Десять баллов Когтеврану!

      Всю свою жизнь мсье и мадам Калверт желали своим детям, как и любые прочие добропорядочные родители, только самого лучшего в этой жизни, что в их представлении являлось достойным образованием, положением в обществе и брак с, если и не чистокровным, то французским волшебником из одной из тех семей, в кругу которых выросли несколько десятков поколений Калвертов.       Поэтому сидя в своей гостиной перед приведённым их дочерью высоким и статным мужчиной, два взрослых состоявшихся волшебника, — примерно его же возраста, — пытались понять, что их все-таки больше напрягает о всей сложившейся ситуации.       — И та-ак, — осторожно протянула Джанет, пытаясь хоть как-то начать разговор и прервать слишком долгую паузу, столь успешно поддерживаемую весьма кислыми выражениями лиц ее родителей. — Может быть у вас есть вопросы или идеи, о чем можно было бы поговорить?       Джанет уже начинала сомневаться в том, что приводить Алана в дом к родителям для знакомства, было такой уж и замечательной идеей, какой то показалось ей на первый взгляд. Девушка тихонько пискнула, еле слышно, так что никто кроме сидящего рядом Алана не смог это расслышать, и обратила умоляющий взгляд на безмятежно сидящего рядом с ней мужчину, по выражению лица которого нельзя было точно сказать, о чем он в данный момент думал.       Мистер и Миссис Калверт несколько сжато и сдержанно переглянулись, прежде чем наконец одарить своим вниманием Алана, которого они довольно успешно избегали почти все прошедшее время.       Нельзя было утверждать, что родители Джанет недовольны выбором своей дочери. Алан Маккензи был из известной магической семьи, уходившей корнями еще во времена зарождения магического сообщества, да и к тому же чистокровный, что не могло не льстить столь зацикленными на чистокровности и традициях волшебникам, какими были мистер и миссис Калверт.       Но Алан Маккензи был англичанином, что являлось в глазах родителей Джанет чем-то похуже грязной крови или склонности к отношениям с людьми твоего же пола.       — Мы много наслышаны о вас, мистер Маккензи, — отец Джанет натянуто улыбнулся, манерно растягивая слова, как это иной раз делала сама девушка, о чем-то размышляя и отгораживаясь от Алана стеной своих собственных мыслей. — О вас… ходит довольно много разных слухов. Многие из которых весьма… занятные.       Губы мужчины поджались точно так же, как и губы сидящей рядом жены. Алан вскинул светлые брови, смерив французов скептичным взглядом, и тихонько хмыкнул, словно бы он не сомневался в том, что услышит.       Алан улыбался. Сейчас, сидя в этой гостиной перед родителями своей невесты, Алан был отчего-то похож на кота, ленивого, довольного своей жизнью и ни о чем не переживающего, чем вызывал у Джанет неподдельное восхищение и даже в некоторой степени уважение, несмотря на повисшую в комнате атмосферу.       Но все же этого было недостаточно для того, чтобы в полной мере успокоить Джанет.       Девушка поёжилась, когда поймала на себе недовольный взгляд матери, и на мгновение юной волшебнице показалось, что она вновь оказалась на том Святочном балу на седьмом курсе, где почти все взгляды были прикованы к ним с Аланом, а не главным виновникам торжества — чемпионам Турнира трёх волшебников. И от этого Джанет становилось не по себе, потому как в душе когтевранка надеялась, что ее родители окажутся все же выше заложенных в них предрассудков и консерватизма, пронизывающих каждую область жизни семьи Калверт.       Но еще больше ей стало не по себе, когда Алан, до этого держащийся довольно расслабленно и непринуждённо, внезапно распрямился, до хруста в позвоночнике, и с невероятно обаятельной улыбкой, свойственной, как отметила Джанет, только семейству Маккензи, практически на одном дыхании выдохнул:       — О, уверен, что обо мне ходит много разных историй, но я не уверен, что все из них правдивы в той же степени, в которой правдивы мои чувства к вашей дочери, — голос Алана был мягким, а слова лились тонким стройным ручейком, так, словно это не был чуждый ему язык, на котором еще каких-то пару лет назад Алан и слова не мог связать, а теперь вдруг столь сносно говорит и даже почти без ярко кричащего своей видимостью и значимостью акцента.       Что поразило ее родителей больше: его французский или его слова, — Джанет сказать не могла, но точно могла утверждать, что из этого сыграло свою роль, но почему-то ее родители на мгновение опешили, на одно долгое мгновение, прежде чем вновь вернуть себе маску людей, презирающих все английское, каким бы хорошим и ценным оно не было.       Отец Джанет повёл головой, бросив на дочь косой взгляд, а затем тряхнул рыжей шапкой густых волос, похожих на волосы его детей, — так что сомневаться в их родстве не приходилось.       — Нам лестно, мсье Маккензи, что вы так говорите, но это… всего лишь слова, — покачала головой мадам Калверт, поджав и без того тонкие губы в еще более тонкую полоску, отчего могло показаться, что у неё и вовсе нет губ. — А слова имеют свойство не иметь какой-либо ценности, мсье Маккензи. Вы весьма известный в Англии маг, насколько нам известно, мсье Маккензи. Но эта известность может принести слишком много неприятностей, мсье Маккензи.       — Алан, — с короткой улыбкой обронил мужчина, словно бы пропустив вполне очевидный выпад в свою сторону со стороны французов, и легко взмахнул головой, несколько растрепав свою уложенную по обыкновению причёску. — Вы можете звать меня Аланом.       Родители Джанет вздрогнули и чуть было не отпрянули назад, если бы не сидели на диване, словно бы только что дотронулись до раскалённого котла. Джанет напряглась, переводя хмурый и несколько настороженный взгляд с Алана на родителей и обратно, пытаясь по холодным северным чертам лица своего будущего мужа угадать, что он провернёт в следующую секунду.       О том, что Алан Маккензи был непредсказуем даже больше, чем предсказания профессора Трелони, Джанет была осведомлена не понаслышке.       И потому не могла без опаски находиться сейчас рядом с ним, ощущая каждой клеточкой своего тела накаляющуюся в комнате атмосферу, что вот-вот грозилась взорваться и разлететься на тысячу маленьких острых осколков, как тот несчастный котёл, что они с Нейтом подорвали на четвёртом курсе, только чудом не ранив никого серьёзней, чем парой царапин да потрёпанными нервами профессора Слизнорта.       — Что ж, Алан, — явно переступив через себя, елейно протянул отец Джанет, — насколько нам известно вы тоже отец, к тому же ваша дочь — ровесница Жанель, — француз, кажется, нарочно сделал паузу после этой фразы, странно выделив интонацией слово «ровесница», но Джен решила не слишком зацикливаться на этом, — и вы должны понимать наше беспокойство о будущем нашей дочери. У вас весьма сомнительная репутация, чего уж греха таить. Да и многие… факты из вашего прошлого ставят под сомнение вашу возможность, — на секунду мужчина прервался, подбирая нужные слова, прежде чем приторно-ласково протянуть их: — защитить нашу дочь в случае опасности.       Джанет показалось, что она может дотронуться кончиками пальцев до застывшей в комнате тишины: настолько она была липкой и тянущейся.       Джанет была уверена, что Алан был готов к подобным словам и знал, что они будут произнесены в любом случае, но сейчас, даже не глядя на своего любимого, она не могла не заметить, как напряжённо он держится, как его внезапно вспотевшая ладонь крепче сжимает ее маленькую ладошку, каким сдавленным и тяжёлым, как никогда, стало его дыхание. Он был похож на тонкую, натянутую струну, что порвётся, стоит лишь случайно дотронуться до неё.       Джанет ждала. Она сама не знала чего именно, но что-то ей подсказывало, что слова сейчас будут не нужны. Алан и так знал все, о чем она думала.       Алан молчал, отмеряя своим сердцем секунды, а бледные серые глаза затянулись темной пеленой, как небо затягивалось тучами перед грозой. Он улыбался, вымученно, но это было заметно только самой Джанет, наконец взглянувшей на него в первый раз за все это время и невольно затаившей дыхание — до того сейчас сидящий перед ней мужчина был пугающ в своей не прекращающей излучаться обаятельности и умело сдерживаемой ярости. Он держал голову высоко, как привык это делать, разрезая тяжёлый слипшийся от душности пронизанной предубеждениями гостиной воздух кончиком острого носа.       Алан молчал, глядя сквозь родителей Джанет, и девушке совершенно не хотелось знать, что сейчас творится у него в голове, что она увидит, заглянув за эту опустившуюся на его глаза пелену, отгородившую его от всего, что окружало мужчину в этот момент. Она не хотела знать, где сейчас мысленно Алан, потому что понимала, что вряд ли сама она сможет это выдержать, вряд ли она сможет с таким же спокойным лицом сидеть, как это делал Алан.       Он был далеко от гостиной четы Калверт.       Однако, кажется, заметила это только Джен.       — Я ценю вашу заботу о дочери, мсье Калверт, — слова неожиданно хлёсткой пощёчиной отразились от выкрашенных в кремовый цвет стен гостиной и отлетели во вздрогнувших родителей, вздрогнувших от скрытых резкости и холода в голосе Алана, практически сразу же сменившихся теплотой и внезапной заботой, сквозившей в каждом слове, в каждом звуке, что вылетал из уст Алана Маккензи в этот момент: — Но я уверен, что мне никогда не придётся защищать вашу дочь.       Джанет немного хмурилась, пытаясь понять, как в этом человеке за пролетевшие несколько секунд успело смениться столько эмоций, а родители неуверенно переглядывались, пытаясь понять, что этими словами хотел до них донести этот странный незнакомый им англичанин, тянущий за собой шлейф из тёмного и пугающего не меньше его самого прошлого.       Он казался им холодным, он был одним из самых обсуждаемых тёмных магов Британии, и он без капли сомнения до безумия любил их дочь.       Джанет улыбнулась, впервые за этот вечер, когда Алан накрыл ее ладошку второй рукой. От Алана не веяло страхом, от него не веяло тем благоговейным ужасом, какой он внушал неопытным первокурсникам в холодных стенах Хогвартса, которому, казалось, он так подходил своей давящей аурой. Сейчас, после этих слов, он был тёплым, нежным, домашним. таким, каким всегда был рядом со своей неугомонной дочерью…       …И с Джанет.       Джанет даже показалось на мгновение, что это была какая-то неизвестная ей еще магия, источавшаяся из каждой мысли, каждого жеста, каждой фразы Алана Маккензи и укутывающая девушку в свои мягкие и успокаивающие объятья, доселе неведомое француженке волшебство, раскрывающее в этот момент пред ней свои двери и сохраняющее некую загадку, которую девушке тут же захотелось разгадать, как это было всегда рядом с Аланом Маккензи.       Молчание уже не было таким давящим как прежде.       Алан наклонил голову, глядя на сидевших перед ним французов, как маленький щенок смотрит на новую игрушку, гадая, что же это такое, и для чего оно нужно, а родители Джанет наконец, впервые за все их личное и близкое знакомство с Аланом проявили хоть какую-то эмоцию, помимо стереотипного предубеждения ко всему английскому в общем и ко всему Алану в целом.       — Я понимаю ваше беспокойство, я бы и сам вёл себя так на вашем месте, если бы подозрительный маг с сомнительной репутацией, странными увлечениями и мутным прошлым попросил руки моей дочери, — уголок губ Алана нервно дёрнулся, и мужчина странно усмехнулся собственным мыслям. — Я бы вёл себя точно так же, как и вы. Возможно, даже хуже, стремясь обеспечить своему ребёнку достойное будущее. Но… я хочу, чтобы вы знали, что я никогда не причиню вреда Жанет, я никогда не подвергну ее опасности, как бы мне этого не захотелось. Я… Прошло слишком много времени, и я понял слишком многое в этой жизни, мсье и мадам Калверт.       Весь воздух будто бы разом выбили из лёгких Джанет — она могла лишь хлопать длинными пушистыми ресницами и смотреть во все глаза на Алана, раскрыв от неожиданности и восхищения рот. Не то чтобы он никогда не говорил ей подобного наедине. Нет. Напротив, она довольно часто слышала подобные слова. Но отчего-то именно сейчас, в гостиной родительского дома, в котором она провела столько счастливых лет, они звучали по особенному… интимно, так, как Джанет еще никогда до этого не ощущала их.       Слова отдались на кончике языка сладко-горьким привкусом кофе и сливок, которые так любил Алан, а в ушах негромко пульсировали произнесённые мужчиной слова, эхом отражаясь и придавая всему происходящему чувство нереальности.       Но все было слишком реально.       Алан был так же осязаем, как и прежде, сжимал ее ладонь своими длинными тонкими пальцами, оплетая, как паук оплетал своими сетями. Алан сидел рядом с ней и улыбался, как улыбался всегда: слишком очаровательно и обезоруживающе, чтобы кто-то мог сказать, что он само зло, как то хотело доказать Министерство и мистер Поттер. Джанет даже не могла сказать на кого он походил больше: на кота, играющегося со своей жертвой, или на паука, тщательно и продуманно оплетающего собеседников своей харизмой и обаятельностью, которой у Алана было не отнять.       Но это было не важно, потому что уже в следующее мгновение, губы мужчины прижались к поднесённой ко рту ладошке девушки, нежно, трепетно и в то же время чувственно, заставляя щеки девушки запылать румянцем, а сердце бешено забиться, заглушая все возможные в маленькой и очень думающей головушке лишние мысли.       Алан всегда оставался Аланом.       И Джанет была рада, что это никогда не изменится.