One last chanse

Спускаюсь вниз по лестнице, и заворачиваю на кузню. Запускаю пальцы в волосы, и открываю рот, что бы сказать, что-то отцу. Он сидит за столом с кружкой, наверное, чая, но половину его тела закрывает давно знакомая мне спина. Я шире открываю глаза, и начинаю улыбаться. — Бобби, старый ты хрен! Бобби оборачивается на звук моего голоса. Под его левым глазом красуется фиолетовый синяк, а на нижней губе небольшая ссадина. На щеках его округлого лицо виднеется отросшая щетина, а его густые словно две гусеницы брови ползут вверх. Верхняя пуговица на рубашке, которая плотно прилегает и очерчивает формы его округлого тело расстёгнута, а сама рубашка заправлена в брюки. Отмечаю, что одет он не слишком броско, но слишком официально для простых посиделок с папой, но это Бобби, который слишком боится вернуться к своему старому образу жизни, и которому стыдно носить, что-то повседневное. Я чуть ускоряю шаг и подбегаю к нему, а Бобби встает со своего насиженного места и раскрывает руки, что бы заключить меня в свои медвежьи объятия. Я утыкаюсь, лицом в место чуть ниже плеча, и сильные руки Бобби, будто тиски сжимают меня. Мне становится трудно дышать, и кажется, я слышу хруст пары моих костей, так что я начинаю вертеть головой и, наверное, щекочу, Бобби своей шевелюрой, поскольку легкая вибрация проходит по его груди, и заканчивается где-то у меня под легкими. Бобби обнимает меня настолько крепко, будто мы не виделись несколько лет, а не пару недель, но я совсем не против, я тоже скучал. Наконец он отпускает меня, и я могу свободно вздохнуть. Бобби треплет меня по волосам своей большой ладонью, которая ложится почти на всю мою голову и тепло улыбается, хотя где-то вдалеке на сетчатке его глаз я замечаю сочувствие. — Кто этот статный парень передо мной, и куда он дел моего Мелкого? — Боб легко тянет меня за ухо, а я отмахиваюсь от него руками. — Как давно ты пришел? — Взбудоражено спрашиваю я. Бобби чешет затылок и жмурит один глаз. — Где-то часа три назад. — А почему не позвал меня? — Этот вопрос уже адресован папе. Бобби разворачивается к нему, а папа в свою очередь вскидывает на него какой-то странный умоляющий взгляд. Они еще пару секунд ведут свой немой, невербальный диалог, после чего Бобби поворачивается ко мне, а я в непонимании хмурю брови. — Нам нужно было уладить кое-какие дела по работе, — Бобби говорит это словно крадется: неспешна и, ловя каждое микро изменение моего лица, боится сказать что-то не то. И, наверное, я мог бы это понять, если бы захотел, но я не понимаю. Мне не нужна их осторожность, я знаю, что смогу справится, смогу выслушать и не перегореть. Их скрытность наоборот, только подливает масла в огонь. И в любой иной ситуации я бы разозлился, но сейчас я слишком рад видеть Бобби, что бы злится. Они с отцом смотрят на меня, не моргая, и кажется, даже не дыша. Ждут моей реакции. Я еще пару секунд думаю об этом, а затем отмахиваюсь от мыслей. Мелко улыбаюсь, а после этого, будто кожей ощущаю, как скопившее напряжение и перстный воздух рассеиваются, а папа вместе с Бобби одновременно выдыхают. Меня это забавляет, и я выдыхаю через нос. Я и забыл, что хотел узнать у отца, поэтому беру лежащее на столе яблоко, и говорю, что буду у себя. Я бы хотел провести больше времени с Бобби, но я все-таки дам им возможность закончить «дела по работе». Только сейчас вспоминаю, что у них ведь и работы разные, и это так похоже на Бобби, когда он волнуется, то говорит первое, что придет в голову. Смотрю на него, и он легко кивает, сжимая губы, говоря этим «Спасибо», а затем я возвращаюсь к себе. Пинаю неаккуратно валяющиеся на полу штаны, и ложусь на кровать, беря в руки телефон. Мимоходом кидаю быстрый взгляд на стол, на котором лежит мамина любимая книга, и все мое приподнятое настроение сразу пропадает. Я прочту ее обязательно, просто не сейчас. Сейчас я не могу, сейчас от любого даже малейшего прикосновения к маминым вещам пальцы начинают поджиматься, а в груди спирает настолько, что крик сам по себе рвется наружу. Смотрю на яблоко в свое руке и любое желание есть его, пропадает, включаю телефон и захожу в Твиттер, вижу там несколько уведомлений, в которых меня отметили «Что-то давненько не было вестей от Балабола», «Без каламбуров балабола как-то грустетько», «Только не говорите, что Балобол уходит из тви». Я хмыкаю, от осознания всей неправильности ситуации. Только незнакомые мне люди в интернете заметили, что меня нет, а те, кого я считал друзьями, забыли обо мне, будто я никогда и не существовал. Иногда мне так хочется оказаться в любом другом месте, только, что бы люди которым не все равно на меня были рядом, люди которые не забыли бы обо мне при первой возможности, и в которых я бы мог быть уверен. Я перехожу в новостную ленту, и все-таки откусывая небольшой кусок яблока, а затем долго и медленно его пережёвываю. Безэмоционально листаю ленту несколько минут, а когда не нахожу ничего интересного, отключаю телефон и откидываюсь головой на подушку, и смотрю в потолок. На потолке в разных местах находятся точки разных размеров, которые соединяются линиями, мама когда-то нарисовала мне эту карту звездного неба. В голове где-то на подсознании ее бархатный голос окутывает меня, а по моим рукам бегут мурашки, отчего волосы на них встают дыбом. «Вот смотри, Ричибальд, теперь, даже если так произойдет, что ты заблудишься в самом темном лесу, поле или просто неизвестно где, ты всегда сможешь поднять голову верх и найти нужный тебе путь.» — Я так боюсь забыть твой голос, мам. И прости, но я разучился читать звездные карты, — шепчу это в далекую пустоту, зная, что меня больше никто не услышит. До меня доносится тихий стук в дверь. Это Бобби его удары более гулкие и продолжительные. Он заглядывает во внутрь моей комнаты. — Занят? — Спрашивает своим грубоватым голосом. Я поднимаю голову, и смотрю на него. — Нет. — Тогда может, покатаемся? Я пожимаю плечами, а затем встаю и подбираю толстовку с пола. Пока мы спускаемся и идем к машине, то оба молчим, мимоходом я заглядываю на кухню, там никого нет. Когда мы подходим к машине, Боб кивает и говорит садиться спереди, а сам обходит машину и садится рядом. Он поворачивает ключ зажигания, и машина начинает негромко гудеть, а я усаживаюсь удобнее, и наконец, решаю разбить это словно стеклянное молчание. — Куда поедем? Бобби поворачивается, а его лицо становится слишком серьезным. — Потом увидишь. — Хочешь потянуть интригу? — Пытаюсь разрядить обстановку я, но выходит очень жалко. Бобби ничего не отвечает, а лишь поворачивается, устремляя взгляд на дорогу, и отъезжает от обочины. Я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну, закусывая кожицу на большом пальце, а второй рукой дергаю край веревки, которая торчит из капюшона толстовки. Мы едем еще, наверное, пятнадцать минут в таком же молчании. Я просто смотрю в окно, все еще не зная, куда мы направляемся. За окном быстрыми пейзажами сменяются домики, кусты и немного пожелтевшие деревья. А затем Боб кашляет, прочищает горло и кидает на меня быстрый взгляд. — Ты не думал насчет школы? Поворачиваюсь и смотрю на него удивленно. Кажется, мне послышалось. Какая школа? Это последнее о чем я думаю сейчас. — Нет. — Ричи…— Он выдыхает и поворачивает на право, оглядываясь по сторонам. — Боб, послушай мне срать на школу и на все, что с ней связано, — запускаю ладонь в волосы. — Блять, да я даже не думал. — Меня почему-то так сильно это злит. — Боб, у меня умерла мать, а ты хочешь, что бы я о школе думал? — Я пытаюсь оставаться спокойным, но у меня плохо получается. В машине становится так душно, все кислород, будто выжгли. Осталась только напряжённость и желание вздохнуть. Мне не нравится тут, и я хочу выбраться наружу. Слишком тесно, близко, негде развернуться. Бобби хмурить брови и крепче берется за руль. — Ричи, нам с твоим отцом тоже невероятно трудно, но мы ведь продолжаем работать. — Боб говорит это размеренно и спокойно, но все его тело сковывается и становится напряженым. — Я знаю, это тяжело и мне тоже хочется положить огромный хер на эту чертову работу, пойти в ближайший бар и сидеть там неделями. Вливать в себя бухло до того момента пока я не почувствую забвение, пока не смогу даже говорить и не окажусь в луже собственной блевотины. — Он кидает на меня быстрый взгляд, и вновь смотрит на дорогу. — Но, Ричи, где я сейчас? В баре? В толчке рядом с воняющим унитазом? Под каким-то мостом или на свалке? — Он хмыкает и ждет мой ответ. — Но, Бобби, я не мой отец, и не ты. Мне эта школа не сдалась вообще. Если так нужно я тоже могу пойти работать, — подбрасываю руки верх. — Да, так, наверное, будет лучше, если буду работать, то не буду хотя бы надоедать папе своей тухлой рожей, и смогу сам о себе заботится. — А потом, что? Что ты будешь делать дальше, Ричи? Сначала будешь пахать на какой-то всратой работе за минималку, убивая себя, а затем повторишь мою судьбу? — Он едет чуть быстрее. — Я не знаю, Бобби, не знаю. — Но я то знаю, — он опускает плечи. — Я прошел через это, я понимаю тебе, кажется, что все решится как-то само, и тебе вообще не нужно поднимать свою задницу, что бы хоть что-то получить. Но это не так, ебучего чуда не случится, мы не в сказке, где у всех все хорошо. Мы живем в этой блядской реальности, где, несмотря на все дерьмо, что с тобой происходит, ты должен подниматься и идти дальше. А знаешь почему, Ричи? Потому что всем плевать на тебя и твои проблемы, у всех своих по горло хватает. Никто не буду вытирать за тобой сопли всю жизнь, ты должен научиться делать это сам, — Боб немного повышает тон, а затем поворачивается ко мне, что бы услышать ответ, но мне нечего сказать. — Ты же знаешь, что если не вернешься в школу, тебя исключат? — Школа, школа, школа! Я устал это слышать все вопросы только о ней. Почему никто не спросит, как чувствую себя я? — Разворачиваюсь к нему корпусом. — Почему ничего, по сути, не значащие оценки, стоят выше меня самого? — Поточу всем плевать на тебя. Мышцы на моем лице расслабляются, а брови поднимаются верх. — Та пошел ты. — Разворачиваюсь к двери и берусь за ручку. — Останови эту чертову машину. Брови Бобби ползут к переносице, и он крепко сжимает челюсть. — Нет. — Бобби, я сказал, останови эту блядскую машину. — А я сказал нет, мы еще не приехали, — он кидает взгляд на зеркало заднего вида. Я дергаю ручку, но дверь не подается, Бобби запер ее. — Ричи, блять, — он тянется к моему плечу, хватает его одной рукой, и усаживает меня обратно, надавливая. — Я обязан Мэгги всем, и до конца своей никчемной жизни буду благодарен ей за, то, что она вытащила меня из всего дерьма, — он сдавливает пальцы покрепче на моем плече. — И я не позволю какому-то мелкому дерьму с хуевой тучей собственных нравов проебать все, что она строила годами. Она столько сил в тебя вложила, и я и ты точно знаем, что она не хотела бы такого для тебя. Так, что возьми уже свои яйца в кулак и разберись со всем. На мои глаза накатывают слезы, а голос ломается и становится писклявым. — Да, не хотела бы, — тру глаза рукавами толстовки, сильно надавливая на них, а затем вскидываю голову к потолку. — Но ее больше нет, она умерла, Бобби, умерла, — я почти срываюсь на крик. — Я знаю, — Бобби говорит это слишком спокойно. Я оборачиваюсь на него и только сейчас замечаю, что мы остановились. За грязным от дождей и смешанной воды с землей окном его машины, стоят разной высоты и толщины деревья. Здесь начинается лес и простилается еще на сотни километров. При виде его я понимаю как же там внутри тихо и спокойно, кроме деревьев там, скорее всего никого нет. И я так сильно хочу оказаться там. — Хочешь выплеснуть все, что скопилось в тебе? — Боб поворачивает ко мне голову и немного дергается, от усмешки исказившей мое лицо. — О да. Мы выходим из машины и идем как можно дальше в лес, туда, где я смогу почувствовать себя комфортно. Некоторые ветки деревьев бьют меня по лицу, а палки цепляются за ноги, и я со злостью отпихиваю их. Когда мы отходим достаточно далеко, я оборачиваюсь по сторонам. Вокруг только разные деревья и трава пожелтевшая от солнца. Пахнет хвоей, листьями и грязью, откуда-то доносится пение птиц и больше ничего. Дует легкий ветер и деревья начинают завывать и петь свои песни, и я хочу вместе с ними. Я так долго держал все в себе, и наконец, я могу все это выплеснуть. Оборачиваюсь на Бобби, он кивает головой. Я отворачиваюсь, утыкаясь взглядом в ствол дерева, которое стоит передо мой, и сосредотачиваюсь на текстуре его коры. Набираю в легкие побольше воздуха, держусь еще секунду, ухом улавливая любые шорохи, а затем кричу, да так, что разрывает легкие. Ору насколько хватает сил, а внутри прямо чувствую как давно копившийся во мне густой черный туман из злости, агрессии, вини, боли и слез вырывается наружу вместе с криком, покидая мое тело. Где-то вдалеке от себя я слышу, как птицы покидают свои насиженные места, спешно махая крилями и улетая дальше от громкого звука, а еще слышу, что Бобби кричит вместе со мной. Я кричу, пока воздух не заканчивается, полностью опустошив мои легкие, а затем вдыхаю и кричу снова рассказывая всю свою историю деревьям, я точно знаю, что они смогут сохранить мою тайну до конца. Живот начинает болеть, и я хватаюсь за него, пока последние рывки моего голоса летят в никуда, а затем падаю на колени, и начинаю кашлять. Бобби опускается на землю рядом со мной, и мягко проводит своей рукой по моей голове, утыкаясь лбом мне в плечо. Моя грудь тяжело вздымается от вздохов, а руками я сжимаю траву и листья в дрожащие кулаки. — Я скучаю по ней, Ричи. — Я тоже, каждую чертову секунду, — говорю совсем шепотом. Мы сидим так еще несколько минут в полной тишине, пока я пытаюсь отдышаться. А затем Боб чуть сжимает мое плечо, и отклоняется. — Ну что по булочке? Я хмыкаю и немного улыбаюсь, утирая нос рукавом толстовки. Боб всегда знал, как разрядить обстановку. — Пожалуй. Я поднимаюсь, а вместе с этим с моих плеч и груди будто падает тяжелый камень. И как я только мог столько времени жить с таким грузом? Его тяжесть не давала свободно двигаться и даже дышать. Я вдыхаю, а в легкие вливается приятный чистый, прохладный воздух, теперь для него там есть место. Мои плечи становятся такими легкими, будто до этого я несколько недель таскал на них тяжелый рюкзак, а теперь, наконец, снял. Ноги сами невольно отрываются от земли, и есть легкое ощущение будто я умею летать. Раньше умел, только вот сейчас разучился. Мои крылья мне обрезали, так же безжалостно и без каких либо колебаний, каким уши мертвой свинье. И вряд ли я теперь смогу отрастить новые. Мы блуждаем по лесу около получаса, из-за того, что пошли назад не в том направлении, Бобби начинает бубнить себе что-то под нос, а меня почему-то только забавляет это. Я не волнуюсь, пусть даже мы пробудем здесь до вечера. В лесу слишком спокойно и хорошо. Бархатные листья деревьев окутывают в свои объятий, тихий ветер подхватывает на свои невидимые крылья мои тревоги и уносит в неведомые мне дали, земля приятно прогибается и бугрится под ногами. А еще я не один, и мне не страшно потеряется. Мы, наконец, находим правильный путь и выходим к машине Боба, его радости нет придела, а меня почему-то окутывает шелковая грусть. Я не хочу уезжать, кажется, я нашел свое тихое место, и я обязательно сюда вернусь. Мы едем в давно знакомое и пропитанное домом место. «Grannie’s» — это небольшая забегаловка недалеко от окраины города, про нее мало кто знает, поэтому тут почти нет людей. И честно мне немного жаль этих людей, ведь блинчики с пончиками здесь охереть какие вкусные. А атмосфера такая домашняя, будто ты действительно попадаешь домой к бабушке. Мягкий жёлтый свет, который не режет глаза, удобные, потрёпанные временем, коричневые диванчики из кож зама, небольшие круглые деревянные столы, потрескавшийся паркет, стены с плавными узорами, свечи в углу каждого столика. А еще мои любимые пончики, которые Мистер Кейк готовит сам, вкладывая в каждый частичку себя. Мне, кажется, я провел половину жизнь в этом месте. Все начиналось здесь, мама и папа познакомились, а затем на том же месте он сделал ей предложение. «Grannie’s» неоспоримо связано толстыми нитями со всей моей судьбой. Мы подъезжаем к небольшому домику, над которым висит розовая вывеска, а из окон льется желтоватый свет. Бобби паркует машину, и мы заходим внутрь. Небольшой колокольчик над дверью звенит, а до меня доносится сладкий запах выпечки, сахара, ванили и цветов. Жаль я не могу заключить этот аромат в баночку и принести его себе домой. Мы подходим к стойке и Мистер Кейк, наконец, оборачивается к нам. На его голове сидит все та же неизменная, белая пилотка с его именем, а на его фартуке виднеются пару пятен. — Бобби, старик! Давно ты не заходил, — Мистер Кейк широко и душевно улыбается, и протягивает ладонь Бобби. — Грег! — Бобби не менее радостно пожимает его ладонь. — Я сегодня не один. Мистер Кейк заглядывает за спину Бобби, и видит там меня, его улыбка становится еще шире и мягче, а глаза немного прикрываются. — Ричи! — Он подходит, и через стойку тянется, что бы подарить мне свои объятия. — Мистер Панкейк, — я обнимаю его, и хлопаю по плечам, а на моих щеках появляются ямочки, о которых я уже успел забыть. Мистер Кейк отстраняется и кидает взгляды на нас с Бобом. — Все как обычно? Для Бобби завтрак и кофе, а для Ричи, — Кейк снова переводит на меня взгляд. — Панкейки с двойной клубничной начинкой, сливками и щепоткой шоколадной крошки, — Проговаривает это вместе. — А еще большой молочный коктейль, — добавляю уже от себя. Мистер Кейк кивает головой в невербальном «Вас понял» и удаляется на кухню, гулко посмеиваясь. Боб усаживается на круглый барный стул возле стойки, а я киваю ему и иду мыть руки. В туалете стены отделаны плиткой разных цветов, на которую я залипал, когда был маленький, а возле зеркала в рамке висит темнокожий смайлик, который показывает палец верх и говорит «Smile!». С ладоней вместе с водой стекает лесная грязь, и я трачу некоторое время, что бы достать ее из-под ногтей, а затем смотрю на себя в зеркало и мое лицо не кажется мне таким жалким, как сегодня утром, я понимаю, как же я рад вернутся в это место. От обилия вкусных запахов живот начинает бурчать и сводить в спазмах, я сегодня не ел ничего кроме яблока, чувство голода пропало недели две назад, но сейчас я уже предвкушаю, как съем свой любимый панкейк с двойной клубникой. Возвращаюсь и присаживаюсь рядом с Бобби, он смотрит на меня душевным, любящим взглядом и я киваю ему. Мой живот предательски бурчит, и я сжимаю его рукой. Бобби тихо смеется, опуская голову, а затем орет в кухню. — Грег, где наша еда? Мне становится немного стыдно, и я пихаю Бобби в плечо. Мистер Пакейк кричит, что-то в ответ и наконец, выносит две тарелки, ставя их перед нами. Я глотаю слюни, тут же берусь за вилку и откусываю кусок горячего панкейка. Мой желудок посылает мне в мозг сигналы, радостный от того, что в нем, наконец, оказалась еда. — Тяжелый день, да? — Спрашивает Мистер Кейк, наблюдая за тем, как я уплетаю еду. — Не то слово, — говорю с набитым ртом, а затем тянусь к коктейлю, и пью его, щуря глаза. — Панкейк, я готов инвестировать в твою еду, — говорю, не отрываясь от тарелки. Мистер Кейк и Бобби смеются, а затем начинают свою беседу, пока я наслаждаюсь панкейками. Пока мы здесь сидели, успело стемнеть, а фонари вокруг «Grannie’s» пооткрывали свои глаза. Под вечер народу стола чуть больше, и когда Бобби кидает взгляд на свои часы, я понимаю, что пора уходить. Пиздец, а я так не хочу. Мы встаем с мягких стульев, обнимаемся к Панкейком на прощанье, и выходим из помещения, направляясь к машине. В машине Бобби, когда мы уже едем домой, глаза сами начинают невольно закрываться. Это был слишком тяжелый день, и я так вымотан, словно по мне проехали асфальтоукладчиком. Но я рад, что этот день был, и что он будет существовать в моей памяти. Возможно, он не даст мне забыть, что-то важное. А еще я так невероятно рад, что Бобби есть в моей жизни, я так рад и благодарен за него. Бобби останавливается на одном из светофоров, и я поворачиваюсь к нему. — Ладно, я вернусь. Бобби хмыкает, вскидывая брови. — Куда? — Ой, та пошел ты. — Я тоже тебя люблю. Слабо улыбаюсь и отворачиваю к стеклу. — Хочешь я обзвоню учителей и скажу им, что бы они не трогали тебя? — Слишком серьезно, он действительно готов это сделать. — Не-а, как-то справлюсь. Боб едет дальше, а затем произносит совсем тихое. — Я горжусь тобой. — Спасибо.