Десять баллов Когтеврану!

      У Алана Маккензи уже давно нет снов.       На их место приходят ослепительные красно-зелёные кошмары, криком банши проносятся по воспалённому от боли сознанию тёмного мага, медленно, словно длинные щупальца опутывают все тело и не позволяют пошевелиться, вдавливая лёгкие и прорастая глубоко внутрь ядовитыми плющами. Каждый раз пробуждая в мужчине все то, от чего он долго и упорно пытался укрыться тихими ночами в пыли старых тяжёлых фолиантов, хранящих темнейшие тайны человечества, и жарких объятиях женщины, захватившей все его мысли…       …и все его кошмары.       Чужие слова, будто муравьи по зелёным сочным травинкам, ползут по его коже, вгрызаются своими маленькими челюстями в вены, разрывают сосуды и впрыскивают в него свой яд, с каждой секундой все больше заставляя его кровь кипеть, а чужие мысли роятся в голове, как мухи, беспрестанно жужжащие одни и те же слова, каждый год, каждый день, каждую секунду, отвратительные, надоедливые, слетающиеся на оголённый нерв и тут же облепливающие его в надежде чем-нибудь поживиться.       Он чувствует их каждой клеточкой своего тела.       Он помнит их.       Страх своими маленькими крысиными лапками и острыми когтями стучится и скребётся по белоснежным костям, вгрызается неровными обломками зубов, как осколками стекла, в разорванные, похожие теперь на бахрому нервы, и липкой паутиной оплетает обычно кристально чистый разум мужчины, по ночам заволакиваемый плотной пеленой тумана и зеленоватыми светлячками, перепрыгивающими из стороны в сторону и словно нарочно подмахивающими ему своими тусклыми огоньками, мерцающими перед полуслеповатым взглядом мужчины мрачными северными ночами, что были редкостью в Лондоне.       Он вздрагивает, распахивая светящиеся в потустороннем свете, что мягкими объятиями укрывал землю, глаза и пытается отогнать от себя звенящую пустоту, поглотившую погруженную во мрак спальню. Голоса, хриплые, приглушенные за завесой нескольких десятилетий, колокольным набатом стучат у него в ушах, будто он находится сейчас далеко от этого дома, от этой комнаты, от тихонько сопящей у него под боком девушки, на другом конце страны в маленьком уютном домике в крохотном городишке на берегу океана, что разбивался об отвесные скалы, что жаждал наконец покончить со всем этим, но каждый раз вынужденный отступать.       Он никогда не был так слаб, как в собственных кошмарах.       Тихий, омерзительно знакомый голос скребётся по школьной доске своими обвинениями-иголками, загоняя их под кожу, где они вспыхивают, разъедают все, до чего дотрагиваются и приносят с собой нестерпимую боль. Маленькие капельки пота, сбегают по его высокому бледному лбу, очерчивая острую, сжатую челюсть и даже во сне гордо вздёрнутый подбородок. Взгляд бегает по комнате, ища за что бы уцепиться, но не находит ничего кроме укоризненно повисших, словно ветви ивы, что плакала каждый вечер в раскинувшемся неподалёку от их дома парке, занавесок, — едва скрывавших хозяев дома от разбросанных по небу хрусталиков звёзд, — грузно возвышающегося книжного шкафа с провисшими под тяжестью полками и безжизненных тусклых глаз, взирающих с бесполезных портретов, что давно уже надо было выкинуть.       В его кошмарах все было намного ярче, а тёплое золотое солнце незаметно для Алана сменилось прохладной мягкой медью, оранжевыми зайчиками отблёскивающей в полупустой разрушенной гостиной. В его кошмарах светлая медь уже не тонет в зелёном предрассветном свете, заливающем гостиную. В его кошмарах мягкая медь растворяется в неровных краях пробирающегося по полу света, яркой вспышкой ослепляя Алана.       В его кошмарах небесная голубизна блекла, заволакивалась и стягивалась подгоняемыми пронизывающим ветром серыми тучами. Теперь же горячее расплавленное золото просачивается сквозь пушистые облака, сияет, освещая все вокруг себя и согревая, и отражается от мелких, как звёздочки, островков-веснушек.       Он чувствует, как в горле сохнет, а девушка под его боком тяжело переворачивается, напоминая о счастливых пяти годах, что они уже провели вместе, и о тех, что им еще предстояло провести. Расплавленное золото плещется там, под плотно закрытыми веками, усеянными причудливыми переплетениями мелких синеватых венок, на дне бездонных, бесконечно притягивающих к себе глаз. Ресницы подрагивают, а девушка прижимается к Алану, ища в нем защиты и поддержки.       Расплавленное золото причудливыми узорами закручивается, как осенний ветер закручивает на земле в парках опавшие листья, и мягкими волнами накатывает на раздирающую изнутри боль, от которой нельзя было избавиться как-то еще, не обжигая, нет, а лишь согревая и укрывая его от ослепляющей зелени огней.       Он любит зелёный цвет.       И ненавидит его.       Форменный галстук, свисающий со спинки стула, будто бы насмехается над ним, даже в темноте отражая лишь зелёным цветом, пробегая маленьким едва заметным лучом по полу и падая на лицо мужчине. Тёмная мантия бесформенной грудой возвышается рядом, напоминая о том, что это последний день, прежде чем им снова придётся расстаться на долгие несколько месяцев, что он проведёт на работе в школе, а она дома, в спокойствии и безопасности.       Он хочет что-то сказать, что-то прошептать ей сквозь ее крепкий и ровный сон, пообещать ей все, что угодно, смакуя слова на французском, таком тягучем и таком… интимном, но может лишь заворожённо обводить взглядом миловидные, в чем-то кукольные черты лица своей любимой, — она не была похожа на окружающих ее девушек, на своих подруг, на кого-либо, с кем Алан когда-либо встречался. Ее острый носик кажется ему самым прекрасным на свете, нахмуренные рыжие брови придают ее лицу особенного шарма, а надутые розовые губки похожи на маленький бантик, до которого хочется дотронуться.       Он тяжело дышит, откидываясь на объёмных подушках, и крепче прижимает к себе Джанет. Губы сами находят ее макушку и оставляют на ней долгий поцелуй. Не такой, как обычно. Очень долгий, медленный, полный какого-то целомудрия и почтения к девушке. И прощения за то, что Алан сделал.       Он поклялся себе больше никогда не совершать этой ошибки.       Он не может сейчас оставить ее одну.       Он снова вздрагивает, когда чувствует шевеление у себя под боком, а затем Джанет распахивает свои глаза, окончательно обезоруживая его. Ему казалось, что еще больше пленить одним своим взглядом нельзя, но каждый раз, каждое мгновение, что она смотрит на него так, он понимает, что у него не было никакого шанса противиться ее колдовству.       Как не могли и его кошмары.       — Почему ты не спишь? — француженка хмурится, бросая взгляд на часы, а затем укоризненно смотрит на замершего Алана.       Он не может ничего ответить. Лишь растерянно мотает головой, прижимает к себе своё чудо и улыбается, не веря до конца своему счастью. Изумрудный галстук на стуле уже не кажется ему насмешкой, злой иронией судьбы, по воле которой вся его жизнь была раскрашены зелёным цветом, изредка прорываемой всплесками алого.       — Я думал о нас… о нашей семье, — спустя мгновение выдыхает Алан, и это отчасти правда.       Где-то на отдалении гудит поезд, сообщая о привезённых в столь ранний час на вокзал пассажирах, среди которых непременно будут теперь уже два особенно близких и дорогих холодному на первый взгляд сердцу Алана Маккензи и маленькому, но необыкновенно большому и открытому сердцу Джанет. Первые лучики солнца начинают пробираться сквозь неплотно задёрнутые занавески, с каждой минутой все ближе и ближе подбираясь к кровати. Алан хмурится — ему почти удалось поспать, пусть даже мысли лежащей рядом девушки были недостаточны для того, чтобы заглушить его кроваво-изумрудные кошмары.       Уголки губ Джанет ползут вверх, и она кладёт свою аккуратную ладошку на грудь Алану, прислушиваясь к его размеренному, даже кажется неторопливому сердцебиению. От него исходило тепло, уют, но француженка все равно не до конца могла поверить в то, что это и вправду происходит с ними, что ей ничего не кажется и это не ее глупый сон, столь сильно похожий на явь.       — Я рада, что они приезжают, — по-французски, одними губами произносит Джанет.       Она знает, что Алану прекрасно известно, как ей сейчас нужна поддержка кого-то из близких людей, когда он сам уедет, а Нейт будет слишком далеко, погруженный в работу в полной уверенности, что с его сестрой все будет в порядке. И с этим было тяжело не согласиться, потому как ей и вправду ничего не грозило.       Разве что она сама страшилась того, что ее ожидает.       Алан пожимает плечами, теперь уже оставляя на румяной, ставшей немного пухлой щёчки Джанет поцелуй, и утыкается носом мягкую светло-рыжую макушку, улавливая тонкий кофейный аромат, что всегда исходил от его любимой и сводил его с ума. Он готов лежать подобным образом весь день, лишь бы никто не тревожил их маленький семейный уют, которого они пытались достичь столь непозволительно долгое время.       Они оба синхронно вздыхают и заливаются смехом, утопают в объятьях друг друга, стремясь раствориться в дыхании другого и чувствуют себя впервые в жизни по-настоящему счастливыми. По крайней мере Алан Маккензи уже давно не ощущал себя настолько спокойно и уверенно, не беспокоясь о жизнях близких ему людей, не готовясь в любую секунду отразить нападение на себя.       Ему больше не нужно было быть тем, кого боятся окружающие.       — У нас еще есть пара часов, прежде чем уют и покой оставят этот дом на ближайшие несколько месяцев, — Алан усмехается, в его взгляде пляшут тёплые беззлобные искорки, а сам он выглядит до невозможности счастливым, оставляя на губах Джанет бархатный, чуть горьковатый поцелуй, кажущийся обоим слаще мёда.       Яркий свет прорывается сквозь занавески, тёплый ветер пробирается в спальню через приоткрытое окно, а температура неторопливо, но уверенно ползёт вверх с тем, как руки скользят вдоль резких и манящих изгибов тела, а губы пытаются победить в неравном бою, исход которого уже заранее известен обоим сторонам.       Солнце уже взошло, позволяя своим лучам игриво проникать в каждый уголок тихого спального района на окраине Лондона и освещать светлую просторную спальню Алана и Джанет, в которой для них заключалось все счастье мира, что только мог себе представить человек, и указывает путь двум фигурам, что размеренным и мелким, по-детски семенящим шагом бредут по еще пока что пустынным улочкам столицы, жмурятся сквозь толстые линзы очков от ослепляющего золотистого солнца и с искренним интересом рассматривают все вокруг себя.       Не смея в столь ранний час беспокоить двух опьянённых друг другом влюблённых.