой, превратившись в густой лес. Он понял, что отошёл далеко от дороги, но это его мало взволновало на тот момент: больше всего на свете он хотел отыскать Сашу и убедиться, что тот жив и хотя бы относительно цел.       Темнота, треск веток под ногами и звук его собственного, шумного дыхания... Гилберту казалось, что он невероятно громко передвигается и, охоться он на зайцев, давно бы уже распугал всех до единого.       Берёзы постепенно сменились осинами, осины - смешанным лесом... Становилось холодно - это были ночи, когда распускается дуб. Не прошло и десяти минут, как обострившийся впотьмах слух Хофманна уловил плеск воды и он, без особой надежды, пошёл на звук.       Заросли камыша и свежий ветер, принесший с собой запах ряски, подсказали ему, что он находится у реки. Растерянный, он, держа фонарь повыше, подошёл к воде и, следуя руслу, через какое-то время вышел на холмистый бережок. Бесконечные камыши сменились пригорками, покрытыми мелкой кудрявой травой, а на холме - если подняться чуть выше - шелестел листвою на ветру огромный дуб.       Примерно с минуту Гилберт бродил бессмысленным взглядом по слабо освещённому луной берегу, а после его сердце ёкнуло - то ли от испуга, то ли в безудержной надежде.       В тени под склоном, возле камышей, лежало нечто, что при наличии воображения могло оказаться чем угодно - камнем, вынесенной на берег корягой, кучей брошенного кем-то тряпья, либо же...       - ...Саша, - выдохнул он, стремительно снимаясь с места и молясь, чтобы тот был живой.       Свет фонаря упал на лежащую фигуру и Гилберт выругался: «Саша» оказался лишь облепленным водорослями бревном.       «Чёрт! Вот же...» - устало сев на землю, Гилберт позволил себе отдышаться. Наивно было полагать, что Орлов найдётся так скоро. Его не смогла догнать мать, бросившаяся по пятам, а уж спустя столько времени...       Посокрушавшись ещё немного и умывшись в реке, Хофманн продолжил поиски.       Лес становился всё гуще и лунный свет уже с трудом проникал сквозь ветви. Не было слышно ни воплей дворовых, ни уж тем более света их фонарей. Только кричали ночные птицы, да чаща была полна тайных, шелестящих звуков и треска ветвей.       «Должно быть, я ушёл совсем в другую сторону», - с опаской подумал Гилберт. Он боялся даже предположить, что будет делать, если в фонаре вдруг закончится масло.       «Чушь! Я ведь лично проверил, - Гилберт потряс головой, отгоняя дурные мысли, - Фонарь полон, всё будет в порядке», - так он пробродил ещё пару часов и понемногу начинал впадать в отчаяние: силы заканчивались, свет пропал окончательно - должно быть, настал самый глухой час. Ноги гудели, а голова была полна нерадужных предположений, самое кошмарное из которых - он ищет не в той стороне.       «Хотя, было бы странно - знать, где именно искать человека, который бежал, не разбирая дороги...» - с невесёлым смешком хмыкнул Гилберт про себя, шагая сквозь лес и уже даже не думая, куда идёт. Внезапно, он услышал треск кустов и остановился, расширенными глазами вглядываясь в темноту.       «Лисы?! Медведь?!» - трепыхнулась паническая мысль и быстро растворилась, настигнутая волной ледяного ужаса. Впереди него что-то было и он не мог заставить себя сделать шаг и посмотреть.       «Чёрт возьми! Проклятье! Какого дьявола?!.» - крутились в голове бесконечные ругательства пока Гилберт, стоя неподвижно с закрытыми глазами, приходил в себя. Наконец, он всё же решился проверить: покрепче стиснув ручку фонаря во влажной от страха ладони, он решительным шагом подошел к теснившимся впереди кустам.       Ничего.       «Значит, лисы», - с облегчением заключил он, после чего двинулся напролом сквозь стену из листвы.       Тут колени встретили нежданное препятствие, но, прежде чем успел сообразить, что это, он оказался на земле, переломав ветки и расцарапав ими лицо.       В голове мгновенно всё смешалось, мир превратился в пугающую канитель из огненных росчерков фонаря, треска сучьев и собственного крика. Первой мыслью было: «Что за?!.», второй: «Фонарь! Масло! Чёрт!», а уже после, обнаружив, что лампа благополучно зацепилась за одну из веток и пожар - слава всем святым, - отменяется, Гилберт озадачился, благодаря чему же он только что чуть не остался без глаз и не сгорел.       Кое-как поднявшись на ноги и согнувшись в три погибели, он раздвинул ветки и, осветив бугор на земле, уверенный, что это очередной муравейник или бревно, со смесью страха и нечаянной радости понял, что оно живое.       В кустах, на земле, укутавшись с головой в пропылённый донельзя плащ, лежал человек. Когда же Гилберт увидел высовывающиеся из-под накидки кожаные туфли, то отмёл любые сомнения на этот счёт.       - Саша! - поспешно поставив фонарь на землю, он принялся трясти спящего за плечо, попутно пытаясь выпутать его из-под импровизированного одеяла.       Вот на свет показалась всклокоченная голова, с тёмной, влажно блестящей раной чуть выше лба. Левый висок и щека залиты запёкшейся кровью. - Mein lieber, что с вами?! Нам нужно вернуться, очнитесь!.. Чёрт возьми... Саша... Саша! - наконец, тот задышал сильнее и сморщился, просыпаясь.       - Саша? - Гилберт, подняв фонарь повыше, встревоженно вглядывался в абсолютно пустое и бессмысленное лицо юноши, который, моргая, тупо смотрел на него, словно бы не узнавая, - Слава богу... Всё в порядке, это я - Гилберт.       - Ги... Гилберт... - Орлов ещё какое-то время разглядывал его, чем привёл Хофманна в окончательное смятение, - Где я?.. - Саша попытался сесть, но в следующее мгновение побледнел и бросился обратно на землю - его вывернуло наизнанку.       - Ваше благородие! Осторожно... - поддержав его за плечи и подождав, пока Орлов отдышится, Хофманн помог ему выбраться из кустов на дорогу и, уложив под деревом, лихорадочно попытался сообразить, что же им делать дальше.       - Саша, ты помнишь меня? Я Гилберт, твой... гувернёр, - попытался снова Хофманн, гадая, насколько всё плохо. Никаких сомнений - Александр, выпрыгнув из кареты на полном ходу, с размаху приложился головой об дерево - это объясняет, откуда на березе кровь. Да и рана на темени выглядит серьёзной. Гилберт задыхался при мысли о возможных последствиях. О том же, как Орлов умудрился уйти так далеко с разбитой головой, оставалось только гадать. Однако, судя по всему, Саша ничего не помнил - он продолжал смотреть на Гилберта стеклянными глазами, явно силясь воскресить в памяти хоть что-то из их совместного прошлого.       - Ты помнишь, что случилось? - продолжил допытываться Хофманн, понимая, что вряд ли сможет сейчас добиться внятного ответа. Тот приоткрыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же его захлопнул и только выдохнул:       - Нет.       - Oh, Gott... - не удержался от стона Гилберт и, подперев голову рукой, начал думать, как переправить Орлова домой. Можно было бы вернуться одному, чтобы взять с собой людей, но он понятия не имел, где находится. Да и фонаря скорее всего не хватит уже на обратный путь. И зачем только он пошёл один?!       «Я позволил эмоциям взять верх и забыл об осторожности...» - Гилберт сокрушённо вздохнул, после чего сказал Саше, который, прикрыв глаза, успел снова задремать:       - Ваше благородие, я сейчас схожу, осмотрюсь поблизости и вернусь. Никуда не уходите, - тот промычал что-то невнятное и Хофманн понадеялся, что это был положительный ответ.       Взяв фонарь, он отправился на поиски чего-то, хотя бы смутно напоминающего проезжую дорогу. Если бы они находились близ путей, то по ним не составило бы труда выйти к населённому пункту, а там уже разобрались бы, как попасть домой. Наверняка, кто-нибудь из местных помог бы с перевозкой больного.       Так думал Гилберт, рыская по округе и ревностно проверяя каждый раз, не зашёл ли он слишком далеко. Если он потеряет Сашу в этом лесу, то тому можно будет заказывать панихиду. Время и так утекало стремительно, а помощь требовалась как можно скорее.       Внезапно, он услышал лошадиное ржание где-то впереди и, не колеблясь, припустил навстречу звуку.       Преодолев заслон из высоких кустов и валежника, он, к собственному удивлению, выбрался на дорогу, по которой как раз проезжала чья-то бричка.       Перепуганный внезапно выскочившим человеком с фонарём, ямщик не захотел останавливаться, но его пассажиры - двое чуть подвыпивших молодых офицеров, по всей видимости возвращавшихся с кутежа, закричали ему, чтоб тормозил, и тому волей-неволей пришлось подчиниться.       Не вдаваясь в подробности инцидента, Гилберт описал им ситуацию и, уже втроём сходив на место, они вытащили Орлова - за то время ставшего уже совершенно белым, - к повозке, после чего офицеры дали ямщику распоряжение везти всех прямиком в имение.       Гилберт, голова которого гудела от усталости и пережитого волнения, едва ли слыша, что ему весело говорили новые знакомцы, бездумно глядел перед собой и мысленно молил, чтобы они уже как можно быстрее оказались дома, где личный врач графини, наверняка уже вызванный встревоженной Марфой, смог бы заняться состоянием Александра. Саша же, чья голова лежала на коленях у Гилберта, приоткрыв пересохшие губы, то и дело забывался в поверхностном, прерывистом сне. Когда же он приходил в себя, молодые люди, коих звали Дмитрий и Андрей, улыбались ему и задавали вопросы о том, как это его угораздило так расшибиться, и где он живёт, но Саша ничего не помнил или делал вид, что не помнит, только молча сжимал руку Гилберта под плащом. Когда же офицеры отвлеклись на рассказ о проведённом на балу вечере, он и вовсе повернулся на бок, утыкаясь лицом в жилет Хофманна и тем самым окончательно выбывая из беседы.

***

      - Я благодарю вас, господа, за оказанную помощь и приношу свои извинения - хозяйка не может принять вас лично: ей нездоровится и она сейчас спит. Но, если вам будет угодно... - на что те со смущёнными улыбками поспешно закачали головами и, пожелав молодому барину скорейшего выздоровления, откланялись. Они также выглядели утомлёнными и, вероятно, мечтали об отдыхе. Гилберт же, облегчённо вздохнув и мысленно перекрестившись, поднялся на этаж: вокруг Саши уже суетились горничные; сонный Абрам Васильевич поспешно открывал свой лекарский саквояж. Здраво рассудив, что без него здесь разберутся вернее, Хофманн удалился к себе в покои, где, не раздеваясь, повалился на кровать и мгновенно забылся в глухом, глубоком сне.

***

      Пробуждение вышло резким и неприятным - в дверь стучали. С трудом приоткрыв свинцовые веки, Гилберт приподнялся на постели:       - Да?       - Герр Хофманн, завтрак подан! Не желаете ли откушать?       - Да, - зачем-то ответил он, хотя голода вовсе не ощущал - лишь тупую, скручивающую суставы усталость, - Сейчас спущусь, - и, слушая топот удаляющегося лакея, с минуту сидел, недвижно уставившись в пространство. Прошедшая ночь запомнилась, будто в тумане. На секунду он даже понадеялся, что это ему только приснилось, но грязный рукав сорочки, которую он накануне так и не снял, мелкие царапины на лице, быстро избавили его от иллюзий, наполнив мысли новой тревогой - как там Саша? Не стало ли ему за ночь хуже? Что именно всё-таки произошло? И вернулась ли к нему память? Гилберт понял, что если Саша вдруг не вспомнит его... не вспомнит их, то... ему станет больно. Да, это будет его чудесным шансом повернуть вспять историю с шантажом и тайными встречами, начать сначала, но...       «...как я смогу теперь вести себя как ни в чём не бывало, помня всё? Помня его другим?» - меж губ прорвался судорожный вздох и Хофманн, по-прежнему пребывая в тяжёлых мыслях, медленно встал, привёл себя в порядок и спустился вниз, гадая, застанет ли чету Орловых за завтраком, и знает ли уже отец семейства о ночном происшествии.       В столовой он обнаружил только Григория Илларионовича. Тот уже оканчивал трапезу, однако лицо его было хмуро той холодной мрачностью, которая сопровождает людей, не привыкших поддаваться эмоциям даже в самые тёмные моменты своей жизни.       - Доброе утро, ваше сиятельство, - с лёгким поклоном поприветствовал его Гилберт, садясь на другом конце стола. Чего греха таить - та жуть, которой веяло от Орлова-старшего, никак не способствовала желанию оказываться с ним рядом. И Григорий, видимо почувствовав эту опаску, спросил:       - Доброе утро, герр... хотя я и не уверен в том. Во сколько вчера окончились поиски?       - Н-не скажу точно, ваше сиятельство... - запнувшись, выдавил Гилберт, напрягаясь, - ...но минуло уж за полночь, - он чувствовал раздражение Орлова, вот только не понимал его причины.       - Я благодарен вам... - вдруг промолвил тот, и Хофманн, растерявшись от неожиданности, поднял на него удивлённый взгляд. Он-то уже ждал, что его за что-то станут наказывать, - ...за то, что нашли Сашу. По словам Абрама Васильевича, он ничего не помнит о том, что стряслось, а это недобрый знак. Значит, ушиб серьёзнее, чем того хотелось бы.       - ...Ясно, - только и смог пробормотать Гилберт, думая, отчего же граф не поинтересуется обстоятельствами, при которых его сын выпрыгнул из несущейся кареты. Гилберт не мог поверить, что он даже не спросил о том у супруги или хотя бы кучера. Однако, поднять эту тему пока не решался. Но, он видел, что Орлов чем-то всерьёз обеспокоен, да и в целом выглядит измученным, будто страдающий бессонницей. Возможно ли, что он догадывается о болезненных склонностях своей жены? Гилберт не сомневался, что именно она и явилась причиной несчастья.       Больше до окончания трапезы никто из них не проронил ни слова.       Когда граф удалился, Гилберт решил, что надобно навестить Сашу.       «Он, скорее всего, спит сейчас, но я должен убедиться...» - в чём именно он хотел удостовериться, Хофманн не смог домыслить - тревога и нетерпение снедали его, мешая соображать. Он просто нуждался в том, чтобы увидеть Сашу, быть подле него, больше не мучаясь неизвестностью. Посему, оставив завтрак, он поспешно поднялся на этаж и, не уловив за дверью Сашиных покоев признаков жизни, позволил себе заглянуть в комнату.       Он был один - смутный силуэт за белой кисеёй балдахина. Саша спал, повернувшись на бок и натянув одеяло до самой перебинтованной макушки. Отчего-то у Гилберта сложилось впечатление, что ему холодно, хотя за окном уже вовсю разгуливал тёплый майский полдень и солнце ласково бросало сквозь занавески лучи на сгорбленную фигуру спящего.       Неслышно ступая, он прошёл через комнату и приблизился к кровати.       Саша тихо сопел в одеяло, его лицо потемнело от усталости, будто он бодрствовал всю ночь, однако пугающая бледность исчезла, и Гилберт, облегчённо вздохнув, осторожно сел на край.       Но, стоило ему коснуться перины, как больной напрягся, вздрогнул и проснулся.       - Кто здесь? - несмотря на сонное состояние, в фразе лязгнул острый металл и Хофманн, с содроганием отметив про себя эту перемену, негромко ответил:       - Гилберт, ваше благородие. Извините, что потревожил - всего лишь хотел справиться о вашем самочувствии.       "Вспомни меня, умоляю, вспомни..."       - Гилберт... - тут ему пришлось уже повторно за это утро испытать изумление - Саша вдруг выпростал из-под одеяла руку в белой сорочке и протянул к нему. Пересев поближе, он взял Сашину ладонь в свои и ощутил, как тот сильно сжал его персты, глядя уже совершенно по-иному. Пустота и остекленелость исчезли из взора, утонув в каком-то лихорадочном тепле, от которого сердце радостно и почти болезненно трепыхнулось в надежде. Гилберт спросил:       - Вы помните, что произошло вчера? - на что Саша лишь опустил ресницы, мгновенно холодея каждым своим изгибом, после чего вновь поднял на Гилберта взгляд - слишком красноречивый, дабы остались ещё хоть какие-то сомнения. Слишком...       - Не будем о том, - помолчав, прошептал он, напрягаясь и пряча глаза, - Не хочу, - на что Гилберт, с трудом подавив тревожное желание настоять на своём, смиренно качнул головой, пытаясь решиться ещё на один вопрос, но Саша его опередил:       - Поцелуй меня.       - Но, ведь ты же...       - Прошу, - этот тон лёг на сердце тяжёлым грузом: видеть Сашу таким - надломленным и погасшим где-то глубоко внутри - было для него невыносимо. Что-то шло не так - он чувствовал это каждой клеткой. Хотелось в ответ спрятать лицо в ладонях и взмолиться: «Пожалуйста, перестань!» Этот неестественно спокойный и ровный голос, в котором чувствовалось напряжение последней попытки не разрушиться, продирал по коже неприятным ознобом и становилось тошно до кромешной темноты. Сейчас он боялся думать... Он почти знал, почему, но отчаянно не хотел касаться этого даже в мыслях. Саша...       - Хорошо, - помедлив, он встал и направился к двери. Щёлкнул замок, погружая комнату в свинцово-давящую, оглушительную тишь. Он знал, что это не поможет.       Вернувшись, он склонился, позволив любимым, алчущим рукам увлечь себя вниз - туда, где нежность тёплых объятий и доверчивых губ отзывались могильным отчаянием и затаённой болью. И он не знал, как достать эту боль, как освободить себя и Сашу от неё. Всё, что он мог - это целовать раз за разом сухие ото сна губы и бархатистые щёки, шепча бессмысленно-нежное: «Милый мой, хороший... ты со мною... со мною...» - словно пытаясь убаюкать всё туже затягивающуюся на душе гарроту.       Саша отрывисто вздохнул, утыкаясь носом в рукав на его плече, когда Гилберт, облокотившись о подушку рядом и, осторожно прикасаясь губами к забинтованному лбу и холодному кончику носа, скользнул рукою под одеяло. Если это поможет Саше - его чудесному, хрупкому одуванчику почувствовать себя лучше, - то он готов наплевать на всё: на мораль, на опасность разоблачения, на здравый смысл... даже на свою судьбу - только бы не видеть и не чувствовать этого ада под кожей, который, как в озере, отражался в глубине светлых глаз.       Частое дыхание, приоткрытые губы, запах йода и аптечных трав, мягкость батистовых складок и скользкий жар отвердевающей плоти меж пальцев... Всё это было так неправильно, всё кричало о болезненности окружающей действительности; о том, что можно как угодно, но только не так и не сейчас! И, одновременно, это казалось единственно верным решением: чем сильнее разгорался Саша, тем слабее становилась тоска - холод, ощущение смерти растворялись в небытии, и нежное чувство близости охватывало каждую частицу существа, истомлённого в тихом блаженстве.       Мягко перехватив его руку, Саша смежил мокрые ресницы и, прерывисто дыша сквозь слёзы, откинулся на подушки, медленно водя ею под рубашкой: по уязвимому животу, поднимаясь ладонью на грудь, задевая чувствительный цвет сосков, вслед за чем спускаясь на бок и, наконец, заставляя ладонь пройтись по выступающей тазовой косточке и горячему шелковистому бедру.       - Тише, mein lieber... всё хорошо... - покрывая его лицо нежными, бездумными поцелуями, выдохнул Гилберт, чуть сжимая упругую плоть ягодицы и в изнеможении пряча лицо у Саши на плече. В иное время он бы не сдержался и овладел этим пленительным, знакомым до последней линии телом. Но сейчас - видя его бессилие и застывший посмертной маской на лице страх, чувствуя привкус пепла на милых устах и острые осколки чего-то важного в каждом выдохе его, буквально холодел от ужаса. Хотелось умиротворить погружённую во тьму душу, согреть её биением своего сердца и близостью, заставить хотя бы на время забыться... Поэтому он откинул одеяло до колен и, обласкав неспешными поцелуями влажную кожу бедра, осторожно подтянул юношу ближе, с упоением ощущая, как ослабшие в удовольствии пальцы вцепляются в волосы на затылке, направляя его и оглаживая с жадной любовью и нетерпением.       - Бери... возьми его весь... - шептал, задыхаясь и беспокойно ёрзая, Саша, чей румянец щёк в этот момент был прекрасней любого пиона в летнем саду, - Агх... Гилберт... Гилберт...       Когда он - не переставая повторять его имя, шумно дыша и постанывая, выгнулся в оргазмической судороге, Хофманн, отстранясь и пытаясь отдышаться, всё не мог оторвать глаз от открывшейся ему картины: пышущее жаром стройное тело, гибко изогнувшееся в объятиях простыней и задранной до подбородка тонкой сорочки; оно уже постепенно расслаблялось после сладостного мига извержения, делая всё существо Саши невероятно мягким, притягательным своей податливостью и трогательной беззащитностью. Не желая более ни на секунду покидать своего барчонка, он вновь склонился над ним, приникая глубоким поцелуем к влажной пульсирующей шее; чувствуя, как Саша в ответ притягивает его ближе, и, ласковой рукою спускаясь под ткань панталон, доводит до исступления, ленно и нежно отзываясь на неторопливые лобзания Гилберта и умирая в желании продлить эти мгновения оголённой близости в вечность: чтобы не начать чувствовать то, что вернётся, едва всё это закончится; чтобы этот человек, этот темноглазый ангел никогда не исчез из его объятий. Чтобы руки, прикосновения которых, вопреки потрошащей ледяной пустоте, вызывают сейчас волны живительного жара во всём теле, остались единственными, которые узнало бы его существо. Если бы только не было всего того, что произошло, не было этого мира и неотделимого от него страдания... Если бы только его самого не было... - это всё, чего хотел Саша, лёжа, придавленный ножевой тяжестью в сердце к плечу Гилберта, мечтая спрятаться ото всего мира и больше не видеть ничего и никого, кроме лежащего рядом человека, что, прикрыв глаза, забылся в полудрёме, а может - думал о чём-то, прислушиваясь к остаткам сладостного прибоя в расслабленных мышцах.       - Что мне делать, Гилберт? - хрипло прошептал он, устало смыкая веки и чувствуя приближение чего-то ужасного, - Я будто брожу в кошмарном сне. Сегодня утром... рано... я подумал: «Почему я ещё жив?» Ведь мне так хотелось...       Вся моя жизнь теперь мнится мне крохотной и незначительной - как паучонок, ползущий вверх по стене. Все понимают, что в итоге он сорвётся, и лишь он - глупый - не подозревает, что все его усилия тщетны. Я действительно... не хочу больше... ничего не хочу.       И он, спрятав лицо в подушку, заплакал.

***

      Гилберт в полном оглушении шагал чрез анфиладу второго этажа по направлению к кабинету Орлова. Его душила ярость, смешанная со слепым леденящим страхом: видеть Сашу плачущим, сжавшимся в тугой ком в попытке совладать с ощущением наползающего сумасшествия и желающим себе смерти означало для него предельную грань допустимого в этом лицемерном аду.       - Да-да? - услышал он и, с силой толкнув дверь, шагнул в кабинет. Он ещё не успел ничего сказать, как Григорий изменился в лице: холодные глаза сузились, а тонкий сухой рот и вовсе истончился в напряжённую нить.       - В чём дело, герр? Прошу вас говорить по делу - через полчаса я уезжаю.       - Боюсь... дело потребует куда более пристального вашего внимания, нежели полчаса, - сквозь стиснутые зубы процедил Гилберт, будучи не в силах совладать с охватившей его злостью. Вопреки своему намерению найти в графе союзника, ему хотелось его изувечить: за его жестокую отчуждённость, за равнодушие к жизни сына; за то, что он понимает, что происходит и делает вид, будто к нему это не относится.       В ответ на его реплику Орлов вопросительно приподнял бровь. Стылая гладь радужки недобро заблестела - ему не понравился тон собеседника:       - Что-нибудь серьёзное?       - Я пришёл поговорить о вашем сыне, ваше сиятельство.       - А, Саша... - и, заметно расслабившись, граф макнул перо в чернильницу и продолжил писать письмо, начатое ещё до прихода Гилберта, - И как он себя чувствует?       - Он хочет умереть, - перо замерло над бумагой, поставив кляксу и Григорий, чертыхнувшись, в досаде смял лист и воскликнул:       - Что ещё за ересь?! Детские капризы... Ну, разумеется, он хочет! - у него болит голова, которую он вчера чуть не раскроил об дерево!       - А вас не интересуют обстоятельства, граф?! - не выдержал Гилберт. У него больше не было сил прикидываться почтительным и невозмутимым - перед глазами стояли острые лопатки, напряжённо выпирающие под тонкой тканью, сдавленные всхлипы и кашель. И слова, предательски прорвавшиеся меж ладоней:       - «Она была здесь ночью».       - Умереть, бог мой... Вы серьёзно? - граф раздражённо покачал головой, с некоторой жалостью глядя на застывшего в холодной ярости Хофманна, - Его рассудок сейчас помутнён, герр! Думаю, это очевидно. Не ожидал от вас подобной непроницательности...       - Это у вашей супруги голова не на месте! - прорычал сквозь зубы Гилберт, в два шага достигая барского стола. Глядя в слепом гневе в округляющиеся всё шире с каждой секундой глаза Орлова, он уже не владел собой и чувствовал, будто за него говорит кто-то иной - чёрное чудовище, сидящее внутри и оглашающее пространство вокруг себя оглушительным рёвом, - Саша сходит с ума, потому что она ночами ходит к нему, как к мужу, а настоящий супруг отсиживается в норе и делает вид, что всё в порядке!!! Неужели вам настолько безразлично то, что происходит в вашей семье?!       Что-то мелькнуло - Гилберт не успел понять, что именно, но из него вышибло дух и, кажется, на миг он потерял сознание.       Когда же пришёл в себя, то понял, что задыхается, прижатый к двери железной рукою, а горло стискивает всё та же неумолимая удавка. Нордическое лицо Орлова стало багровым от ярости, он быстро и прерывисто отдувался, кажется, едва удерживаясь от того, чтобы не убить гувернёра на месте.       - Ты... на кого пасть разинул, щенок?! - выдохнул он с таким скрежетом, что у Гилберта внутри всё смёрзлось, - Как ты посмел своим плебейским языком упоминать мою жену?! Да я тебя размажу за эдакую клевету, как червяка и никто меня не осудит! - он ослабил хватку, словно бы давая противнику слово, дабы тот ещё глубже вырыл себе могилу.       - Воля ваша... - прохрипел Гилберт отчаянно глотая воздух, - Да только совесть моя чиста... и Саша... подтвердит. Прямо сейчас... наверху... он бьётся в истерике. Как долго ещё вы сможете... находить другое объяснение его поведению? Пока однажды вместо бритья он?.. - и замер, пронзённый осознанием.       - Что? - Григорий непонимающе нахмурился, насторожившись. В следующее мгновение Гилберт отпихнул опешившего графа от двери и метнулся прочь, уже не слыша, что кричали ему вослед.       Саша стоял, тяжело опершись рукой о столик у окна и раскрывал золотой, отделанный голубой эмалью бритвенный футляр.       - Wage es nicht! - Гилберт дёрнул его назад и обхватил за талию, потому что Саша мгновенно потерял равновесие и, издав то ли сдавленный всхлип, то ли стон боли, закрыл лицо руками, безмолвно сгорбившись и оседая на пол, будто пытаясь утечь из объятий, перестать существовать. Даже для него - для Гилберта.       - Не надо... Не надо, любовь моя... - лихорадочно шептал он, пытаясь пробиться сквозь броню из ладоней и острых позвонков, - Вернись ко мне, прошу... Я с тобой, liebe, я больше не уйду, обещаю. Иди сюда... - внезапно Саша, поддавшийся было его уговорам, напрягся, каменея в испуге и Гилберт сам ощутил, как волоски на его руках становятся дыбом от звука шагов за спиной.       Голова на плече стала тяжелее от веса ладони, осторожно опустившейся на неё:       - Саша, что происходит? - голос Григория Илларионовича прозвучал одновременно с досадой и какой-то испуганной заботой, - Ты можешь говорить?       Некоторое время юноша молчал, взволнованно дыша, после чего отстранился из объятий и, опустив глаза в пол, хрипло выдавил:       - Да.       - Почему ты выскочил из кареты? - в ответ на это Саша промолчал, только задышал интенсивнее, видимо силясь признаться, но чудовищный стыд и боль от одного упоминания этой темы намертво запечатывали ему рот.       - Ваш батюшка знает, - шепнул Гилберт, - Не бойтесь сказать, - на что Саша, побелев, как мел, лишь спрятал лицо в ладонях, сжавшись.       «Не смотрите на меня... Пусть всё исчезнет».       - Maman, - наконец, прошептал он едва слышно, - Не хочу её видеть.

***

      После этого Гилберт и Орлов долго сидели в кабинете: дождавшись, пока Саша заснёт под действием успокоительного, и заперев дверь его комнаты на ключ, они спустились на этаж. Некоторое время прошло в молчании - Григорий пытался принять хаос реальности, а Гилберт - забыть смертельную белизну лица Саши, что отпечаталась в его памяти, будто выжженная калёным железом. Никогда ещё он не чувствовал близость Бездны столь явно, как в этот раз.       - Я отошлю её подальше, - наконец промолвил Орлов, - Отправлю на лечение заграницу до конца лета. Хотя бы в Баден.       - Думаю, это будет мудрым решением, ваше сиятельство, - сдержанно отозвался Хофманн, - Оно пойдёт на пользу всем, - и снова повисла дамоклова тишина.       - Я не могу уклониться от службы на Кавказе, - сказал граф и со вздохом потёр двумя пальцами глаза и переносицу, - Потому следить за Сашей придётся вам. Я также препоручу лекарю регулярно навещать его. Если вам понадобится помощь, он будет готов...       - Не беспокойтесь на сей счёт, - поспешил заверить его Гилберт, - Я позабочусь о нём.       -... Похоже, вы смогли найти с ним общий язык... - задумчиво пробормотал Орлов, доставая трубку и забивая табак, - Впервые со времён mademoiselle Madeleine, надо же... Все предыдущие учителя с течением времени отказывались от должности - очень уж Сашка донимал их своим озорством... - на что Гилберт не удержался от нервного смешка. А граф продолжал: - Признаться честно, я рассчитывал что вы, по молодости, и месяца не протянете, но... вижу, что ошибся. Во многом... ошибся... - и, о чём-то подумав про себя, сказал: - Как только Саша придёт в себя, вы возобновите уроки. Осенью он отправляется в школу и должен выдержать экзамен. Вы ответственны за это.       - Да, ваше сиятельство. Я сделаю всё, что в моих силах.

***

      Проводив взглядом гувернёра и закрывающуюся дверь, он тихо чертыхнулся и, будучи не в силах более усидеть на месте, встал и заходил по кабинету, глядя в потемневшее от пасмурных туч окно. Все планы на сегодня пошли прахом, отъезд на носу, адъютант присылает уже третье письмо с вопросом о том, к какому сроку ожидать приезда его сиятельства в Ставрополь, а он до сих пор так и не решился...       Григорий не знал, на что надеется спустя столько лет, раз за разом отчаянно ловя взгляд карих глаз - отвергающий, но близкий до озноба.       Все эти годы он старался изо всех сил: жить правильно, не совершать ошибок, быть справедливым. А в итоге... - он остановился напротив окна, невидяще созерцая стаю чёрных птиц, кружащих над рощею вдали, - ...пришёл к ещё большему аду, чем прежде.       - ...как к мужу, господи... - бездумно прошептал он, и, бессильный примириться с этой мыслью, закрыл глаза.       А ведь всё начиналось так невинно. Он был не хуже и не лучше других людей на земле. Он был всего лишь молод...

***

      Санкт-Петербург, 1792 год.       - Грэгори, господа, прошу вас на выход! Время не ждёт! - донёсся до слуха пронзительный, точно крик выпи, голос Марии Семёновны. Он передёрнулся и неохотно оторвался от трубочки, которую докуривал, сидя в гостиной в компании своих товарищей: прапорщика Гульнёва и корнета Шурочки Фец. Шурочка представлял собой скромного и тощего малого с россыпью веснушек на курносом носу, которого никогда никто не воспринимал всерьёз. Однако, с момента вступления в Свиту Его Императорского Величества, куда отбирали только самых лучших выпускников, двое приятелей стали считать его едва ли не восьмым чудом света: никто и не ждал, что эдакой тихоня враз перещеголяет и настырного удальца Гульнёва, пока что удовлетворявшегося младшим чином в Семёновском полку, и «зазнайку» Григория, что в свои двадцать с лишком лет гордо носил звание штабс-капитана в Преображенском. По окончании ученья Орлов и сам, по настоянию отца, стремился попасть в личный полк монарха, однако ему в том было отказано, заявив, что его рост не дотягивает до допустимого на полвершка, что является серьёзным препятствием для пребывания в святая святых. С тех самых пор он значительно вытянулся, похорошел несказанно и теперь лишь мстительно посмеивался, ловя на себе одобрительные взгляды военных на проспектах и кокетливые взоры прекрасной половины Петербурга.       После того как поступил на службу, все многочисленные его однокашники разлетелись по городам да весям, и он утратил с ними дружеские связи. Остались лишь Гульнёв и Фец, служба которых, как и его, дислоцировалась в Петербурге и его окрестностях.       Теперь же шёл самый разгар дня, пылало красное лето и впереди маячила скучнейшая перспектива провести вечер в компании maman et papa на званом ужине у генерала Веремеева, расположение которого Орлов-старший уже долгое время деликатно пытался снискать и уповал в том даже более на своего сына, чем на себя самое - Григорию светские реверансы всегда удавались куда лучше. Сам же граф Илларион Кондратьевич - человек высокомерный и жёсткий, но совершенно не обаятельный, слыл в верхах общества личностью весьма конкретной и исполнительной, «человеком тщательнейшего дела», хотя и малоприятным. Почему Марья Семёновна - само очарование и непринуждённость - выбрала его в мужья, для Гриши оставалось глухой загадкой. В глубине души он презирал своего отца и ненавидел за его бесконечные придирки к нему и матери, за непомерные требования, что Илларион Кондратьевич предъявлял к нему, вопреки воле и желанию сына, за успехи, которых он не замечал или не хотел замечать... Для Гриши встреча с papa каждый раз отзывалась в груди весьма противоречивыми чувствами: «Будет ли он сейчас доволен мною?», «О! Ну, разумеется, нет! Не стоило и думать...»       Каждый раз находился кто-то, кого Илларион ценил больше своего потомка.       И вот теперь - зная, что отец приметил новый мундир Шурочки - Григорий чувствовал к своему приятелю, с которым бок о бок проучился долгие юнкерские годы, едва ли не ненависть, смешанную с досадой на самого себя.       «И ведь как пить дать, прицепится!» - в сердцах думал он, неохотно поднимаясь с кресла и вполуха слушая, как Шура и Гульнёв перешучиваются на тему усов, которые смазливому Фецу теперь придётся приклеивать, либо же мазать лошадиным навозом («Говорят, так волосы растут быстрее!»), после чего, оправив чёрно-красный с золотом мундир, прошествовал вместе с товарищами на улицу, где его уже поджидала собранная карета: Илларион Кондратьевич, непрестанно поправляя съезжающее пенсне, за что-то распекал кучера своим хрипловато-визгливым тенорком, а Марья Семёновна томно обмахивалась веером и нюхала тяжёлые гроздья сирени, что, постепенно угасая в духоте июня, благоухали столь отчаянно, что их аромат ночами проникал в раскрытое окно и тревожил мысли силящегося заснуть барича.       Распрощавшись с друзьями и слыша постылое: «Всего доброго, Александр Петрович, поздравляю вас с назначением!», он молча залез в карету.       Наконец, дверца захлопнулась и экипаж тронулся в сторону генеральской усадьбы.       - Стыдись, Григорий! - важно и наставительно протянул граф, - Сашка Фец младше тебя на год и уже в личном полку Его Величества... Ну, коль сможешь пробиться в верхи Преображенского, то может и станешь большим человеком... Хотя пехота - это так... не самое лучшее, чего ты смог бы добиться.       - Отец, но ведь я просил вас о поступлении на службу во флот, - возразил, едва скрывая обиду и злость, он, - Но вы...       - Флот - это ещё хуже, чем стирать сапоги по дорогам! - воскликнул тот, презрительно скривившись, - Цинга, провонявшие рыбой матросы и вечная качка! Прекрасная, привилегированная жизнь, ничего не скажешь! Хватит уже нести этот вздор! Ты - мой сын, а мой сын должен всё время быть на виду у императора, должен быть чист нравственно, если хочет выбиться в люди, а не торчать годами на море с гулящими женщинами и пьяницами! А сколько эти ироды уже вытянули денег из государственной казны под предлогом снабжения, хотя всё, на что они тратятся - лишь бабы да выпивка?! Это позор! Позор, недостойный офицерского мундира! Всё, тема закрыта. Сегодня на приёме держись поближе к Веремееву. Он должен хорошенько запомнить тебя! Он мне нужен сейчас, его связи помогут... - дальше уже он не стал слушать, погрузившись в невесёлые думы: Господи, что за тоскливая, полная нелепости жизнь? Он чувствовал, что задыхается с каждым прожитым годом всё сильнее и не знал отчаяннее жажды, чем вырваться из пут этих условностей, унижения и бесконечного долга. Но он не представлял себе жизни без вечерних салонов, военной муштры и комфорта аристократической элиты. Выросший в подобных условиях, он страшился суровости иного существования, что могла встретить его при побеге из привычного мира. Посему, он затаился и решил просто ждать. Однажды он получит наследство и тогда...       Усадьба Веремеева располагалась на берегу реки Охты. Старинный каменный дом в два этажа, с широкой главной лестницей, обнимал пышными кронами парк с заросшими аллеями и цветущими прудами. Несмотря на солидный генеральский статус, усадьба показалась Григорию довольно непритязательной. Однако же, стоило ему вылезти из тесного экипажа, как влажный воздух, полный запаха водяных лилий и неведомой какофонии ароматов из горьких трав и сладостной цветочной пыльцы, заставил его испытать странное, беспричинное волнение. Ленная вялость, смертная тоска, пришедшие рука об руку со скукой - всё исчезло, оставив лишь непонятное ему самому укромное предвкушение.       «Деревня деревней... н-да...» - неторопливо озираясь и прислушиваясь к стрекоту кузнечиков, со скептичным смешком подумал он. Вдали заголосили петухи; виднелся обширный зелёный луг, перетекающий прямиком в золочёный закатом берег.       - Грэгори, идём же! - мать нетерпеливо поманила его рукой и поплыла в сторону каменной лестницы. Он нехотя проследовал на зов.       На застеклённой веранде с распахнутыми с трёх сторон дверьми сидели в плетёных креслах хозяева дома и их немногочисленные гости: громкий смех, восторженные восклицания генеральши и размеренный басок Веремеева вырывались из занавешенных шторами проёмов и скатывались по каменным ступеням, точно горошины, настигая всех поднимавшихся и спускавшихся в сад. Кто-то безудержно и довольно топорно «валял» на фортепьяно любительский менуэтик, подмурлыкивая на французском гнусавым прононсом.       Их появление вызвало сдержанное приятие: хозяйка тут же поднялась и, шелестя белым, точно у девицы, платьем, радушно расцеловалась с Марьей Семёновной, которая тут же вовлекла её в беседу о чудесных местах, чудесной погоде, её чудесной княжеской породе и прочих чудесах, в которых сам Григорий решительно не видел ничего чудесного. Илларион Кондратьевич, важно дуя щёки и незаметно одёргивая ставший ему в последнее время тесным фрак, целеустремлённо подплыл к занимавшемуся с собакой Веремееву и завёл негромкий разговор, прислушиваться к которому у Григория не возникло ни малейшего желания. Все вокруг казались ему безумными, непроходимо тупыми и счастливыми одновременно: они лихорадочно смеялись, говорили о пустых вещах, о высокой философии, в которой ни капли не смыслили - лишь повторяли вычитанные в трудах изречения, - но оттого чувствовали себя невероятно значимыми эрудитами, и сознание этого приносило им удовлетворение.       Некоторое время он присматривался к гостям, затем поговорил с генералом и нашёл его довольно приятным, хотя и не шибко дальновидным человеком, невинно пофлиртовал с хозяйкой, доставив ей тем несказанное удовольствие и, посчитав свой светский долг перед роднёй исполненным, незаметно выскользнул в сад - сейчас тонущий в бархатистой синеве ночи.       Он шёл по хрусткой шелестящей траве и прислушивался к каждому шороху: тут в кроне захлопала крыльями птица, тут ящерка пробежала у ног; здесь сверчковый концерт в кусте поблизости, а вот... - он остановился, прислушиваясь. Поначалу он решил, что это поёт какой-то чудный соловей, но, приблизившись, понял, что мелодия ему знакома и принадлежит фигуре, сидящей на покосившейся деревянной скамье. Незнакомка устроилась под большой раскидистой ивой у пруда, обхватив тонкими руками колени в чёрном подоле платья и свистела. Тёмные вьющиеся волосы собраны в небрежно-изящный пучок у шеи и, кое-где выбившись из ансамбля, летали, подхваченные ночным ветром, над холодным обелиском белых плеч.       Тут под его ногой громко щёлкнула ветка и девушка, подскочив, мгновенно спустила босые ноги на землю. Она казалась куда моложе него - лет семнадцать, не более.       - Нет-нет, не бойтесь! Прошу вас, продолжайте! - выставив вперёд руки, он смотрел на неё, как на диво: грациозная, чуть угловатая худощавость дикой лани, огромные тёмные глаза, где неприветливая настороженность соседствует с нежностью шёлка. А этот свист? - он впервые видел барышню, что свистит не хуже заправского мужика! Вот уж, право, моветон, так моветон! Всё в ней казалось неправильным и одновременно Григорий не смог бы ответить, что было бы гармоничнее и приятнее глазу, нежели эти своенравные черты и изгибы.       - Меня зовут Григорий, я... - с трудом оторвав взгляд от незнакомки, он махнул рукой в сторону светящейся веранды, - ...оттуда.       - Вы гость? - спросила она и в тоне её не было ни капли кокетства или наигранной капризности. Лишь лёгкая недоверчивость.       - Да. Все сейчас на веранде... Вы позволите? - и, дождавшись кивка, сел на другой конец скамьи, исподтишка продолжая растерянно рассматривать девицу. Он не знал, о чём говорить с нею. А она лишь молча смотрела в ответ.       - Меня зовут Анна, - наконец представилась барышня, - Анна Дмитриевна. Я тоже... «оттуда», - тут она улыбнулась и Григорий в душе своей растерялся пуще прежнего. Он не понимал, что это с ним - до сего момента ему было легко с женщинами: они падали к его ногам что кегли, очарованные приятной наружностью и изящными манерами. Теперь же он чувствовал себя не лучше сельского дурня, не способного связать и пары слов.       - Анна... Значит ли это, что встреча с вами принесёт мне благо? - попытался пошутить он, на что барышня хмыкнула и, пожав плечами, проронила:       - Вам виднее, сударь. До сего момента я наблюдала совершенно противоположное действо - потому и предпочла уединиться.       - Так... вам тоже стало неуютно... «там»? - он не удержался от улыбки. Кажется, у них уже появился свой лейтмотив в разговоре.       - Я не понимаю, для чего все эти люди собираются вместе, - вдруг пожаловалась она, - Едят, пьют, танцуют... ведь на самом деле их ничто не объединяет, кроме корысти! Но они боятся просто попросить - им проще врать напропалую, нарезая слащавые круги. «Ведь так вернее», - думают они. О, как же я устала от лжи! - если б вы знали!.. Врать не люблю и не умею толком, не тому меня учили в институте. Посему рассудила, что лучше уйти и не портить почтенным господам веселье!       Она явно была рассержена - похоже, её вечер не обошёлся без ссоры с кем-либо из общества наверху.       - Н-да, если б вы только знали... как вы правы, - теперь он глядел на неё почти с восторгом. Вот оно - он нашёл того, кто смотрит на мир также, как и он; того, с кем можно поговорить, не опасаясь осуждения или насмешки! Он никогда бы не смог предположить, что таким человеком для него окажется женщина - существо, закрепившееся в его представлении как что-то, что чуть умнее лошади, но заведомо глупее мужчины. И бесконечно, бесконечно прекраснее...       Одновременно, к его тайному восторгу стал примешиваться неудобный, ядовитый страх - уж не иллюзия ли это? Не сладкий ли самообман? Он знал сотни женщин в своей жизни - и все они по итогу оказывались не более чем капризными пустышками с претензией на поверхностное знание светских наук. Но стоило лишь напеть им об их исключительности, как самая неприступная из Диан тут же превращалась в тесто. Ему стало интересно - так ли уж непроста эта дикарка, каковой кажется или же вся её магнетическая тьма - лишь напускной флёр, навеянный модным готическим романом.       - Знаете... - он встал со скамьи и спустился к кромке воды, где в зарослях камыша тихонько благоухали белые кораблики лилий. Ночь была нежна и полна шелеста крыльев стрекоз, - ...я живу с вашими словами на устах уже долгие годы. Должно быть, с тех пор, как обрёл сознательный разум. И, по правде признаться, мне страх как не хотелось сюда ехать. Но теперь я не жалею... - он обернулся к ней и улыбнулся, не встретив, однако, заметной реакции в ответ. Наоборот, недоверие в её тонкой фигуре проступило как будто явственней. И Григорий, отметив это про себя, смешался и замолчал.       - Не знаю, что сказать, - отвернувшись, признался он, - Но я действительно рад, что вы сегодня оказались здесь. Вы мне напомнили кое-кого...       - Кого же? - негромко отозвалась Анна. Ему хотелось, чтобы она наконец снялась со своего места, подошла к нему, посмотрела ему в лицо, как это делали все особы женского пола. Но она словно страшилась приблизиться, будто он был опасным зверем, способным погубить её одним лишь своим прикосновением. Подойти самому? Но ведь это же барышня! Как может он навязываться столь бесстыдно к незамужней девице? - а в том, что она свободна у него не возникало ни малейших сомнений: слишком уж стыдливы, скованы были эти плечи, слишком явна застенчивость при разговоре с мужчиной. Чистейшая «смолянка»!       - Кого? Кого... - он беспокойно заходил по кромке воды, собираясь с мыслями. Он так часто лгал, что простую правду вымолвить оказалось для него непростой задачей. Но в этот миг он решил быть искренним:       - Привиделся мне на исходе февраля странный сон: будто иду я в тёмный лес по тропинке. И вдруг на дорожку выходит призрак - женщина в белом платье и вуали и манит вслед за собою в чащу. Признаюсь... не по себе мне стало, но я пошёл за ней... Я непременно хотел догнать её, хотел заглянуть в лицо... в её глаза. Однако, как я ни спешил, она двигалась проворнее меня - и я не мог её настигнуть. Но вот поперёк тропинки показался плоский, широкий камень. Женщина остановилась перед ним. Я ничего не промолвил... Но она тихо обернулась и я всё-таки смог различить её лик.       Лицо её было белым... белым, как одежда. Обнажённые руки висели недвижно. Вся она казалась холодной и неприступной, словно статуя. Медленно, не сгибаясь ни единым членом, отклонилась она назад и легла на могильную эту плиту. И вот я уже лежу с нею рядом - лежу на спине, молитвенно сложив на груди руки, будто мертвец. Я тоже окаменел, как и она... И вот спустя мгновенье женщина вдруг открывает глаза и встаёт - совсем как живая! И до того прекрасны, лучисты стали её черные очи, что во мне зарождается желание последовать с нею. Она манит меня руками, мол, «встань и иди!», но я, как ни стараюсь, не могу ожить. И вот она перестаёт меня звать и уходит с лучезарной улыбкой в лес, а венок на её голове распускается алыми розами. А я остаюсь недвижен и нем на могильной моей плите.       - Ваша жизнь, должно быть, ужасно тосклива... - задумчиво промолвила вдруг Анна, и Григорий вздрогнул, отвлекаясь от воспоминаний, после чего бросил на неё недоумённый, вопросительный взгляд. Однако, не успел он спросить, о чём она толкует, как с неприятным холодком понял, что она вновь оказалась права: он вспомнил, как несколько лет тому назад - во время своего краткого путешествия по Швейцарии, стоял на вершине горы и пытался решиться шагнуть вниз с обрыва. Он не ведал, в чём его беда, отчего эта жизнь его не радует - и от того страдал ещё сильнее. Лишь плач младенца на руках мимо проходящей женщины смог заглушить гипнотический зов Бездны. После он долго не мог прийти в себя и понял, что более не сможет решиться на подобную дерзость.       А теперь эта девчонка с босыми ногами, выглядывающими из-под чёрного шелкового подола, смеётся над ним, над его откровенностью, довольная, что смогла расколоть его, как орех, в два счёта! Должно быть, она считает его наивным и смешным... Должно быть, он ведёт себя, как безумец... И зачем он только рассказал ей обо всём! зачем вышел в этот проклятый сад! Чтобы какая-то институтка насмешничала над ним и теми остатками его самообладания, которые он так отчаянно пытался сберечь всё это время!..       - Я пойду, - сухо проронил он, чувствуя распускающуюся в груди кроваво-острую досаду и ярость, будто розы в призрачном венце, - Был рад встрече, mademoiselle Anette.       - Постойте, - она наконец слезла со скамьи и неслышно подошла к нему сзади: ветер принёс едва ощутимый аромат её духов: прекрасные пачули - горько-дымные, смолисто-терпкие, как полынное поле, - Должно быть, я была резка, прошу меня простить.       - О, нет, - выдавил он через усилие, чувствуя растущее раздражение, - Вы и впрямь верны своему кредо, сударыня - чистейшая, безжалостная правда. Но... что толку от неё - эта жизнь также бессмысленна, как бессмысленно и глупо всё наше общество: офицерики, чиновники, институтки... - он буквально спиной ощутил, как вспыхнуло негодованием девичье лицо, - Однажды я решусь нажать на курок... но эта тема уже явно не для благородных девичьих ушей. Всего хорошего, mademoiselle ma belle, au revoir.       Движимый возмущением, он бродил по округе ещё несколько часов, а после - окончательно устав от своих мыслей и спутанного клубка чувств, воротился на постылую веранду, где гости уже расходились до утра по своим комнатам. Получив дежурный укор от Иллариона Кондратьевича в том, что он бездельник и сыч, Григорий заперся в отведённой ему спаленке, где с облегчением повалился на кровать, и, движимый желаньем сбежать от самого себя и своей тоски, провалился в глубокий, наполненный соловьиным пеньем сон.       Утром он пробудился неохотно и, подгоняемый Марьей Семёновной, поспешно привёл себя в порядок, после чего вышел на влажную от росы улицу. Вчерашней незнакомки было не видать - возможно, уже уехала, а, быть может, до сих пор почивала, разметав тёмные локоны по подушке.       Обратный путь прошёл для него, как в бреду: он не слыхал ни разглагольствований papa об успехах в его дружбе с Веремеевым, ни беззаботного щебета maman о французском шелковом туалете генеральши - ничего из того пустого, раздражающего и ненужного потока информации, которой обычно пыталось забить ему голову окружение. Он словно погрузился под воду, сосредоточившись на своём изменившемся мироощущении - той возмущённой сладости, что не оставляла его с момента встречи с Анной.       Возвратившись домой, он заперся в своём кабинете. Ранее стремившийся провести свой отпуск весело, теперь Григорий мечтал не видеться ни с кем. Весь следующий день он был очень не в духе. «Что это, Гриша? - говорила ему Марья Семёновна, - Ты сегодня какой-то растрёпанный?!» На её своеобразном языке выражение это довольно верно определяло нравственное состояние Григория. Ничего делать он не мог, да и сам не знал, чего ему желалось? То он опять поджидал Гульнёва и Феца, надеясь забыться в философских беседах о воздействии Французской революции на весь цивилизованный мир; то он недоумевал: неужели так и должно кончиться его знакомство с Анной? то он воображал, что она ему напишет первой; то спрашивал себя, не следует ли ему написать ей письмо, в котором он всё объяснит, так как он всё же не желает оставить невыгодное о себе мнение... Но, собственно - что объяснить? То он возбуждал в себе чуть не отвращение к ней, к её дерзости и «институтскому» жеманству; то ему снова представлялось это несказанно трогательное лицо и слышался неотразимый голос; то он припоминал её музыкальный свист... Словом - растрёпанный человек!       Наконец, всё это ему надоело - и он решился осторожно выспросить у maman, что же за особа Анна Дмитриевна, из какой семьи происходит? Зачем ему это, он не ведал, но хотел узнать о виновнице своего беспокойства как можно больше.       - Анна Дмитриевна? - удивлённо хлопая ресницами, переспросила графиня, - Ах... ты, верно, про ту мрачную девицу, что ушла с приёма, едва мы явились? Это дочка Громовых. К слову, Елизавета Макаровна и Дмитрий Петрович оказались весьма милыми людьми - удивительно приятными для своего происхождения. Уж чего-чего, а практичности им не занимать.       - А кто они? - спросил Григорий, нервно теребя в пальцах ветку сирени, свисавшую в открытое окно.       - Купцы, - пожала плечами Марья Семёновна, недовольно хмурясь на своё шитьё, - Торгуют лесом. Не мудрено, что они во второй гильдии - дерево требуется всегда и везде. А тебе на что, Гриша?       - Да так... - нетерпеливо дёрнул плечом он, - Понял, что не знаю их и решил спросить.       - Уж не жениться ли надумал? - лукаво прищурилась графиня и, видя как сын исступлённо закатывает глаза, рассмеялась, подтягивая его за руку ближе: - Оно и верно - пора! Уж второй десяток идёт, а молодость так скоротечна... Вот что, дорогой мой: коли девицу из Громовских хочешь, то мы с отцом можем пригласить их в гости. Долетал до меня слух, что младшая их дочь Наталья чудо как хороша, одна из первых красавиц Петербурга! А с её приданым даже плебейское происхождение простительно. Ну а тебе особенно дела до того не будет - ты человек служилый, всё по казармам мотаться станешь, но зато тыл будет крепкий и о деньгах думать не придётся.       - А разве у нас есть проблемы с доходом? - насторожился он. На что мать лишь досадливо махнула рукою и вздохнула:       - Есть, нет - какая разница? Твой отец просаживает в карты с каждым годом всё больше, а выигрывает нечасто. Благородному человеку стыдно думать о такой прозе, как деньги! Хоть твоего офицерского заработка и хватает, дабы себя содержать, но обогащение нам всё равно бы не помешало. Дворяне беднеют, mon cher... И кто знает, что ждёт нас через несколько лет? Власть всегда у того, у кого деньги и связи. Я в своё время выбор сделала и не жалею о том, хотя порой твой отец становится невыносим... И тебе советую включить голову, коль хочешь безмятежной жизни, мой голубчик.       - Прошу прощения, маменька, но что мне за дело до отцовских пороков? - сквозь стиснутые зубы процедил он в глухой злости, мягко высвобождая руку, - Я спросил о той девице лишь из чистого любопытства, но, как вы верно заметили - я человек военный, и мне ни к чему обуза в виде жены и детей. Женщину я найду, если на то случится нужда.       - О, дорогой, можешь меня не обманывать, - махнула рукою графиня, - Ведь я прекрасно вижу, в каком ты состоянии теперь и уверяю: брак - это всегда выгодное вложение, если он составлен с умом. Долг каждого из нас в своё время создать семью и тем самым укрепить свой род. Со временем ты поймёшь это.       Он ничего не ответил, лишь удалился в сад - проветрить голову и подумать. С одной стороны, слова матери поднимали в нём волну протеста: он не хотел лишать себя тех жалких остатков свободы, что у него ещё остались в жизни, сковывая себя семейными узами; а с другой - при одной лишь мысли об Анне сердце заходилось так тревожно и горячо, что дыханье перехватывало, будто удавкой. Он понял, что должен увидеть её снова - хотя бы раз, дабы понять, кто же она для него - судьба или язвительная помеха. Выяснив, где располагается дом Громовых, он, посомневавшись ещё пару минут, вскочил на коня и устремился галопом по дороге.       Купеческая усадьба располагалась в двух часах езды от Ропши, близ Павловска. Двухэтажный особняк со множеством колонн, флигелей и лепных изысков смущал вкус привыкшего к скромной утончённости Григория и одновременно восхищал своей роскошью, даже задорностью облика - будто немецкая пряничная игрушка!       Аромат цветущего в жару чабреца и колокольчиков пред домом придавали открывшейся его взору картине идиллический вид. Всё это было так просто и одновременно пошло, что он застыл на лошади в отдалении, вглядываясь в очертания дома и не зная - нужно ли ему всё это. И только было натянул он поводья, намереваясь развернуть лошадь обратно, как за спиною раздалось звонкое:       - Bonne journée, сударь! Вы к батюшке? - обернувшись, он тупо и слепо уставился на неторопливо приближавшуюся к нему со стороны рощицы изящную фигурку в белом муслиновом платье. Этой девицы он ранее не видал: светло-русые, сияющие золотом на солнце локоны собраны в аккуратную античную прическу, перехваченную голубой лентой на темени. Тонкий стан, несмотря на юные лета уже имел приятные округлости и вся она напоминала лесную нимфу, вынырнувшую из лесу, дабы заманить усталого путника в лапы к коварному Пану.       Миловидное её лицо разрумянилось от июньского жара и она, поудобнее перехватив букет полевых цветов молочно-белыми руками, остановилась подле лошади, глядя на него снизу вверх с простодушным детским любопытством.       - Я... заблудился, - наконец смог выдавить Григорий, глядя на неё растерянно и смущённо: должно быть, то была Наталья - младшая из Громовых, эталонная красавица со слов Марьи Семёновны.       - А куда путь держите? - спросила она, на что он, наконец беря себя в руки, ответил первое, что пришло в голову:       - Поместье Орловых, сударыня.       - Ах... C'est dommage, но я не знаю такого в Павловске... - она заметно растерялась и, подумав с пару секунд, просияла, - Сейчас сбегаю к батюшке, узнаю у него, быть может он подскажет... Пойдемте со мною, не стоять же на улице! В доме куда прохладней...       - Нет, благодарю вас, сударыня... не нужно... - побледнев, быстро выпалил он и, стегнув коня, бросился наутёк, оставив удивлённую девицу глядеть ему вослед. Чего он так испугался, не ведал. Быть может, он страшился своей встречи с Анной - ведь он совершенно не знал, что ей сказать, если увидит её так скоро. Он и сам совладать со своими чувствами пока что был не в силах, чего уж говорить о том, чтобы передать их другому... Он решил написать письмо, дабы объясниться и, быть может, наконец-то разобраться самому в том, что творится у него в душе.       Вернувшись обратно в поместье, он бросился в свою комнату и, лихорадочно расстелив пред собой бумагу, замер, не зная, с чего начать. Глухая пустота в голове перемешивалась со шквалом чувств, зовя и требуя не мучиться ерундой - действовать, а не мусолить теорию. Однако он, покрепче перехватив перо, начал писать:       «Bonjour, mademoiselle Annette,       Предыдущее наше знакомство прошло не столь любезно, какъ мнѣ бы того хотѣлось. Смѣю надѣяться, что вы раздѣляете этѣ чувства. Посему, приношу свои глубочайшія извиненія за свою дикость и, прошу васъ - не держите на меня зла! Бесѣда съ вами въ тотъ вечеръ наполнила меня искреннимъ восторгомъ: честность безъ слѣда кокетства въ наше время - воистину дивный даръ, посему я былъ бы счастливъ, если бы вы сохранили добрую память обо мнѣ. Надѣюсь однажды вновь встрѣтить васъ.

Съ уваженіемъ, Орловъ Г. И.»

      Поставив подпись, он остался доволен: весьма сдержанное и притом искреннее. Как он уже понял - Анна Дмитриевна обладала превосходным чутьём на ложь и легко её распознавала, посему, если он желал, чтобы его послание вызвало отклик в нелюдимом этом сердце, то должен отбросить всяческие побуждения к кривлянью и высказаться, как на духу. Для него это был неизведанный прежде мир, посему он стремился к нему, и страшился быть погубленным им единовременно.       Он не ждал ответа - ни одна приличная барышня не стала бы отвечать мужчине сама, даже от имени родителей. Однако, спустя два дня к их имению прискакал незнакомый крепостной мальчишка и, громко шмыгая веснушчатым носом, вручил дворецкому скромный маленький конвертик, который тот, повинуясь сообщению «молодому барину лично в руки», принёс Григорию в покои.       Принимая письмо, Григорий ощутил, как отливает тепло от кончиков пальцев и перетекает в щёки - вспыхнувшие взволнованным жаром.       - De qui? - спросил он внезапно севшим голосом.       - Non nommé, ваше благородье, - медленно и вяло ответил дворецкий, после чего откланялся. Григорий вернулся в комнату и, сев за стол напротив открытого окна, бесчувственными руками надорвал конвертик.       Небольшое письмо - даже записка, начертанная изящным каллиграфическим почерком:       «Bonjour, сударь,       Я охотно принимаю ваши извиненія и буду рада продолжить наше знакомство. За симъ, приглашаю васъ и вашу семью въ гости - ​темъ​ болѣе, что моя сестра съ вами также уже знакома и горитъ любопытствомъ узнать о васъ больше. Если вы согласны на это предложеніе, то моя матушка напишетъ вашей. Если же нѣтъ - ​тѣмъ​ лучше для васъ. Жду вашего отвѣта.

Громова А. Д.»

      Озадаченный, он перечёл записку дважды и нервно рассмеялся. Что значит «тем лучше для вас»?! Какая дерзость... Но сердце его билось радостно и волнительно, трепетало так, что дух захватывало и он, тут же накорябав согласие, отдал его всё тому же мальчишке-гонцу, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу у ворот и, скучая, жевал соломинку.       Всю ночь после он не мог заснуть, сидя у окна и глядя, как свет далёких звёзд обрисовывает бледным ореолом облетающую сирень. Ему казалось, что в его жизнь вот-вот придёт нечто необыкновенное, немыслимое, прекрасное. Оно уже стояло на его пороге и сегодня своим: «Я не знаю желанія сильнѣй, ​чѣмъ​ это», он дал ему войти в свой дом и теперь - горящий и бессонный от тревожного предвкушения - не знает, надо ли бежать к неведомому этому гостю или же спасаться без оглядки.       Так, измучившись сладкими грёзами, он - утомлённый и счастливый, - уснул под утро.

***

      Через три дня Марья Семёновна получила письмо от четы Громовых, чему несказанно изумилась: она-то всю голову сломала, как уговорить гордеца-сына на брак с богатой купеческой дочкой, коей и сама втайне брезговала, однако вопросы насущные вынуждали спуститься на грешную землю... А тут всё само складывается и в руки просится, как по волшебству!       - Грэгори, свет мой! - пропела она, вплывая в гостиную, где Орлов-младший сидел за столиком и играл сам с собою в шахматы, - Угадай, к кому мы сегодня едем на званый ужин!       - Понятия не имею, матушка, - невнимательно отозвался он, хмурясь на вставшего не самым лучшим образом ферзя, - Надеюсь, это не сильно важная особа, я сегодня не настроен на любезности.       - Очень жаль, дорогой, потому что они как раз имеют для нас гораздо большее значение, чем мне бы того хотелось, - вздохнув, графиня недовольно надула искусно подкрашенные губы, - Подумать только: мы - благородные люди! - и вынуждены якшаться с невеждами из-за денег! Что за времена! Тёмные, тёмные... Ах, если бы моя маменька видела это!..       - Вы о чём, maman? - Григорий оторвал взгляд от партии и удивлённо посмотрел на Марью Семёновну. Все эти дни родительница была чем-то обеспокоена, а с пару дней назад помрачнела окончательно. Он знал, что это из-за отца - он вновь явился пьяным из салона и, наверняка, без гроша в кармане. Теперь же она будто бы вновь обрела присутствие духа, частью которого стала бессильная досада.       - Вчера мне написал кредитор твоего отца, - проговорила она с судорожным вздохом, - Времени осталось совсем мало, а мы так и не... У нас могут быть неприятности.       - То есть? - Григорий встал и подошёл к ней, требовательно глядя на подозрительно отводящую глаза мать, - Сколько он должен? Я мог бы...       - Много, Гриша... много. Мы уже продали дачу в Павловске, у нас остался только этот дом. Я думала, что он поймёт и одумается, поэтому не говорила тебе... Прости, милый, но даже ты столько не потянешь, - она грустно улыбнулась и успокаивающе погладила его по плечу. - Поэтому единственное, чем ты можешь помочь - это быть любезным сегодня вечером. Собирайся - мы идём к Громовым, - и, оставив его в совершенно растрёпанных чувствах, направилась к выходу из гостиной, - Будь готов к пяти, mon cher... на тебя вся надежда, - дверь тихо закрылась. Монотонно тикали часы на каминной полке. Придавленный вестью, он сел обратно на стул и невидяще уставился в пространство. Он подозревал, что мать храбрится и что-то недоговаривает. Порою его даже раздражала эта её излишняя опека, словно бы она не воспринимала его как мужчину, способного что-то изменить, помочь, решить проблему... Теперь же его обуревали смешанные чувства: с одной стороны он был готов на всё, лишь бы мать не страдала, а с другой - брак виделся ему слишком большой жертвой, дабы долги были достаточным к тому основанием.       «Проклятье...» - сжав руку в кулак, он в бессильной злости хватил по столу, рассыпав шахматные фигуры, после чего вскочил и быстрым шагом вышел на улицу. Он не был свободен с самого рождения - что ж, нечего и начинать!.. В действительности, он по гроб жизни должен отцу и матери за всё, что они для него сделали. Быть честным, благодарным сыном - вот судьба любого уважающего себя дворянина. К тому же, теперь в его жизни есть то, о чём он грезил вот уже который день: воистину - вся эта беда ни что иное, как подарок судьбы! но... отчего же тогда его разбирает такое отчаяние? - так думал он, угрюмо сгорбившись в лодке на середине реки. Из близлежащей рощицы доносились соловьиные трели и воркование лесных горлиц; тихо колыхались на поверхности воды кувшинки.       Постепенно, наваждение и паника схлынули и он, разогнувшись, смог выдохнуть.       «И в самом деле... что это я?.. - он остекленело глядел на собственное отражение в тёмной глади, - Я ведь так мечтал о ней... И вот, сегодня, мы свидимся вновь... - после чего поднял взгляд наверх, глядя, как с громкими криками кружат над водой стрижи, - ...Это же счастье?»

***

      Усадьба Громовых под Павловском была всё также восхитительно-роскошной, только теперь - погружённая в сумеречное закатное золото, казалась скорее сказочной, нежели безвкусной.       «Избушка-избушка...» - он невольно усмехнулся, и, поймав на себе вопросительный материн взгляд, отвернулся. В глубине души он испытывал волнение - что он скажет, когда увидит её? не станет ли он также мяться, как в прошлую их встречу, смущённый неприступностью её облика?       Когда они подъехали к усадьбе, Григорий, вылезая из кареты, заметил поспешно мелькнувший на балконе второго этажа белый силуэт. Мимолётно вспомнив свой давний сон, он поёжился и вслед за родными прошёл в высокие кованые ворота, которые для них поспешно распахнул дюжий бородатый мужик в красной рубахе.       Проходя по аллее, Григорий услыхал неподалёку журчание и плеск вод в фонтане, пенье лягушек в бархатисто-лиственных недрах сада. Собственная растерянность радовала и раздражала его: он совершенно не знал, как относиться к приключившемуся с ним безумию, однако же, как много... как бесконечно много жизни было в том! Уже на пороге дома он ощутил, как жарко забилось в нетерпении его сердце.       Елизавета Макаровна встретила их в дверях с радостными возгласами. Полная, светловолосая, с румяным и жизнерадостным лицом, она производила приятное, хотя и несколько неотёсанное впечатление. Марья Семёновна на мгновение задержала критический взгляд на её тяжёлом платье из дорогого бархата, поверх коего была наброшена цветастая цыганская шаль, совершенно не сочетавшиеся вместе, после чего растянула губы в очаровательнейшей из улыбок и любезно поздоровалась с нею за руку. Илларион Кондратьевич лишь сухо кивнул в ответ появившемуся вслед за супругой Дмитрию Петровичу - коренастому черноволосому мужчине, в коем чувствовались явные южные корни. Подобно многим купцам, Громов носил строгий длиннополый кафтан, косоворотку и заправленные в сапоги льняные шаровары. Отличалось это одеяние от крестьянского лишь великолепным качеством тканей и пошива.       Григорий молчал и лишь скромно улыбался в ответ на радушные вопросы хозяев о том, хорошо ли прошла дорога, любит ли он индийский чай и «хорошо ли сейчас служить в полку Его Величества? Мой родич тоже скоро оканчивает юнкерское и мечтает попасть в Преображенский!»       Громовы провели их в гостиную, старательно и скромно убранную в благороднейший ампир - весьма неожиданное проявление вкуса после первого впечатления от фасада и холла в псевдорусском стиле - ошеломляющая роскошь расписного терема со множеством фресок и изразцов.       - А я вам говорил, Илларион Кондратьевич, что мы с вами ещё не раз свидимся, - хитро прищурившись и запалив трубочку, басовито прогудел Громов, - Вот и дети наши друг с дружкой уже перезнакомились, а нам с вами всё никак не случилось толком побеседовать, хотя я о вас и наслышан более чем.       - «Перезнакомились»? Как же это? Когда? - удивился граф, стрельнув глазами в сторону сына, на что тот поспешил пояснить:       - Я имел удовольствие немного побеседовать на вечере у генерала Веремеева с Анной Дмитриевной. Она - весьма умная особа, притом не лишена благородной утончённости.       - В самом деле? - усмехнулся Громов, с каким-то затаённым интересом глядя на Григория, - А вы смелый молодой человек, Григорий Илларионович.       - Отчего же? - удивился тот. Громов усмехнулся в усы, выпуская облачко ароматного дыма, после чего промолвил:       - Оттого, что чтобы разглядеть в этом колючем дичке благородство, нужно иметь определённую долю ума и смелости, сударь мой. Признаться честно, поначалу вы представлялись мне менее интересным человечком. Теперь же допускаю, что имею дело с незаурядной натурой, - Григорий на это не нашёлся, что ответить, лишь растерянно глядя в лукавые глаза купца. Наконец, он решил пропустить мимо ушей «человечка» и, игнорируя раздражённые флюиды отца рядом, обратился к Елизавете Макаровне:       - А что же барышни? Их сегодня не будет с нами?       - Как же, как же, Григорий Илларионович! Разумеется, будут... - тут её взгляд удивлённо сместился куда-то ему за спину, после чего хозяйка воскликнула: - Ох, а вот и Наташа! Дорогуша, проходи, что ты выглядываешь? А где Анна? Мы вас уже заждались!       - Анна... ах, Анна сейчас... - залившись смущённым румянцем, Наталья выскользнула из-за двери и проплыла в гостиную, тихо шелестя летним кисейным платьем. Взглянув на неё, Григорий понял, кто тут же сбежал с балкона, стоило их карете въехать на дорожку. Он усмехнулся: эта уже на крючке. Так просто, что даже смешно: то, как она не может даже смотреть на него в ответ, но, стоит лишь отвернуться - тут же впивается жадным, полным обожания взглядом. Подобная страстность в сочетании с наивностью его позабавили, но не вызвали никакого желания интересоваться этой простодушной, солнечной натурой далее. Он ждал иную - холодную, будто Луна, но неуловимо живую, чувственную и вскрывающую сердце до горячей плоти своей булатной сутью.       Вполуха слушая беззаботную болтовню купчихи о том, какие чудные акварели рисует в тёплое время года Наталья, он время от времени поглядывал на дверь, про себя гадая: отчего же она так долго заставляет себя ждать? Решила специально поиздеваться над ним, над его бесхитростным желанием увидеть её вновь? Он представил, как она неторопливо вставляет в тёмные волосы шпильки, как нарочито долго выбирает платье... затем украшения... О, эти женские штучки он знал наизусть!       Он начинал уже злиться, когда дверь открылась и в гостиную спокойно вошла Анна: в строгом чёрном платье из тонкого шёлка; волосы, в отличие от античной небрежности Натальи, гладко причёсаны на прямой пробор и собраны в тугой пучок у шеи. Вопреки каждодневному летнему зною она была парадоксально бледна, словно бы выходила из дому настолько редко, что загар попросту не успевал приставать к этим мраморным плечам и щекам.       - Отец, я закончила, - сообщила она, подходя к Дмитрию Петровичу и подавая ему руку. На что тот кивнул и благодарно поцеловал тонкие пальцы:       - Моя умница. Домашний и торговый учёт отдельно?       - Разумеется.       - Вот и славно, - и махнул рукой, приглашая дочь присесть на диван рядом:       - Ну что, делу время - потехе час, дамы и господа! Наташенька, голубушка, а сыграй-ка нашим гостям тот романс, что ты недавно разучивала! Повесели душу, а то августейшие особы у нас так и вовсе завянут со скуки! - Марья Семёновна и Илларион Кондратьевич запротестовали было, однако Наталья тут же вскочила и направилась к пианино, и в последующие полчаса они слушали за чаем различные романсы и народные песни в исполнении младшей Громовой, которая очаровательным сопрано выводила что-то про «ах, расставалась я с душой!» и «ой, не бела заря...» Графиня даже подпела ей пару песен, что знала сама, чем вызвала явное удовольствие Елизаветы и Наташи. Однако же, Григорий не мог отдаться весёлой атмосфере встречи, как ни старался - вероятно, потому что ощущал, что вовсе она и не была такой уж беззаботной: он чувствовал раздражение отца и натянутую приветливость матери - эти люди были нужны им лишь из-за денег; их не трогало гостеприимство Громовых и попытки купцов соответствовать дворянским стандартам общения. Одновременно с этим, он никак не решался поднять глаза на Анну, что, сидя рядом с ехидно ухмыляющимся отцом, внимательно смотрела на него и в тёмных глазах ему буквально кожей мерещился презрительный, торжествующий укор.       - Браво, mademoiselle Nathalie! Браво! - воскликнул он, вместе с остальными зааплодировав, едва лишь девушка кончила песню, после чего, расцеловав её руки и, будучи более не в силах выдерживать насмешливые флюиды отца и дочери, извинился и, под предлогом потребности закурить, выскользнул в сад.       На улице уже стемнело, когда он спустился по ступеням в звенящую от сверчковых трелей прохладу. Невыносимый, едкий стыд сжигал его - он ненавидел себя, свою судьбу и свою семью за то, что им приходится так унижаться из-за денег, из-за собственных пороков, и унижать этой подлой ложью ту, чьи безжалостные, острые слова вновь оказались до страшного чисты и правдивы:       «Если же нѣтъ - ​тѣмъ​ лучше для васъ...»       «Я не могу... - он остановился посреди дороги, слепо глядя перед собой, - Я должен уйти».       - Григорий Илларионович, - он вздрогнул и обернулся. Шелестя платьем, Анна тихо, точно тень, вышла на лестницу, - Что же вы не курите?       - А... я... - он смешался и машинально потянулся к карману за трубкой, - Решил сперва подышать свежим воздухом. У ваших maman et papa превосходный сад: тут столько цветов... чудный аромат.       - Наверняка, вы заметили, что Наташа влюблена в вас, - он замер на пару мгновений, так и не донеся трубку до рта, а после нервно усмехнулся, раскуривая табак:       - А вы... и впрямь безжалостная дикарка... вот так выдать сестру. Вряд ли она хотела, чтобы я знал о её чувствах от вас.       - Именно потому что она моя сестра, я и говорю это! - она спустилась по ступеням и продолжила, уперев ожесточившийся взгляд ему в лицо, - Не смейте. Я знаю, зачем вы и ваши родичи здесь на самом деле, и мой отец знает... Но меня это не устраивает, в отличие от него. А Наташа ещё слишком юна, дабы понять это.       - Сударыня... - он приподнял брови, не удержавшись от ироничного смешка, - О чём вы? Ведь вы же сами пригласили меня и мою семью, разве не так?       - Так, - подумав, ответила она, - Но то, что мне довелось сегодня увидеть, заставило меня пожалеть о содеянном. Думаю, вы также поняли из письма, что не одна я желала вашего визита. Посему, если ваши намерения не имеют ничего общего с добродетелью, то прошу вас исчезнуть из нашей жизни - и как можно скорее! - в следующую минуту она развернулась и раздражённо зашагала обратно к дому, возбудив тем в Григории непреодолимое желание остановить её и объясниться.       - Annette! - он быстрым шагом нагнал её и схватил за локоть, после чего, опомнившись, разжал руку, - Прошу вас... выслушайте. Я понятия не имел, что вы видите меня таким, и... уверяю - самым большим моим желанием и целью моего визита было увидеть вас! Я... - он сделала паузу, дав себе восстановить присутствие духа, - ...не заинтересован в том, чтобы навредить вам или Наталье Дмитриевне, я лишь хочу... - приблизившись, он безотрывно смотрел в тёмные омуты глаз, в которых с каждой минутой всё сильнее таял лёд, уступая место волнению, что пробуждало в душе Орлова безудержную, бесстыдную надежду на взаимность, - ...говорить с вами, как с самим собою... потому как знаю, что притворство вам чуждо. Я так долго искал кого-то, достойного доверия, и... - он понизил голос до шёпота, - ...вы понимаете, о чём я? - она, тяжело дыша, также, как и он, молча смотрела в ответ, а затем едва заметно, будто бы даже потрясённо, кивнула, после чего медленно, держась за перила, взошла по лестнице и скрылась в доме.       Он не последовал за нею, зная, что ничего хорошего из этого разговора сейчас не выйдет, но для себя решил написать ей завтра же, дабы выяснить, не изменила ли она своего мнения относительно него. Сейчас те мгновенья, что он провёл вблизи неё пьянили его разум и плоть с невероятной силой: он почувствовал, что на миг прорвал её броню, и эти моменты, что он ощущал её уязвимость: эту хрупкость обелисковых плеч, этот взгляд, полный вопроса и обречённой мольбы - той, что испытывает каждый, кто страшится страсти в силу своей неопытности - всё это влекло его как магнитом. Она стала для него желанной - самой желанной на свете женщиной из-за того, что бежала от него, как от огня. Он не понимал, от чего так; он хотел поймать, приручить эту лань и сделать её своею, дабы доказать себе и ей, что он способен на большее, нежели поверхностный салонный флирт и кафешантанные похождения.       Так, взбудораженный, он провёл остаток ночи в растрёпанных чувствах, вполуха слушая щебетание не отходившей от него ни на шаг Наташи и болтовню старших родственников. Анна же более в гостиной так и не появилась.

***

      На следующий день он, проснувшись в два пополудни, взялся за письмо, призванное вызвать несговорчивую девицу на диалог и прояснить свои чувства в отношении неё:       «Дорогая Annette,       Простите меня, если вчера заставилъ васъ испытать не​пріятные​ чувства, но, говоря о своихъ чаяніяхъ, я былъ искрененъ, и готовъ поклясться ​чѣмъ​ угодно въ томъ, что мои намѣренія въ отношеніи васъ и вашей семьи чисты - мнѣ не нужны ни ваши деньги, ни ​иныя​ ваши блага. Прошу лишь объ одномъ: позвольте вновь свидѣться съ вами и поговорить, какъ подобаетъ двумъ добрымъ друзьямъ. Съ нетерпѣніемъ жду вашего отвѣта.

Орловъ Г. И.»

      Ответ пришёл спустя два дня - за это время Григорий успел сто раз сойти с ума и уже находился в шаге от того, чтобы отправиться в Павловск самовольно, когда уже знакомый почтовый мальчишка, разыскав его в саду, где он играл в карты с Гульнёвым и Фецом, вручил ему посланьице - столь же крохотное, что и в прошлый раз.       Едва сумев сохранить по обыкновению скучающее выражение лица, дабы не вызвать вопросов товарищей, Орлов извинился и быстро удалился в другой конец сада, на ходу нетерпеливо надрывая угол конверта.       На этот раз письмо словно бы было написано не Анной - почерк прыгал, колыхался, будто хмельной. Лишь привычные каллиграфические «о» и «а» говорили ему о том, что отправитель остался прежним:       «Сударь,       Я вѣрю вамъ, и смѣю надѣяться, что и вы въ отвѣтъ не обманете моего довѣрія.       Ежели всё такъ, какъ вы говорите, и васъ не интересуетъ нажива, то я прошу васъ болѣе не являться къ намъ въ гости.       Прошу васъ не держать на меня обиду за эту просьбу, но такъ будетъ лучше для всѣхъ насъ.       По вторникамъ и пятницамъ я хожу къ обѣднѣ въ мѣстную церковь. И буду рада однажды встрѣтить васъ тамъ.

Съ уваженіемъ, А.»

      Он глядел в чёрные ряды строк и не смел поверить своему счастью: это «А» в конце - без фамилии, отчества и прочих этикетных атрибутов, призванных очертить границы меж людьми и спрятаться - вот чего он добивался, переступая через самолюбие и липкий страх открыться. И вот награда - ему пошли навстречу, пускай и с определёнными условиями.       «Что ж, так даже лучше - не придётся часами выдерживать раздражение maman et papa из-за торгашеской неотёсанности её родичей», - глубоко вдохнув и выдохнув, он улыбнулся, поднимая лицо к сияющему солнцу - уж близился Купала и окончание отпуска. Он же намеревался ещё до исхода июня обрести любовь своей ненаглядной, и теперь - до крайности довольный, что всё складывается так, как ему хочется, вернулся к друзьям.       Гульнёв, со сморщенной физиономией, в досаде кидал посмеивающемуся Фецу на стол два рубля, сетуя, что «плакали» его «новенные сапоги».       - Григорий, а что это вы так расцвели? Никак, письмецо амурное получили-с? - плутовато подколол его Фец, поглаживая тёмные короткие усики над губой. На что Григорий лишь усмехнулся и, отрицательно покачав головой, сделал ставку.

***

      Неделя в ожидании встречи пронеслась незаметно. Жизнь его в отпуску текла, казалось бы самым привычным образом: семейные трапезы, кутежи с приятелями, охота, приёмы местного дворянства, где он чувствовал себя до скучного неотразимым, собирая вокруг себя дам и господ за непринуждённой беседой. Однако, за всем этим теперь словно бы маячила незримая тень Анны, заставляя его раз за разом задаваться тревожным вопросом: «Что я здесь делаю? Ведь на самом деле мне никто, никто из них не нужен...» И мысль эта вынуждала его с удвоенной жаждою хотеть увидеть Громову, прикоснуться к ней, взять её за руку и никогда более не отпускать от себя.       Наконец, с трудом дождавшись пятницы, он отправился к обедне и, войдя в маленький молебный зал с побеленными стенами, сразу же увидел её.       Она стояла в толпе напротив окна. С кружевной шалью на голове и плечах - черноволосая и чернобровая, она походила на итальянку: строгий её профиль чётко вырезывался на прозрачном стекле. Она смиренно и важно молилась, кланяясь низко, по-старинному. Однако, эта почти крестьянская манера не делала её пошлой или старообразной, придавая девической фигуре некую глубинную, почти монашескую основательность.       Некоторое время он стоял поодаль, не сводя с неё глаз и не решаясь нарушить её разговора с Богом, а после приблизился и молча встал рядом.       Она его заприметила тотчас и словно бы вновь оборотилась смертной, земной женщиной - взгляд уперся в пол, брови чуть нахмурились, а плечи под покровами стали что хрусталь: хрупкий и острый - только тронь, порежешься.       - Здравствуйте, сударыня. Счастлив, что вы ещё здесь, - он перекрестился и поклонился в сторону алтаря. Анна же будто окаменела, сцепив пальцы в «замок» на подоле своего дневного платья.       - Вы всё-таки пришли, - наконец прошептала она, исподтишка - будто бы тайком - скосив глаза в его сторону, - Что ж... скоро конец службе, - больше до завершения обедни она не проронила ни слова, сколько ни пытался Григорий разговорить её, задавая шёпотом отвлечённые, ничего не значащие вопросы - о погоде, фресках, о том, отчего собак не пускают в храмы, а кошек содержат - словом, обо всякой ерунде. После же того, как очередной вопрос срывался у него с языка, его пробирал смутный стыд: отчего его интересовало что угодно, но не этот сакральный миг молитвы бок о бок с любимым человеком? Григорий не разумел того, и изо всех сил пытался понять, чего же страшится. Он был раздосадован, что она не ответила ни на один из этих глупых вопросов. В том ему почудилась гордыня и тайный умысел поставить его на место, хотя в глубине души он и осознавал всю неуместность своего поведения.       После обедни же они вышли из церкви на паперть и Анна, подойдя к одной из старух, с изумительно приветливым и светлым лицом дала ей милостыни.       - А вы, оказывается, улыбаться умеете! - засмеялся Григорий, когда она поравнялась с ним и они направились к полю, за которым располагалась усадьба Громовых. Бескрайнее небо заполнили тяжёлые кучевые облака, обещая вскорости ненастную погоду.       - Разумеется, - отозвалась она, снимая с головы покров и набрасывая на плечи.       - Улыбайтесь чаще, Anette, вас это несказанно красит, - она слегка растянула губы в улыбке, будто бы подумав о чём-то приятном, однако ничего не ответила. Так они и шли некоторое время - молча, робея страшно и не зная, что сказать друг другу. Вернее, Григорий хотел сказать ей много всего - но страшился вновь выставить себя глупцом, как тогда, в церкви.       - Что же вы молчите? - вдруг, будто бы услышав его мысли, спросила Анна со смешком, - Иль у вас кончились вопросы?       - Видимо, кончились, Анна Дмитриевна, - выдавил он с заминкой, - Ничего в голову нейдёт.       - Всё потому что вы не говорите то, что думаете, - она вздохнула, уловив его растерянность, - Полно, сударь: ведь вы же хотели говорить со мною, как с самим собой - так извольте.       - Я, право, не знаю... - он на мгновение зажмурился, дабы приобрести ясность мыслей, - Не знаю.       - Знаете, в чём ваша беда, Григорий Илларионович? - она остановилась и устремила на него взгляд карих, светлых глаз, - В том, что вы шибко радеете за то, что о вас подумают, как оценят и что скажут. Вы боитесь показаться заурядным... Потому стараетесь изо всех сил, дабы не разочаровать целый мир. Но, разве же такое возможно? - он собрался было возмутиться её словам, однако, уловив в тоне лишь дружеское участие, смущённо промолчал. А Анна продолжила, вновь трогаясь по тропинке в сторону дома: - Однажды, когда я была ещё маленькой, мы жили во В. губернии. Маменька часто водила меня на службу. Как сейчас помню: низкая деревенская церковка, красными пятнышками теплятся пред старинными образами восковые тонкие свечи, и каждый огонёк окружает радужный венчик. Темно и тускло было в той церкви... но народу стояло предо мною много.       Всё русые, как эта рожь, крестьянские головы - кланяются, колышутся, будто по ним медленной волной пробегает летний ветер...       Вдруг какой-то человек подошёл сзади и встал со мною рядом. Я не повернула к нему головы, но тотчас почувствовала, что этот человек - Христос. Страх пополам с умилением объял меня, но, спустя какое-то время я всё же осмелилась посмотреть на него, и... обнаружила самое заурядное из всех лиц, какое только можно вообразить. Лицо как у всех - лицо, похожее на все человеческие лица. Он молился тихо, незаметно, и одежда на нём была такой же, как и на большинстве прихожан.       «Да какой же это Христос! - подумалось мне, - Такой же, как и я - простой, простой человек!»       Я отвернулась прочь, однако, не успела отвести взор от того простого человека, как меня настигло осознание, и стало вдруг жутко - я пришла в себя. Ведь только такое лицо и может быть у Христа! - лицо, похожее на все человеческие лица! Поэтому, Григорий... вы можете не бояться прослыть глупцом - по крайней мере, в моих глазах. Что бы вы ни сказали, если оно будет исходить от сердца - я приму это.       Пред ними - то зелёным, то посеребрённым морем - раскинулась и пестрела рожь. Но не бегало зыби по этому морю; не струился душный воздух: назревала сильная гроза. Солнце ещё светило - тускло и горячо, но там, за рожью, не слишком далеко, тёмно-синяя туча лежала грузной громадой на целой половине небосклона. Не слыхать и не видать ни единой птицы - все попрятались, даже воробьи. Только где-то вблизи упорно шептал и хлопал одинокий крупный лист лопуха.       - Знаете... - он наконец нашёл смелость взглянуть ей в лицо, - ...я никогда не думал, что говорить от сердца так трудно. Даже если тебя принимают любым. Потому не нахожу слов - слишком уж велик соблазн обмануться и обмануть других.       - Вы слишком привыкли лгать, не так ли? - промолвила она тихо и печально.       - Я не знаю, - отозвался он, - Мне не нравится ложь. Возможно, потому и жизнь не мила.       Как сильно пахнет полынь на межах! В попытках выразиться, он глядел на синюю громаду и смутно было на душе. Ну скорей же, скорей! - думалось ему, - сверкни, дрогни гром! двинься, покатись, пролейся, злая туча, прекрати свинцовое моё томленье!       Но туча не двигалась. Она по-прежнему давила безмолвную землю... и только пухла, да темнела.       - Тяжко вам придётся, - пробормотала Анна, - Коли, конечно, не пожелаете оставить всё, как есть, - внезапно, она изменилась в лице и, опустив глаза долу, помрачнела, что та туча.       - Что с вами? - он остановился, обеспокоенно глядя на её враз изменившееся, будто разочарованное лицо, но тут карий взгляд, уловив что-то за его спиной, устремился вверх. Он обернулся за ним вослед.       По одноцветной синеве неба летел со стороны селений белый голубь. Летел, летел - всё прямо, прямо... пронёсся над ними и скрылся за лесом.       - Добрый знак, - прошептала она и улыбнулась ему - да так светло, что он не удержался от ответной улыбки.       Глядь - обратно летит! да не один, а уже два белых комочка - ровным полётом несётся домой пара белых голубей!       И вот, наконец, сорвалась буря - и пошла потеха!       На них хлынула потоками вода - казалось, весь небесный океан перевернулся дном кверху. Григорий, обхватив Анну за плечи, потянул её в сторону ближайших домов.       Насилу добежали: визжит ветер, мечется, как бешеный, мчатся рыжие, низкие, словно в клочья разорванные облака, хлещет, качается отвесными столбами рьяный ливень, молнии слепят огнистой зеленью, стреляет, как из пушки, отрывистый гром...       Они спрятались в чьей-то беседке, увитой ветвями белой акации, которая в грозу благоухала столь отчаянно, что грудь сдавливало, будто в тисках.       Отряхнув голову от капель, он взглянул на неё и - о, чудо! - глаза горят, на влажном от дождя лице искрится широкая улыбка, и всё существо её так и дышит горячей жизнью - искренней, сердечной и прекрасной до такой степени, что он, не думая, притягивает это лицо к себе и вбирает всю нежность и страсть этого существа в безмолвном поцелуе, чувствуя, как страшится и трепещет всё её существо, как бесится в нём вулкан противоречий - и оттолкнуть хочется, и сбежать невыносимо!       А под навесом крыши ворковали, сидя, их знакомцы - белые голуби: и тот, кто летал за товарищем, и тот, кого он привёл и, быть может, спас.       - Аннушка... - охваченный нежностью, он глядел в растерянные и хмельные от пережитого глаза напротив, - Аннушка... Как же хорошо, что ты теперь со мною... - она лишь молча смотрела в ответ. Вдруг, глаза её медленно наполнились слезами. Однако, он не сомневался: то была радость - столь сильная, что её редко когда отличишь от печали.       - Теперь мы вместе навсегда... - он переплёл её пальцы со своими, - ...Я это понял сразу же, как только увидал тебя.       - Я тоже поняла... - она опустила вниз тревожные, вороные ресницы, - Тоже...

***

      С того дня они встречались при каждом удобном случае: вместе ходили к обедне, после гуляли по окрестностям, ходили на ярмарки и на местное кладбище, отличавшееся чудесной привольностью из-за обилия цветущего разнотравья и водившейся там певчей живности. Они разговаривали много, но всё больше об отвлечённых вещах: Анна рассказывала о своей заинтересованности народной медициной; о том, что пишет новый цикл очерков о жизни крестьян и о природных явлениях. Это была её шестая по счёту рукопись - страсть к сочинительству была у ней с детства. Она жила ею, ею же дышала. Анна считала, что просветительской верхушке надлежит забыть о чужих странах и открыть для себя прелесть русской жизни и природы; о том, что крестьяне со своей простой, наполненной трудами жизнью достойны уважения; что освобождение крепостных и устройство деревенских школ – необходимые шаги для развития России.       Григорий слушал её с интересом и тайком посмеивался: её мысли местами казались ему прогрессивными, а местами - наивными. Однако, он не требовал от неё многого, зная, что воспитывалась Анна, как и все барышни, на французских романах, не имеющих ничего общего с жизненными реалиями.       Порою Григорий заводил разговор об их будущем, о том, как им будет хорошо жить вместе и рисовал палкой на земле схемы дома, который они построят, если обретут друг друга в союзе пред Богом. Анна на это лишь улыбалась и по-странному, тяжело вздыхала: он видел, что она по-прежнему не принадлежит ему и внутренне разрывался от желания преодолеть эту незримую стену, что препятствовала их единению. Отчего она отвергает его раз за разом, отчего выворачивается из рук и с улыбкой уходит от поцелуев, сулящих нечто большее, чем невинные нежности? Пару раз он призвал её к ответу, но услышал лишь: «Это неправильно, Гриша. Я не могу так».       Наконец, он дошёл до того, что предложил ей руку и сердце, на что она помрачнела, задрожала и прошептала сквозь слёзы:       - «Не трави мне сердце, милый друг, любезный мой... Если бы ты знал, как я хочу быть с тобой... Но я не могу. Я знаю, что ты возненавидишь меня за это - и будешь по-своему прав! Но я не хочу жертвовать собой и своей совестью - и тебя делать несчастным не желаю... Поэтому не проси меня о браке, и не проси объяснений, потому что это не будет иметь для тебя никакого значения - ты лишь пуще прежнего обиду затаишь на меня. Останемся же добрыми друзьями, молю... Я всегда приду тебе на помощь, но не проси меня быть твоею. Я всегда была ничьей... ничьей и останусь.» - он не понимал этих страданий, для него они были не более чем отговорки той, что обманывает его, вертит им как хочет, прикидываясь невинной овечкой ради своих - неведомых ему - целей.       - «Кто он?! - спрашивал Григорий в досаде и злости, - У тебя ведь кто-то есть, кроме меня! Ты меня не любишь, и никогда не любила, иначе бы так не говорила!» - на что она лишь отрицательно качала головой и повторяла раз за разом, что понимает его чувства, но для них обоих в дальнейшем будет лучше не сходиться вместе.       В итоге, он разозлился настолько, что дал себе зарок никогда более не приближаться к дому Громовых и на пушечный выстрел. Однако, над ним висела ещё одна проблема, которая с каждым днём ширилась и разрасталась, приобретая поистине чудовищные масштабы - долг его семьи рос с каждым днём, и ростовщики начали с удвоенным упорством осаждать их дом письмами с требованиями вернуть деньги, в противном же случае они передадут это дело в суд, который уж точно отберёт их имение.       По факту, сейчас Орловы были беднее церковных мышей. Всё, что осталось от их дворянского богатства - это небольшой доход с крепостных, которого едва хватало на достойную жизнь, да родовое имение.       Неудачи в отношениях с Анной и переживания о дальнейшем своём материальном бытии и существовании своей семьи побудили его замкнуться в себе ещё сильнее. Он даже начал пить, но вовремя опомнился и, решив, что в его голове и без хмеля достаточно неразберихи, отправился остаток отпуска погостить у Феца, чья загородная усадьба располагалась в часе езды от его родного гнезда. Там он немного пришёл в себя и, заручившись поддержкой неунывающего товарища, решил для себя, что женщина ему если и будет нужна, то лишь как материальная и эротическая необходимость, нежели то, что возможно поселить в своём сердце.       Родичи его не оставляли надежды женить его на Наталье и активно поддерживали дружественные отношения с купеческой четой: ездили к ним в гости по нескольку раз в неделю, помогали со связями (Илларион Кондратьевич пообещал устроить пресловутого родственника Дмитрия Петровича в Преображенский полк по окончании школы), и в целом, преуспели в своей дипломатической миссии. Наталья же, коей расписали достоинства Григория во всех красках и даже более того, изнывала от невозможности увидеться с предметом своих мечтаний, а написать первой стеснялась - для приличной барышни подобное было немыслимо!       Сам же Григорий на любые попытки матери убедить его в необходимости начать обхаживать младшую Громову отвечал резким и бескомпромиссным отказом - у него глаз начинал дёргаться при одном лишь воспоминании об этой семейке, в частности - об Анне, с которой он не виделся вот уж пару недель. Смягчить его отношение к этому вопросу смог, как это ни странно, Фец, уже прославившийся в полку своими амурными подвигами:       - Вы слишком серьёзно относитесь к браку, голубчик! - воскликнул он, узнав о дилемме Орлова, - Вспомните кто вы - военный человек! Даже если жена окажется не мила, вы будете видеть её, дай боже, пару раз в год! А средства в жизни, как водится, оказываются нужнее чаще, чем женские прелести. К тому же, учитывая ваше текущее финансовое положение... на мой взгляд, тут и думать нечего. А что, потенциальная невеста так уж нехороша собой?       - Отчего же?.. хороша, - подперев голову рукой, угрюмо выдохнул Григорий, - Даже очень. Только вот чужая она мне - жеманница, и более ничего в ней нету. Скучна́.       - Да вы, никак, ищете родственную душу в женщине? - прищурился Фец и, в ответ на уязвлённый взгляд приятеля, хохотнул: - Вот уж новость, так новость! А я думал, вы и без меня давно о том осведомлены: женщины, мой друг - это существа совершенно иного толка, нежели мы. С женщиной бесполезно дружить - по итогу она либо обольстит тебя, либо же натурально сведёт с ума, другого не дано! Мы слишком разные: женщины чересчур чувствительны и обладают слишком живым воображением, а мужчины не в состоянии отловить вовремя всех демонов, что заводятся в этих милых головках. Посему, с женщиной лучше общаться редко, но метко. Я своим всегда приношу цветы, подарки, ласкаю их всячески, и - до следующего отпуска! И я заскучать не успеваю, и они счастливы. Учитесь, Грэгори, пока я жив!       Он не знал, кого ему слушать - себя или же других. Мать любила повторять: «Твоя рыба сама приплывёт к тебе в руки - не нужно гоняться за тем, что тебе не принадлежит». А существо его твердило раз за разом, что никого ему не надо, кроме той сумасшедшей девчонки, которая не желала ему ничего объяснять, но требовала понимания, и - он чувствовал это вопреки всему происходящему - любила его.       В какой-то момент, измаявшись вконец, и не получив ни на одно из своих многочисленных писем Анне ответа, он решил, что более не станет страдать ни из-за одной женщины в своей жизни.       - Maman... - графиня Орлова, вздрогнув, подняла на него от пяльцев обеспокоенный взгляд. Ненормальная бледность и измождённость лица сына её встревожили. Она прекрасно видела, что происходило с Григорием всё это время и даже сама - тайком от него - пыталась убедить Анну принять предложение к женитьбе, но упрямая девчонка упёрлась и ушла в глухой отказ. И ей ничего не оставалось, как отступить.       И вот теперь она смотрела на него, как на своего судию, от решения которого зависела судьба всей семьи, включая его собственную.       - Завтра я уезжаю в часть. Ежели вы считаете нужным женить меня на Наталье, то я согласен. Но устройство встречи за вами, однако... - графиня замерла на полуслове, не смея поверить своему счастью, - ...я прошу вас организовать это так, чтобы Анна не присутствовала при том. Я не хочу, чтобы она вновь появлялась в моей жизни.       Это ему было клятвенно обещано.

***

      Встречу с будущей невестой было решено устроить в петербургском поместье их общего знакомого - генерала Веремеева. Его жена в честь своего юбилея давала бал, на который были приглашены в том числе и Громовы с Орловыми.       Григорий, прибывший на бал прямиком из своей офицерской квартиры, был мрачнее тучи. Однако, его угнетённое состояние быстро сменилось на паническое, а после - разъярённое, когда он увидел в полном составе шествовавших под ручку Громовых. Как он и думал: ожидать от своей семьи каких-либо гарантий... - глупее не придумаешь!       Анна была превосходна в кремовом вечернем платье, мягко подчёркивающем её простоту и благородную скромность. Рядом с ней Наталья казалась несколько развязной, задорно-непоседливой кокеткой, однако, как не мог не отметить про себя Григорий - фигура у ней была выше всяческих похвал. Сёстры так и контрастировали друг с другом, словно Алконост и Сирин - Наталья радовалась выходу в свет и скорой встрече с будущим мужем, а Анна - бледная и печальная, молчала и смотрела себе под ноги, будто находясь в трауре.       Вместе с родителями он приблизился к Громовым и, отвечая на радостное приветствие купцов, после обратил внимание на Наталью, намеренно игнорируя вторую сестру. Младшая Громова так и зарделась от удовольствия, когда он поцеловал её пальчики в шёлковой перчатке и не преминула тут же вступить с ним в беседу. Он же, испытывая всепоглощающее, мстительное злорадство, любезно подал ей руку и повёл в наполненный гостями зал.       Протанцевав с ней четыре раза подряд, что в понимании окружающих означало неизбежную свадьбу, Григорий наконец позволил себе немного отдохнуть от бесконечного трещания mademoiselle Nathalie и выпить шампанского.       «Ничего... - уговаривал он себя, - Она вполне мила и чертовски хороша собой, если присмотреться! И в ней нет этой унылой меланхолии, как в Анне. Да, она и в половину не так умна, но... мне это даже на руку - не станет лишний раз мешаться под ногами. Она из породы тех женщин, которые знают своё место - будет тихонько сидеть дома, растить детей и приглядывать за хозяйством. А мне большего и не надо...» - но, нет-нет, да и искал глазами в толпе тонкую черноволосую фигурку. Наконец, нашёл: Анна стояла с родителями и без улыбки слушала шутливые разглагольствования какого-то молодого кудрявого офицерика. Кажется, его звали Платов. Григорий был наслышан о нём лишь мельком и понятия не имел, кто он таков. Но, помимо воли, в нём вскипела такая чудовищная ревность, что он едва не раздавил бокал в ладони.       В это время к пресловутой компании подплыла раскрасневшаяся после вальса Наташа и что-то весело защебетала. Платов же, слишком любезно поглядывая на Анну, собирался было пригласить её на танец - это Григорий видел уже на подходе к ним, однако, не успел тот и рта раскрыть, как Орлов, расхохотавшись и тем самым привлекая к себе всеобщее внимание, проронил:       - Платов! Bonne soirée à vous! Не торопитесь, мой друг, вы ещё успеете уколоться об чертополох - прежде этот танец был обещан мне, - и, игнорируя ошарашенные лица присутствующих, увлёк Анну за руку в гущу вальсирующих пар.       - Что вы, ради всего святого... - выдохнула она, когда они отошли на приличное расстояние, однако он её прервал:       - Не вашими устами упоминать святых, Anette, побойтесь Бога.       - Зачем вы это делаете? Вы женитесь на моей сестре! - тёмные глаза так и метали молнии, однако он не позволил этому гневу себя обмануть - он чувствовал жар её раны, чувствовал, что она страдает. И ему это доставляло несказанное удовольствие.       - И что ж с того? Один танец я могу себе позволить - и он мой. Если бы вы изменили своё решение, то были бы сейчас на месте Натальи.       - Никогда! - он крутанул её за руку вокруг своей оси и она на время потеряла дар речи.       - Так уж и никогда? - он с удовлетворением наблюдал её беспомощную ярость.       - В отличие от Наташи, я знаю, что вы за человек!       - Да? И кто же я? - она на время пересеклась с другим партнёром, но через пару секунд вновь оказалась в его руках.       - Вы не ведаете, когда лжёте себе, и это делает вас опасным.       - О, да вы льстите мне, сударыня... - он улыбнулся ей - ласково и ехидно, - По-моему, единственное опасное существо здесь - это вы. Вы, Аннушка, как ядовитый сорняк, выросший на могиле - в вашей природе, должно быть, причинять боль другим, не заботясь о последствиях. Зря я не внял вашему отцу...       - Послушайте, я сделала вам больно - и я не снимаю с себя вины... - чуть запыхавшись от быстрого вальса, выдохнула она, - Но мной двигали отнюдь не самолюбие и гордыня. Я говорила, что вы меня не поймёте - пусть так, но Наташа ни в чём не виновата. А вы не сделаете её счастливой!       - Ваша уверенность просто смешна! - процедил сквозь зубы он, сжимая её ладонь с такой силой, что она охнула, - Вы насмехались надо мной всё это время и продолжаете даже теперь - прося меня отступиться от вашей сестры! Вопиющая наглость!       - Но ведь вы не любите её! - воскликнула она и, через секунду сообразив, что привлекла к себе излишнее внимание, шёпотом выплюнула: - Вы никого никогда не любили! - после чего вырвала из его ладони руку и быстро выбежала из зала.       - Чертовка! - задыхаясь от злости, он поспешил убраться из поля зрения танцующих, - Проклятая...       Выпив пару бокалов ледяного вина он смог кое-как остудить дурную голову. Но, едва он успокоился, рядом раздалось игривое цоканье:       - Так-так-так, Григорий Илларионович. Вижу, вы, как и многие другие, не смогли поладить с Анной. И, знаете, это обнадёживает... - он угрюмо посмотрел на поигрывающую бокалом в руках Наталью и отвернулся, дабы она не увидела, как он поморщился.       - С вашей сестрой может поладить только дьявол, - проронил он, на что младшая Громова серебристо рассмеялась:       - О, вы, должно быть, не представляете, насколько близки к истине! Знаете... - тут она придвинулась ближе и зашептала: - ...у нас местные считают её ведьмой! - он на это только насмешливо фыркнул, но девица не сдавалась: - А вот зря вы так! Я сама видела - она на шее в ладанке «чёртов палец» носит! И порою сидит с ним подолгу в комнате - смотрит так пристально на него и молчит... долго смотрит. А после как вскочит - и убегает куда-то! Я сколько раз ни пыталась выследить её - всё тщетно, как сквозь землю проваливается! Говорят, что этот «палец» даёт способность обращаться в зверя и птицу.       - Это всё сказки дремучей челяди, моя дорогая, - засмеялся он, - А Анна Дмитриевна наверняка любит, как и любая барышня, всякие безделушки: камушки, цепочки, цветочки... и прочую ерунду.       - Ох, ваши слова - да Богу в уши б... - перекрестившись, пробормотала Наталья, - Мне порою за неё тревожно. Да только вот она всегда такой была - не от мира сего. Уж батюшка её бранил-бранил, да всё бестолку. Но она добрая, хорошая душа. И сестра верная... - она вздохнула и Григорий на миг подумал, что не так уж Наталья и несносна, как может показаться на первый взгляд.       - Полно, Наталья Дмитриевна, - он поставил её бокал на стол и взял девушку за руку, на что та судорожно вздохнула и тотчас залилась жарким румянцем, - Идёмте лучше танцевать.       - Снова? - она обеспокоенно заозиралась по сторонам, - Но ведь мы пока даже не помолвлены...       - Ну что вы, сударыня, - скептично зацокал он, - Мы с вами танцевали сегодня столько раз, что всем давно уже всё ясно. И, раз так, я не могу отказать себе в удовольствии украсть у вас ещё один танец, - после такого дважды уговаривать барышню не пришлось и она позволила себе раствориться в озорном угаре мазурки...

***

      Через месяц они обвенчались.       Анна также присутствовала на свадьбе - бледная, с застывшим, но странно спокойным лицом. С некоторых пор в ней появилась какая-то мрачная смиренность - почти решимость, точно в груди у ней, под действием внутренней смуты, поселился тот самый громовый камень, который, по словам местных знахарей, унимает любую боль - будь она телесной или же душевной. Что на деле происходило в этой тёмной, мятущейся душе он до сих пор так и не изведал. Она была уверена, что им не следует быть вместе, что они сделают друг друга несчастными, если сойдутся - он и хотел ей верить, и противился этому пророчеству. И если всё так, как она сказала, то почему уж столько лет минуло, а они оба по-прежнему томятся жаждой друг по другу?: те редкие встречи, что выпадают на его долю, вновь и вновь окрашивают его серую, безвкусную жизнь яркими красками, а сердце в груди бьётся также горячо и молодо, как тогда - в июньский вечер на Охте. Взгляд её всё также тревожен и ласков, как и в те летние дни, когда они были счастливы под покровом умытой грозой акации...       И вот теперь он стоит напротив окна, терзаемый бессильной яростью и страхом, не зная, как жить дальше, когда весь его мир, вся эта лживая, иллюзорная стабильность - кое-как собранная и скреплённая материальной обеспеченностью, до коей ему давным-давно нет никакого дела - трещит по швам. Вновь и вновь она отказывает ему... даже зная, что, возможно, больше никогда не увидит его. Что ж... быть может, тот сон правдив, и ему не удастся увлечь её с собой в одну могилу... Такие, как она, воскресают из любого, даже самого холодного пепла.       «Видать, вновь ты оказалась права... Аннушка», - вздохнув и с силой проведя по лицу ладонями в бессильной попытке успокоиться, он вернулся за стол, дабы отправить последнее своё послание в имение Платовых...