Десять баллов Когтеврану!

      Маленькие электрические разряды искорками пробегали по руке, покалывая сжимающие тёплое дерево кончики пальцев, вспышками взрывались в золотистых волосах девушки и отражались в васильковых глазах, закрытых толстыми линзами новеньких черных очков. Впервые за последние несколько лет эти искры не обжигали чувствительную кожу, посылая по телу приятные тёплые разряды, приносящие с собой спокойствие и удовлетворение полученным результатом.       Объёмная, но при этом мягкая пуховая подушка плавно опустилась в углу небольшой комнаты к еще целому ряду точно таких же светло-голубых и бежевых подушек, уже давно покоящихся там, потому как возвращать их на место семнадцатилетней девушке, как и любому подростку, было слишком лень.       Тяжело вздохнув и сдув светлую чёлку со лба, Эйлин уставилась взглядом поверх очков в толстую раскрытую книгу на коленях, перевернув страницу и уткнувшись в очередную причудливо вычерченную на желтоватых листах формулу заклинаний. Левитационные чары были одними из самых простых в «Стандартном курсе заклинаний» за первый курс, но для Эйлин Маккензи даже они с каждым новым курсом представляли все большую и большую трудность: палочка капризничала и даже попытки помощи профессора Поттера не особо помогали в приручении слишком своевольной и вольнодумной древесины.       — Диффиндо!       Ближайшая к ней подушка разрезалась вслед за лёгким движением палочки, выпрыснув в воздух белоснежные пёрышки. Искорки из кончика темно-бордовой с причудливыми узорами палочки скромным салютом вылетели навстречу новой маленькой победе волшебницы, а несколько нагревшаяся древесина приятно контрастировала с прохладной кожей. Эйлин улыбнулась — кажется, так же легко эти заклинания давались ей теперь уже на далёком первом курсе, когда она еще только получила свою палочку в подарок от отца в одной из многочисленных лавочек Косой аллеи.       Осторожным движением одно из пёрышек поднялось в воздух, подплыло к кончику острого носа, а в следующее мгновение вспыхнуло ослепительным огоньком, осыпавшись на светлые домашние штаны блондинки и страницы учебника.       — Вы безответственны и ленивы, мисс Маккензи. К тому же лишены каких-либо талантов и способностей, так что я нисколько не удивлён подобному результату с вашей стороны. Нельзя было ожидать большего от такого студента, как вы, мисс Маккензи.       Несколько подушек взорвались облачками перьев, усеявших собой пол и золотистые волосы Эйлин, собранные в небрежный пучок, а сама девушка с приглушенным сдавленным ахом выронила из рук палочку, схватившись за покрасневшую руку. Палочка затрещала, из кончика вылетели тусклые алые искры, а удивительно закручивающиеся спирали на дереве засветились раскалённым оранжевым светом.       Холодные и острые, как мелкие колючие снежинки, слова эхом звенели в ушах девушки, а губы, обычно пухлые и розовые, стянулись в тонкую полоску, побледнев и сравнявшись во цвету с привычной бледностью кожи Эйлин. Маленькие ожоги на кончиках пальцев повторяли причудливые узоры на палочке, розовыми полосами выделяясь и будто бы пульсируя в такт все еще звучащим в голове резким и безжалостным словам, преследующим ее на протяжение уже нескольких недель во снах, превратившихся в один и тот же непрекращающийся серебряно-изумрудный кошмар, и наяву с каждым новым сухим письмом с глупыми рассуждениями о погоде и мёртвыми бесчувственными словами, за которыми не было видно ничего кроме безразличия и презрения к адресату.       Дерево палочки обжигало, а быстрое и полное сдержанной ярости движение разрезало то, что осталось от подушек на еще более мелки лоскутки, снова взметнув в воздух облачка перьев, а затем скользнуло вспышкой по небольшой статуэтке на письменном столе и фотографии, рваными краями рассекая сдержанно улыбающееся лицо молодого мужчины и разрывая статуэтку на мелкие осколки, тут же звонко осыпавшиеся на пол.       — Вы суеверный человек, мистер Маккензи?       Маленькая лавочка мастера волшебных палочек Олливандера была перевёрнута с головы до ног, пока хозяин магазинчика на Косой аллее пытался подобрать очередным покупателям подходящую палочку.       Футляры, заполонившие собой весь прилавок, опасной горой возвышались на маленькой девочкой, прижимающейся к ноге отца и боязливо сжимающей в руке очередную палочку, единственную, что пока что не устроила в довольно тесном и узком помещении очередного смерча из пожелтевших пергаментов, подкладок для палочек и самих палочек, с лёгкостью поднимаемых в воздух то палочкой из боярышника, то палочкой из вяза.       Алан тихонько хмыкнул, смерив старика, держащего футляр от палочки трясущимися руками, вопросительным взглядом бледных серых глаз. Алан Маккензи совершенно не горел желанием посещать лавку Олливандера, однако зачисление дочери в Хогвартс просто обязывало его это сделать. И хотя молодой тридцатилетний мужчина и догадывался, что выбор палочки для стоящей рядом с ним маленькой девочки будет не слишком лёгким процессом, он все же не ожидал, что все затянется столь надолго. Олливандер слыл мастером своего дела, а мастера, по мнению Алана, должны были сразу понимать, какую палочку стоит давать в руку еще неопытному волшебнику, а какую стоит тут же отобрать, чтобы не превращать собственный магазин в разрушенную ураганом лавку.       — Я верю лишь в то, что многое зависит от самого человека, мистер Олливандер, — с лёгкой полуулыбкой протянул Алан, погладив притихшую дочь по струящимся золотистым волосам, что в полутьме магазинка, казалось, даже каким-то образом светились так же, как бледная, почти серебристая, как и его глаза, шевелюра Алана.       С первым взмахом палочки из красного дерева, что Олливандер услужливо предложил Эйлин, несколько искр с громким треском вылетели из кончика палочки и, повиснув в воздухе, взорвались, оставив после себя удушливый запах гари. Палочка из боярышника заставила одежду Олливандера воспламениться, так что Алану пришлось тут же спасать старого мастера, даже не заметившего произошедшего, потому как был слишком увлечён подбором подходящей партии юной волшебнице. Палочка из вяза вырвала несколько рядов футляров, повалив их на пол и вызвав обрушение стеллажей, что сопроводилось усталым и вполне привычным к подобным вещам вздохом старого Олливандера. Палочку из остролиста старик вырвал практически сразу же, как дал ее в руки Эйлин, точно так же, как и палочку из сосны с сердечной жилой дракона, показавшуюся мастеру слишком неподходящей партией для столь утончённой особы, как «юная мисс Маккензи».       — Возможно вы правы, — с почти незаметным поклоном ответил Олливандер, бережно забирая палочку из рук Эйлин и тут же помещая ее в богато украшенный футляр, разительно отличающийся от старых, покрытых пылью коробок, в которых хранилось большинство палочек в магазине. — Я сделал ее совсем недавно. Нашёл удивительное дерево с лечурками на нем и подумал, что, возможно, это именно то, из чего я должен сделать следующую палочку. Невероятное совпадение, что она подошла именно вам, мисс Маккензи.       Эйлин, крепко сжавшая маленькой ладошкой руку отца, лишь непонимающе хлопала васильковыми глазками: палочка лишь выпустила из своего кончика сноп ярких золотистых искр, дождиком осевших на пол, и от темно-бордового с узорами дерева по телу разлилось тепло, как мистер Олливандер тут же радостно заулыбался, будто бы увидел какое-то чудо. Ей было мало что известно о волшебных палочках, но с самого детства из сказок Эйлин хорошо знала одно: бузина, возможно, худшее, что может произойти с волшебником и его волшебной палочкой.       Но почему-то ей казалось, что они с ней идеальная пара.       — Репаро.       С тихим звяканьем, статуэтка вновь собралась, поставив себя на край стола, а фотография затянулась, позволяя Эйлин, нахмурив брови, так что между ними пролегла глубокая складка, встретиться взглядом с серыми глазами отца, которому даже с фотографии, даже с жёлтых листов бумаги через безжизненные слова, удавалось насмехаться над дочерью и ее страданиями из-за неспособности сотворить даже самое простое заклинание без угрозы здоровью.       Учебник по заклинаниями плавно закрылся, а на его место пришла другая книга, более толстая и массивная, в нескольких местах порванная, исписанная на полях мелким аккуратным почерком и расчерченная всевозможными стрелочками, соединяющими одну магическую формулу с другой через несколько листов.       Маленькая белая мышка в клетке боязливо запищала, когда острый кончик палочки направился прямо на неё, опасно приближаясь и сохраняя спокойствие. Глупое заклинание второго курса, которое когда-то давно и далось гриффиндорке довольно легко, со временем истёрлось в памяти, а попытки вновь повторить результат приводили лишь к страданиям живности, да меховым кубкам с хвостами, на которые было больно смотреть.       От своих студентов Алан всегда требовал слишком многого, если не невозможного. Программу нескольких первых курсов они проходили довольно быстро, учитывая темп преподавания профессора Маккензи, и уже на третьем курсе перешли параллельно к более продвинутой магии, на которую у некоторых студентов просто не хватало умений, мастерства и склонностей к трансфигурации. Палочки безуспешно взмывали в воздух или тыкали кончиками в очередной кубок в надежде, что тот наконец испарится и Алан поставит им хотя бы «слабо». Об «удовлетворительно» или уж тем более «выше ожидаемого» могли мечтать лишь избранные.       Эйлин в число этих нескольких избранных не входила.       Противный писк быстро умолк, оставив после себя лишь тусклый серебряный кубок, а Эйл устало вздохнула, отложив палочку в сторону и откинувшись на просторную кровать. Потолок над головой с приклеенными когда-то наспех кучерявыми облачками, расплывался перед взором голубых глаз блондинки, намекая на то, что подобное увлечение учебной литературой в скором времени будет стоить ей пары новых очков и очередным жирным минусом в справке от врача.       Она гордилась своей палочкой. Она по-настоящему была горда тем, что именно у неё палочка, какую еще вряд ли отыщешь не то что в Хогвартсе — во всей Англии. И поэтому ей было трудно осознать, что палочка, которая так тепло и приветливо приняла ее в маленьком и тёмном магазинчике в Косой аллее, эта самая палочка начинает медленно противиться магии Эйлин, отвечая на ее самые простые и нетребовательные заклинания непредсказуемо и часто весьма болезненно для самой девушки, тщетно делающей вид, что все хорошо. Ей было невыносимо чувствовать, как с каждым заклинанием темно-бордовая древесина все больше и больше трескается, выпуская наружу сквозь длинные продольные расщелины алые искры, обжигающие нежную кожу маленьких ладошек девочки.       — Пап, что произошло?       Просторный рабочий кабинет Алана Маккензи, служивший профессору трансфигурации еще и спальней, освещался только парой свечей да люмосом на конце чёрной блестящей палочки мужчины.       Забравшаяся на колени отца Эйлин с интересом разглядывала разложенные перед отцом работы, то смешно морща носик, то хмурясь, как это все время делал сам Алан, проверяя работы нерадивых студентов.       Аккуратная, как будто новенькая палочка блондинки лежала в стороне, а гриффиндорка бросала на неё полные сомнений и непонятного страха взгляды: на заклинаниях палочка вместо того, чтобы выбить палочку из рук Джанет, когда профессор Флитвик попросил наглядно продемонстрировать обычное заклинание «экспеллиармус», сама вылетела из рук Эйлин, взмыв под потолок и повалившись к ногам блондинки, после чего выпустила из кончика сноп лиловых искорок. Девочка чувствовала странное напряжение, появившееся между ней и палочкой в последнее время, но не придавала этому значения.       Алан что-то хмыкнул в ответ, выводя своим идеальным, как и все, что он делал, почерком жирную «У» внизу листа. Светящиеся в огоньке палочки и свечей яркие серые глаза бегали по строчкам, а левая рука успокаивающе гладила поникшую Эйлин по спине. Он бы очень хотел помочь ей сейчас, но не в его принципах было оказывать другим медвежью услугу.       Уголки губ слабо дёрнулись в слабом подобии улыбки, и Алан на секунду порадовался тому, что его дочери передалось мало его талантов, потому как было бы весьма неудобно узнай она сейчас, какие мысли роятся в голове у ее любимого и почти что святого, — разумеется, в глазах неопытной юной второкурсницы, — отца.       Отложив в сторону очередную стопку работ, большая часть из которых скорее всего будут копиями друг друга, Алан наконец посмотрел на вычерчивающую что-то карандашом по пергаменту Эйлин. Огонёк от стоящей рядом свечи забавно отражался от выпуклых стёклышек очков девочки, преломляясь и маленькими язычками пламени танцуя в черных расширенных от темноты зрачках Эйл. Ей казалось естественным приходить к отцу со своими проблемами, начиная просроченным заданием у профессора Слизнорта, которое Алан нехотя, но все же помог ей сделать, или надоедливым первокурсником со Слизерина и заканчивая слишком своевольной и капризной палочкой, возомнившей себя хозяйкой положения.       Вздохнув, Алан потрепал Эйлин по распушившимся от влаги старого и пропахшего насквозь сыростью замка волосам и поцеловал малышку в лоб, нежно и внезапно для самого себя осторожно прижав к себе — он считал себя хорошим отцом, гораздо лучшим, чем был его собственный, но порой и Алану казалось, что он недостаточно внимателен к маленькой девочке, что все время суетится возле его ног, как привязанная на верёвке юла, боясь сделать шаг в сторону, а в случае чего тут же прибегающая под спасительное крыло своего пугающего и внушающего непередаваемые смешанные эмоции отца; что он недостаточно уделяет ей своего времени, будучи занятым своими студентами; что он любит ее недостаточно, как того требовали два больших васильковых глаза, видящих в нем своего единственного близкого и родного человека.       — Тебе стоит больше заниматься, мартышка, и быть посерьёзней, — на выдохе покачал головой Алан, потерев покрасневшие от непрерывной работы глаза и устало зевнув. — Просто ты была несколько невнимательна сегодня. Вот и все. Тебе нужно стараться, быть собранной и не отвлекаться на глупости, мартышка, как ты любишь это обычно делать. Через этот период проходят многие учащиеся Хогвартса. Все зависит лишь от того, что ты сама для себя решишь…       Слова отца, тонущие под толстым слоем прошедших лет, кажутся уже не слишком реальными, придуманными ее собственным разумом и фантазией и от того еще более болезненными, оставляющими глубокие шрамы в душе девушки, похожие на трещины, покрывавшие в своё время ее палочку. Ей хотелось верить отцу, хотелось верить в то, что со временем все станет лучше и она справится, станет по-настоящему гордостью Алана, но вместо этого палочка лишь снова и снова выпускала фейерверки разноцветных искр вместо нужных заклинаний, а Эйлин неловко улыбалась, расписываясь в своей неспособности и бесталанности даже к самым простым заклинаниям.       Так было легче.       Так можно было ничего не объяснять.       Джанет и Амелия все видели. Даже если они ничего не говорили, в их взглядах Эйлин читала молчаливое сочувствие, порой до покрасневших и припухших глаз выводившее гриффиндорку из себя больше, чем глупые бестактные шутки Алекса, не раз заставлявшие девушку подолгу плакать под громкие и нудные завывания Плаксы Миртл, неловко пытавшейся успокоить блондинку.       Палочка Амелии была продолжением тонко чувствующей и сопереживающей своим друзьям пуффендуйки. Она откликалась на малейшее желание своей хозяйки, будь то просто попытка поднять в воздух лёгкое пёрышко, или же очередное отражённое искусное проклятье ее собственного брата в организованном профессором Поттером дуэльном клубе. Амелия была усидчивой, любознательной, ей не составляло труда сосредоточиться и погрузиться с головой в нужную тему. Она была идеальной школьницей, такой, какой обычно видели своих подопечных профессора Хогвартса.       Палочка Джанет дала сбой. Не сразу, нет. Палочка-близнец Нейта, она чувствовала все изменения, происходившие в своей владелице, и не могла не противиться этому, совершенно не подходя ей. То и дело она заставляла юную когтевранку понервничать, особенно на С.О.В., но в итоге все равно сдавалась под натиском опыта и таланта француженки. Ее палочка была покорной, ее палочка поддавалась влиянию и позволяла Джанет не превращаться в безвольную тряпичную куклу для битья, на которой можно было отрабатывать очередное невербальное заклинание или проклятье, только что выученное в очередной библиотечной книге. Джанет была талантлива и любознательна, стремилась к чему-то новому, и именно это помогало им с Нейтом.       Джанет купила себе новую палочку. Более подходящую неуёмному и яркому характеру француженки.       Эйлин была лишена этой возможности, хотя сама не знала почему.       Палочка же Эйлин жила своей собственной жизнью, диктуя неопытной и не слишком обученной магии гриффиндорке, что она должна делать. Эйлин не хотела быть безответственной, просиживая вечера за домашними заданиями, но что-то, или даже лучше сказать, кто-то все время отвлекал ее от учебников, врываясь в сознание девушки едкими, полными яда и отвращения словами, холодом безразличия и абсолютной уверенностью в своей правоте. Как бы ей не хотелось быть такой же, как ее подруги, как бы она не старалась, несмотря ни на что трепетно подходя к каждому сочинению, к каждой работе, что она должна была выполнить, пытаясь заслужить похвалу от своего отца, в ответ всегда прилетали лишь скупые замечания, не менее скупые оценки и язвительные комментарии.       Эйлин не хотела быть безответственной и ленивой.       Но была таковой по мнению окружающих.       Кончик палочки выводил непонятные даже для самой Эйлин узоры в воздухе, оставляя после себя полупрозрачный мерцающий след в виде быстро растаявшей в воздухе до болезненно учащённого сердцебиения кривой буквы «А».       — Чудом не задето сердце, иначе было бы непоправимое. Лёгкое остановилось, но за пару дней я приведу ее в норму…       Полный неподдельного изумления и испуга сдавленный крик «Маккензи!» тонул в алой вспышке опаляющего заклинания и с силой выбивался из лёгких вместе с остатками воздуха, на смену которому пришла холодная давящая темнота, темнота, раскалёнными добела угольками вычерчивающая внутри глупое «Остолбеней!».       В дуэльный клуб Эйлин согласилась идти только после долгих уговоров подруг и профессора Поттера, уверявшего, что все будет совершенно в порядке. Нужно лишь быть предельно сконцентрированным и не обращать внимание на возможные мешающие факторы, обычно столь резко действующие на тонкую натуру Эйл.       Большой зал был привычно забит толпящимися вокруг «сцены» студентами и некоторыми преподавателями, собравшимися посмотреть за очередным «шутливым», как называл это сам Поттер, боем молодых магов. Кому пришла идея возродить дуэльный клуб в Хогвартсе в последний месяц учёбы оставалось загадкой, но злые языки и болтливые школьницы говорили, что мистеру Гарри Поттеру удалось каким-то образом уговорить на подобную авантюру старую директрису, сославшись на необходимость студентов чаще отрабатывать практические навыки, а не просиживать за учебниками, зубря теорию по «средневековым методам».       Что-то глубоко внутри девушки подсказывало, что это одна из самых глупых идей, приходивших когда-либо в ее светлую головушку, но уверенные руки Поттера толкали ее все ближе и ближе к импровизированной сцене, драпированной синим бархатом с золотым звёздами. Палочка в руке, казалось, за последние несколько недель стала чуть менее капризной, податливо отвечая на заклинания волшебницы, что вселяло в Эйлин надежду на то, что она не опозорится на глазах у всей школы.       — Хорошо, мадам Помфри. Я посижу с ней немного?       — Да-да, конечно, профессор. Я закрою дверь, чтобы никто вам не мешал.       Она чувствовала его рядом. Даже сквозь закрытые веки и голубые вспышки «Протего» она чувствовала, как больничная койка, которую уже чуть ли не записали на ее имя, просела, а затем тёплая рука неуверенно погладила ее по голове. Эйлин хотела бы отстраниться, хотела бы быть сейчас как можно дальше от этого человека, слыша в ушах его слова, звеневшими серебристыми колокольчиками, но вместо этого она могла лишь сдавленно хрипеть, чувствуя, как на грудь ей положили несколько десятком томов из Запретной секции, что до хруста продавливали хрупкие ребра девушки.       Она чувствовала его парфюм, то, как рука неловко заправляет за ушки светлые пушистые локоны. Она могла бы поклясться, что заметила бы промелькнувшие в уголках глаз хрусталики, но слишком хорошо знала этого человека, чтобы поверить в игру своего собственного воображения. Ей хотелось кричать, высказать наконец все то, что копилось внутри долгие годы, бурля как пробудившийся от спячки вулкан, то, что он так и не дал ей сказать в прошлый раз, но вместо этого из ее горла вырывался сдавленный задыхающийся хрип.       У неё было слишком мало сил, чтобы бороться одной.       Он прекрасно знал об этом все эти годы.       И все равно оставил ее одну.       Эйлин чувствовала, как тихо вибрирует покоящаяся на прикроватной тумбочке палочка, будто бы насмехаясь над неловкой гриффиндоркой, павшей жертвой собственного заклинания, впервые сработавшего против неё самой. Палочка словно специально напоминала девушке о безумстве алого и голубого, заполонившего зал, когда Эйлин относительно успешно отражала все направленные в неё проклятья, чтобы в следующую секунду снова выбить из лёгких такой драгоценный воздух.       На секунду, одну долгую секунду ей показалось, что рука, до этого трепетно ласкающая ее волосы, дрогнула, сначала замерев, а затем и вовсе исчезнув, словно ее никогда там и не было. Эйлин не слышала удаляющихся шагов или шелеста распашистой изумрудной мантии, — она знала, как он ненавидит этот цвет, и не переставала удивляться тому, с каким упорством он его носит, — но она чувствовала, как болезненно морщится острый нос, как хмурятся острые стрелки светлых бровей и как обиженно поджимаются губы в тщетных попытках понять, кто же из них был виноват.       Они оба прекрасно знали ответ.       И оба ни за что бы не признались в этом друг другу.       Негромкий стук в дверь заставил Эйлин вздрогнуть и подскочить на кровати, отчего-то крепко сжав в руке тёплую, внезапно ставшую приветливой к ней палочку.       Кубок блестел в клетке для мышки, и девушка спешно взмахнула палочкой, возвращая маленькую белую мышь в привычное для животного состояние, что тут же ознаменовалось радостным писком. Заклинание как никогда далось ей легко, и Эйлин только оставалось гадать, что послужило тому причиной: занятия с профессором Поттером не давали особых результатов, кроме того, что блондинка смогла хоть немного закрывать свои мысли, окончательно оставаясь практически наедине сама с собой.       Часы пропищали шесть вечера, а стук в дверь снова повторился, приглашая Эйлин на ужин, раз уж обед она успешно пропустила, заперевшись в своей комнате и уйдя с головой в стопку учебников, возвышающихся на полу около кровати.       Палочка послушно отперла дверь, позволяя яркому свету из коридора проникнуть внутрь освещаемой «люмосом» спальни, лёгкими электрическими разрядами разнесла по руке тепло, какое девушка почувствовала когда-то давно в маленькой лавке Олливандера на Косой аллее, и яркими золотыми искорками шутливо отсалютовала своей волшебнице, безуспешно пытавшейся столько лет подружиться с собственной палочкой. Строптивой, склонной к разнесению предубеждений и суеверий, но тем не менее выбравшей именно ее, Эйлин, своей хозяйкой.       Возможно все эти годы он не помогал ей, когда она в нем так нуждалась.       Но за один короткий разговор, ему удалось это изменить.