Десять баллов Когтеврану!

      Это было так странно и так… глупо? — сидеть в ванной старост, бессмысленно разглядывать причудливые витражи на окнах и каждую секунду дотрагиваться пальцами до собственной шеи, пытаясь понять, в какой момент все пошло не так, как должно было.       — Это ванная старост, Алекс. Тебе здесь нечего делать! Уходи!       Пальцы сами скользят вверх, где под самым ушком на бледной тонкой шее, выдающей с головой аристократическое родство с известнейшими семьями волшебников (о котором на удивление догадывались лишь некоторые), раскрывшимся бутоном пульсирует алая роза, с каждым ударом напоминая о губах того, кто ее оставил девушке на память. Внутри все сжимается и приятно тянет, когда пальцы проделывают тот же самый путь, что и губы за полчаса до этого, мягкие, необычайно и непривычно нежные для тех с которых всегда срывалось столько оскорблений и унижений для окружающих.       — Я капитан факультетской команды, Маккензи, и имею полное право здесь быть. Так что закрой свой рот и выметайся отсюда. Можешь даже в таком виде. Сквибу вроде тебя нечего стесняться.       Эйлин вздрагивает и, задержав дыхание, с головой уходит под плотный слой пахнущей карамелью розовой пены. Вода успокаивает и уносит прочь все мысли, смывает неприятные тревоги и чувства, что копошились в голове девушки. Гриффиндорка распахивает под водой глаза, щурится и осматривается вокруг себя, но не видит ничего кроме мозаичных стен пустой ванны и собственных светлых волос, что в проходящем сквозь воду свете кажутся не золотыми, не платиновыми, как бывало иногда, а зелёными, похожими на склизкие вездесущие водоросли, что плотно обхватывают шею девушки, обвиваются вокруг плотным кольцом и сжимаются стальным обжигающим обручем, выпуская на волю маленькие пузырьки воздуха.       Что-то мелькает в глубине мутной от волнений воды, а из лёгких будто в одно мгновение выбивают весь воздух. Страх, липкий и тягучий, незаметно подбирается к девушке, обнимает со спины, скользит руками вдоль ее тела, и замирает на бёдрах, с силой сжимая их и вонзая в светлую кожу свои длинные, покрытые грязью и мхом ногти, царапая, оставляя после себя длинные уродливые алые дорожки, что обнимали ноги девушки плотным непрерывным узором, уходившим чуть вверх, туда, откуда все еще доносилось сильное, но приятное в каком-то смысле для девушки жжение.       Эйлин пытается выбраться, отчаянно бьёт по воде руками, но что-то тянет ее вниз, в тёмную глубину неожиданно ставшей бездонной ванны старост, с силой схватив за лодыжки и злобно посмеиваясь над беспомощностью девушки. В голове простреливает мысль о палочке, но она осталась там, наверху, где все объято мягким светом и нет этого пронизывающего ледяного страха, плотнее сжимающего вокруг девушки свои объятья.       Она дрожит и чувствует, как руки перестают ее слушаться, безвольными плетьми подхватываемые водой. Сердце бешено колотится в груди, но у неё не остаётся сил сражаться, разум заволакивает сладковатый туман, какой бывает в те мимолётные секунды перед тем, как упасть в объятия долгожданного сна. Ей стало тепло, как рядом с камином в их маленьком домике, где она любила проводить зимние вечера на каникулах. Вода уже не кажется ей пугающей и отталкивающей — они словно одно целое, словно девушка всю жизнь должна была прийти в ее объятия, но вместо этого тонула в другом.       Эйлин уже ничего не видит: перед взглядом все мутнеет, а вода будто бы окрашивается темными чернилами, проникая сквозь кожу, заполняя каждую клеточку ее тела и стирая из головы девушки все мысли. Кроме одной.       Что скажет Мэлли?       Кто-то с силой хватает ее под руки и тянет к поверхности. Воздух резко врывается в ее лёгкие, и Эйлин заходится кашлем, выплёвывая попавшую в горло воду. Все ее тело горит, ее выворачивает изнутри, а разум только сейчас понимает, что только что произошло.       — Ты совсем сдурела, Маккензи? Решила утопиться в школьной ванной, как все эти барышни в глупых дамских романчиках столетней давности, если их доверчивостью вдруг удачно пользовались мужчины, так как рядом не оказалось подходящего водоёма?       Слишком много слов. Они расплываются в ушах Эйлин, оставляя эхом отражаться только ее собственную фамилию. Чужие руки крепко держат ее за хрупкие плечики, а лицом она утыкается в широкую, сильную, но все еще юношескую грудь, жадно глотая воздух. Это все неправильно и ей стоит отойти, увернуться, высвободиться из цепких пут, что оплетают ее ноги, привязывая к месту, к одному единственному человеку, но сзади неё только бескрайняя пропасть и приветливые объятия воды, отчего внутри все снова начинает болезненно сжиматься, медленно сдавливая все внутренности и пытаясь вытолкнуть их наружу, сквозь плотно сомкнутые губы.       Эти объятия слишком яркие, слишком властные, слишком… желанные?       Она трясёт головой, чтобы отогнать от себя пробирающиеся в мысли воспоминания рук, что плавно скользят вдоль ее талии, очерчивают острые, еще угловатые линии девичьего тела, сжимают бедра до синяков; губ, что с силой целуют ее, кусают, позволяют языку нагло скользнуть в приоткрытый от неожиданности рот и покрывают каждый миллиметр светлой открытой шеи, оставляя дорожку бледных поцелуев и багровые бутоны на коже, острой выпирающей ключице и груди; горячего дыхания на ее коже, что все еще обжигало, пусть даже и в воспоминания; и… Все должно было быть не так. Все было слишком быстро для них обоих. Все было… как и должно было быть.       — Спасибо, Алекс, — хриплым голосом тянет Эйлин, не в силах поднять на юношу взгляд.       Щеки пылают, и девушка уверена, что все ее лицо покраснело от стыда, и пытается спрятаться за мокрыми светлыми волосами, не замечая как бесстыдно прижимается к Алексу всем телом, словно ища в нем поддержки.       Он непривычно спокойной вздыхает, даже не говоря в ответ своих привычных колкостей. Лишь подхватывает девушку и относит к краю ванны. Эйлин ничего не говорит, боясь испортить такой момент. Кажется ли ей это или это все на самом деле? Она не знает и позволяет слизеринцу с какой-то заботой, которую он пытался прикрыть своим кряхтением и тихим ворчанием, опустить себя на край ванной, где можно было без опаски сидеть, потому как дальше располагались широкие ступеньки.       — Радуйся, Маккензи. Чистокровные волшебники благородны. Так что тебе повезло, что я вернулся за полотенцем и вытащил тебя, — Алекс привычно нагло улыбается, но Эйл может поклясться, что сейчас это было притворно, а в его тоне действительно сквозило беспокойство из-за случившегося. Но это не могло быть правдой. Только не с Александром.       Эйлин снова неловко благодарит Алекса, дотягиваясь до своего полотенца и отчего-то неловко прикрываясь им. Юноша с наглой самодовольной ухмылкой присаживается рядом с ней, отбирая у девушки полотенце, и слишком пристально и слишком внимательно смотрит на неё, изучая взглядом гриффиндорку и широко при этом скалясь. Но даже в этом оскале девушка неожиданно для себя находит что-то очаровательное и тут же отводит взгляд, ругая себя и прогоняя прочь все лишние мысли.       Алекс остаётся на месте еще пару мгновений, а затем резко поднимается на ноги. С него капает вода, рубашка насквозь промокла, облепив его фигуру, штаны свисают под тяжестью, а тёмные кудри, покрывавшие его голову, растрепались и в беспорядке покоятся на его голове.       — Ладно, будешь мне должна, Маккензи, — громко усмехается он и понимает с пола своё полотенце, что оставил в ванной до этого. — И в следующий раз выбирай более эстетичный способ уйти из жизни. Утопленники, знаешь ли, выглядят не слишком привлекательно. Хоть подашь пример другим гриффиндорцам, староста.       Эйлин не оборачивается, когда он уходит, не смотрит ему вслед, лишь сжимается, пряча лицо за длинными неопрятно свисающими мокрыми волосами, и пустым взглядом смотрит на спокойную поверхность воды с маленькими лопающимися пузырьками. Ничто будто бы и не тревожило ее покоя. Разве что в центре все еще расходятся небольшие круги, да пена клочьями качается на незаметных волнах, что зазывно зовут к себе Эйлин.       Ей кажется, что они с ней говорят, что они манят ее к себе, ждут в своих объятиях, ей даже слышатся тихие голоса, что поют в ее голове, — возможно, именно это ощущали моряки, попадавшие в плен сирен, чьи песни заволакивали разум и укутывали его сладковатой дурманящей дымкой, — и девушка подаётся вперёд, но тут же ойкает, вздрагивает и хватается за край ванны, не позволяя себе упасть и утонуть…       …Так же как он позволил ей утонуть в нем.