Десять баллов Когтеврану!

      Глупое сердце продолжает биться.       Глупое сердце не хочет останавливаться.       Глупое сердце не хочет умолкать ни на секунду, продолжая колокольным набатом отражаться эхом в ушах, становясь все громче и громче с каждым ударом, принося с собой лишь новую боль, разливающуюся по телу обжигающей кислотой, разрывая лёгкие на части и с громким хрустом и пурпурными вспышками выбивая из груди ребра. Глупое сердце не понимает, что пора остановиться и передохнуть.       Пальцы почти невесомо скользят по холодному потускневшему золоту волос, мягкими кончиками очерчивают плавные линии и до боли вцепляются в похолодевшие ладошки, словно бы пытаются согреть их, заставить маленькое замершее сердечко, похожее теперь на алую льдинку, снова биться глубоко-глубоко в груди. Но оно все так же молчит, не отвечая на зов глупого неумолимого сердца, что мечется, как загнанный в западню ярким алым рассветом зверь.       — Ты сделал все правильно, Алан. Надеюсь, теперь ты понял, кто для тебя настоящая семья.       Едкие слова разрезают застывший тяжёлый воздух зелёной вспышкой и обжигающей пощёчиной оставляют след на бледной полупрозрачной коже, под которой можно разглядеть искривлённые от агонии линии голубоватых вен. Едкие слова зависают в воздухе, истекая кислыми пенящимися зелёными каплями, с громким шипением опадающими наземь. Едкие слова складываются в причудливые узоры, острыми шипами разрывающими свежие кровоточащие раны.       Мысли проносятся в голове стайками маленьких разъярённых птиц, спускаются по венам, стремительно и неумолимо, и зелёными стрелами вонзаются в растерзанное сердце, лохмотьями повисшее на тонких потрёпанных нервах, отголосками боли доносивших до разума немые крики о помощи. Мысли вырываются из окружающих его людей, обхватывают его плотным обжигающим кольцом и разлетаются на острые, раскалённые до бела, осколки, как те, что усыпали собой пол в гостиной. Он раз за разом повторяет каждую мысль, каждое слово, хотя сам этого и не хочет.       Голоса приглушены стуком глупого безумного сердца, они тонут в громких вздохах и расплываются перед взором потускневших слепых бледно-серых глаз. Чёрное дерево палочки обжигает кожу, оставляя на ней уродливые шрамы, от которых он никогда не избавится. Чёрное дерево скользит вниз, оставляя в воздухе росчерк зелёной молнии, рассеивающий яркие болезненные вспышки пурпурного и алого.       — Глупый эльф!       Шаги со второго этажа становятся громче, приближаясь, и кто-то громко сыплется проклятьями из-под уродливой маски. Алану все равно: он уже давно потонул в потоке их мыслей, совершенно одинаковых, загнанных, обречённых вечно скитаться в лабиринтах собственных предубеждений и ошибок. Он хочет улыбнуться, но вместо этого его лицо лишь искажается уродливым оскалом, когда он смотрит на возвышающегося над ним кузена.       Он ловит на себе взгляд серых глаз и отворачивается, лишь крепче сжимая в руке чёрную палочку. Он никогда не чувствовал себя таким беспомощным, он никогда не был настолько безоружным.       Он никогда еще не был таким слабым в своих собственных глазах.       Люциус молчит, медленно вышагивая перед Аланом в своём неизменном аристократическом костюме, поджав губы и бросая на кузена мрачные взгляды. Он торжествует, практически достигнув своей цели, практически заставив его сердце замолкнуть навсегда. Люциус уже не выглядит столь же влиятельно и… правильно, как это было раньше. Люциус жалок в попытках сломить Алана. Люциус жалок в своих тщетных попытках вернуться себе былое величие и спасти свою семью.       Алан хотел бы сочувствовать Люциусу.       Но его сердце все еще слишком сильно бьётся, чтобы позволить такую минутную слабость.       Его пальцы все еще скользят по холодной коже, безуспешно прижимая к себе ослабевшую руку, а глаза тщетно избегают двух широко распахнутых топазов. Его взгляд смотрит сквозь безумствующие вокруг него тёмные фигуры, яркими вспышками выцветающие в воздухе, когда Люциус оборачивается к ним и бросает какие-то слова, размывающиеся громкими ударами глупого бесполезного сердца, не способного замолчать хоть на мгновение в такой важный для Алана момент, не способного подарить Алану столь желанную и успокаивающую тишину.       Люциус что-то говорит, но Алан его не слышит: слова склизкими зелёными каплями скользят по бледной коже, оставляют после себя безобразные изорванные дорожки, собираются на остром еще юношеском подбородке, чтобы в следующую секунду сорваться в бездонную тёмную пропасть, утягивая за собой бешено колотящееся сердце, наскоро, неумело пытающееся собраться воедино, как мелкие разрозненные кусочки мозаики, разбитой неумелой рукой подмастерья.       — Тебе стоило лучше смотреть за своим домовиком, Алан, и не позволять ему привыкать к этим маггловским выскочкам…       Алан только сейчас замечает, как его кузен хромает, бережно ступая на правую ногу, а светлые почти пепельные волосы в нескольких местах окрасились в бледно-алый цвет, плавно перешедший в тяжёлую винную каплю, замершую на краю острой и тонкой челюсти, резко разрезавшей воздух своими слишком правильными, слишком идеальными контурами. Такими же идеальными, как и его мысли, как и его аристократическое поведение.       Алан только сейчас понимает, насколько его кузен порой бывает глуп.       — …К счастью, хотя бы ты смог все понять и сделать правильный выбор, мой дорогой кузен.       Слова кислотой обжигают сжавшую палочку ладонь, и Алану с трудом удаётся не разжать огибающие чёрную поверхность пальцы, дерево под которыми тихо зашипело, пеной скользя вниз и опадая на трещащий пол. Сердце исступлённо бьётся в груди, взлетает вверх по иссохшему, как ручей в пустыне, горлу, скребётся своими рваными обугленными краями по нежной коже, как крыса своими маленькими и колючими лапками, сверкая блестяще-влажными глазками изумрудами. Алан не может пошевелиться, беспомощно сжимая пальцами палочку. Алан не может двинуться, не может прекратить все это…       …Или этого не хочет его глупое разбившееся на осколки сердце.       Алан устало вскидывает голову, но его отчего-то полуслепые глаза не видят ничего сквозь плотную растрепавшуюся белёсую чёлку. Он улавливает силуэт Люциуса, единственного, кто остался возвышаться темной фигурой среди того, что еще утром было уютной гостиной. Он улавливает движения его рук и вскидывает палочку.       Рука дрожит с каждым ударом разрывающегося на части сердца, выпуская из кончика палочки алые искры, растворяющиеся в воздухе раньше чем успеют достигнуть земли, как мираж.       — Ты не сделаешь этого, мой милый дорогой кузен, — Люциус качает головой, криво усмехаясь, — Алану даже кажется на мгновение, что эта усмешка далась его кузену с большим трудом, до того вымученной она была, — но в его взгляде серых глаз на долю секунды проскальзывает тревога, когда внезапно дрожь в руке Алана куда-то уходит. — Ты не настолько силен, как тебе хочется думать, Алан. Ты ничем не лучше всех нас.       Алан ничего не слышит. Он не может разобрать ничего сквозь плотную стену шума в ушах, что сводит с ума и заставляет умолять, чтобы все наконец прекратилось. Алан хочет, чтобы все замолкло, чтобы шум ушёл вместе с размалывающей каждую частицу внутри него болью. Алан хочет…       Алан хочет умереть.       Он жмурится, впервые ослабляя силу, с которой он сжимал палочку, и закрывает ладонями уши — он лишь безмолвно открывает рот, он уже сорвал голос, он больше не может кричать, вторя повторяющемуся снова и снова в агонии сдавленному, но от того еще большее пугающему и пронзительному крику. Алан хочет возразить Люциусу, но тот прав: Алан думал, что он силен, он думал, что сможет их защитить, он думал… Алан еще слишком юн, чтобы заставить своё глупое растерянное сердце замедлить свой бег, остановиться, не отмерять с такой жадностью упущенные им секунды…       …Не отмерять время после.       — Нужно уже идти, — Люциус выглядывает сквозь треснувшее стекло на улицу, тростью отводя в сторону изрезанные занавески. — Будем ждать тебя дома. Постарайся не…       Люциус не успевает договорить, когда алый поток врезает его в стену, вырывая из его горла хриплый придушенный крик. Он не успевает опомниться, прежде чем скользнувшая по телу боль, облизывающая его, как алые языки пламени, резко прекратилась, оборвалась в бездну вместе с сорвавшейся рукой Алана, безвольно повисшей, как слабая ветка бессмысленно сопротивляющегося буре дерева.       — Убирайся.       Алан не узнает свой собственный голос, тонущий в громких ударах сердца, отражающихся от разбитых стен пустой комнаты. Алан не узнает свой голос, но слышит кричащие в голове слова, как на заевшей старой пластинке, с омерзительным шипением извергающей из себя подобие звуков, истёртые, потрёпанные временем и памятью, слившиеся в единое целое, так что уже невозможно было различить, где были его собственные слова, а где был безумный бред его чистокровного кузена, собственной рукой подписавшего смертный приговор.       Люциус на мгновение бледнеет, хватаясь за саднящее от огня горло и поправляя свой некогда дорогой пиджак, и поджимает губы, в своей привычной манере, будто бы натягивая нити, что все еще держали Алана, что все еще не позволяли ему развалиться, как поломанная детская игрушка, какой он казался сейчас самому себе: развалившийся, с поломанными руками и вывернутый наизнанку чьей-то жестокой беспечной рукой.       — Советую тебе одуматься, Алан. Пока еще не стало слишком поздно.       Люциус исчезает раньше, чем яркая обжигающая черно-зелёная вспышка врезается в стену, безжалостно вырывая из неё рваные куски. Люциус исчезает раньше, чем сердце Алана замедляется, как и все вокруг, когда в воздух взметаются осколки посуды, пыль от изрезанных острыми бритвами заклинаний стен, закручиваясь в неистовый вихрь, чтобы через долю секунды вонзиться стрелой туда, где еще пару мгновений назад стоял Люциус.       Мир замирает, чтобы в следующее мгновение взорваться мертвенным холодом под кончиками пальцев и хромающим синкопированным сердцем, что продолжает тщетно биться в юношеской сдавленной дыханием груди. Глупое сердце бьётся, с каждым ударом разрывая трещащую по наскоро набросанным чёрной палочкой швам реальность. Глупое сердце бьётся, чтобы маленькими острыми бриллиантами скользнуть по яркому золоту, оставляя после себя глубокие неровные следы, и утонуть в бледных полупрозрачных безжизненных топазах. Глупое сердце бьётся, чтобы пронзительной изумрудной вспышкой, прорывающейся сквозь глубокие светящиеся трещины в тёмном дереве, ослепить Алана.       Глупое сердце пропускает удар.       Глупое сердце не хочет жить.