На грани опасной связи

      Не зависеть. Почти несбыточная мечта.Все принятые принципы, реализованные решения и планы, продуманные шаги, так или иначе, работали на эту мечту. Которая никогда не станет полностью реальной до тех пор, пока он живет в доме отца.       Конечно, контролировать его перестали еще в возрасте пятнадцати лет. Родители могли доверить ему почти все, начиная от руководства домашними делами, до важных документов семейного бизнеса. Брат уважал его, как старшего, а сестры принимали его советы. Однако, все это прекрасное воспитание — было не то, чего он добивался.       Ему хотелось достичь чего-то самому. Хотелось, чтобы гордились им за то, что он добился самостоятельно определенных высот. Чтобы это не было связано, так или иначе, с его домом и именем отца. Чтобы, когда он выходил на публику, его не приглашали только в качестве наследника или «правой руки» члена Сената.       На самом деле, ему уже давно осточертело быть хорошенькой марионеткой. Это было интересно и весело в шестнадцать, привычкой — в восемнадцать, правилом — в двадцать, и вторым «я» — в двадцать два. В двадцать четыре хотелось уже избавиться от людей, что стояли над ним, даже если при этом придется начинать все с нуля.       Однако, ему ни раз хотелось начать все сначала. Хотелось открыть свое собственное дело и с головой уйти в него. Один раз, он даже получил одобрение от отца, взял подъемные у семьи и некоторые личные сбережения, нашел подходящее место и даже договорился с поставщиками, оформил документы у юриста и заверил название для новой кондитерской. Только его кондитерской.       Однако, уже на следующий день, он получил письмо на почту с неизвестного ему адреса, который сообщал о том, что на его счет были переведены деньги на все предыдущие затраты, с восполнением возможной прибыли и документы, которые сообщали о закрытии только что открывшегося заведения.       Злости и разочарования хватило только на то, чтобы поссориться с отцом, обвинив его в перекупке его собственного дела. Они не разговаривали почти неделю, прежде чем он узнал, что некая «noname» организация скупает в этой и близлежащих провинциях все мелкие компании, которые либо нуждались в финансировании, либо в потенциальной защите от местного рэкета.       Он тогда почти месяц потратил, чтобы разыскать информацию об этой организации. Писал на почтовый адрес, пытался по связям, которые так ненавидит, найти оформителя писем или хотя бы пользователя, пробивал денежные переводы и документы. Все было бестолку. И что ему в конечном счете стало известно? Только то, что глава всего этого относительного беспредела называл себя Тайским Робин Гудом.       Отец в конечном счете запретил ему искать этого человека, или людей, и он вновь вернулся туда, где был лишь копией своего родителя. Где все его заслуги оценивались только с точки зрения важности для компании или страны.       Он не считал свою семью и отношения между родственниками постановкой. Они скорее исполняли роли для публики, которая неизменно следила за членом Сената. Картонные выражения лиц, наигранные слова искренности и поведения — такой до тошноты привычный набор особенностей каждого политика. Замечать он это стал, только когда его ткнули в это носом.       Вероятно, поэтому он так резко реагировал на злосчастного соперника в лице господина Вачиравита. Слишком проницательный, прямолинейный и с невозможностью терпеть ложь рядом. Наверное, именно это и почувствовал в нем Вин в день знакомства. В момент, когда Метавин пытался изобличить в нем настоящего врага, алчного самовлюбленного и до неприятного опасного, и имел дикое желание сразить его тем же ударом, каким влепил пощечину чужой темный взгляд, глава клана просто был тем, кем его хотели видеть. Он был просто криминальным авторитетом, и такими острыми выпадами отталкивал от себя лишних и ненужных людей.       Вот только Метавин был именно таким. Картонной куклой, которая делала все, чтобы не запросил кукловод. Лишним, ненужным человеком, что радовал одних своим до тошноты лестным радушием, а других — раздражал лишь присутствием. Глава клана был тем, кто просто заставил посмотреть прямо себе в лицо, но Вин продолжал бессмысленно разбивать зеркала условного правосудия, что выставлял перед ним человек, который с самого начала был с ним искренним.       Они играли в игры, которые придумывали только бы лишний раз надавить друг на друга. Две противоборствующие силы, которые сталкивались, потому что их противоположности притягивались до скрипа в момент насильного торможения и искр в секунду удара. Вот только один бессмысленно пытался поймать ускользающую надежду на собственное восстановление, а второй — убегал, чтобы избавиться от ненужного присутствия в своей и без того сложной жизни.       Метавин ненавидел его за эту почти абсурдную партию «в жизнь», которую они друг перед другом изображали. Мужчина задевал его, и игнорировать такую важную деталь было практически невозможно. Его сводило это с ума, отчего он даже перестал нормально спать. Чувство пристыженного достоинства мешало нормально думать, а правда, которую ему влепили болезненной пощечиной, кусала гордость и самолюбие. Казалось, что этот человек был препятствием, которое ему никогда не перескочить.       Ему хотелось независимости и полной уверенности в собственных действиях. Хотелось сделать что-то самому, чтобы доказать себе, что он не слабый, что он способен сражаться за себя и семью, за друзей, за личные идеалы, но получалось иначе. Он в очередной раз разочаровывался в поступках, которые вели в никуда.       Глава клана был просто тем, кто насильно, болезненно, не по собственному желанию заставлял его меняться, пересматривать свои поступки и выборы, и вновь идти вперед.       «Отступать» — было привилегией, которую ему давали каждый раз в качестве облегченного из возможных выборов, но он по-детски делал лишь то, что ему хотелось или было нужно. Он не умел отступать, ненавидел сдаваться, а война, которую он вел, только все больше заставлял его делать неприкосновенное. То, что работало против него.       После той встречи он в очередной раз убедился в том, что он не хотел иметь ничего общего с этим человеком. Собственно, как и господин Вачиравит с ним. Больше поразило то, что отец не удивился этому решению главы. Он как будто заранее знал, чем все это закончится.       Вероятно, поэтому не дал ему охрану, отправив лишь с помощником Ноком, да и на пистолете настоял только для того, чтобы лишний раз не переживать. В конечном счете, его сын не стал бы стрелять, а глава клана знает с кем работает. Вполне возможно, что отец просто выполнял очередную его прихоть, как тогда с открытием пекарни. Условно позволял наслаждаться юношеской жизнью и своим возросшим требованием к собственному максимализму. В конце концов, господин Опат-иэнкатчон был примерным семьянином и отцом, который любил своих детей.       Вот только в то же время он был политиком и бизнесменом. Была ли эта ошибочная встреча очередным выпадом, который работал положительно на его родителя, или же удовлетворял потребности мальчишки, который пытался восстановить в глазах окружающих собственное эго? Он не знал. Но оба этих варианта ему не нравились.       Однако, его решительный настрой сбить было тяжело. Его злила вся абсурдность происходящего. Вин как будто попал в капкан из собственных представлений и ошибок, из которого никак не мог выбраться. У него руки чесались от того, как хотелось покончить со всей этой непонятной историей. И желательно с выгодой для Метавина. Однако, унижаться желания больше не было.       Поэтому следующие несколько недель он провел в безуспешных попытках вновь помочь отцу с документами, к которым он его больше не подпустил. Вот только он скорее делал это для галочки перед родителем, которому так или иначе отчитывался. Теперь ему насильно приходилось избегать встреч, которые его нервировали до головной боли. Находиться в собственном доме стало почти невозможно.       Он спускался на завтрак и видел советника Кика, который вел тихие беседы с матерью Метавина, пока главы вели переговоры в кабинете отца. Он направлялся в офис в сопровождении машин и охраны не только родителя, но и господина Вачиравита. Потом часами следил за закрытой дверью, по другую сторону которой решалась судьба города и страны. Казалось, он почти выучил чужое расписание, потому что его собственное теперь от него зависело.       День на четвертый он мог безошибочно сказать, во сколько приезжает автомобиль мафиозного главы, какой чай предпочитает советник Кик, какой фирмы пиджак на личной охране гостя и сколько сигарет выкуривает сестра, ожидая отца на завтрак. Ему бы хотелось забыть все это, не обращать внимание на присутствие человека, который чуть ли не прописался в их доме, но просто не мог.       Не мог не следить за ним, не мог не наблюдать за молчаливым игнорированием его персоны, когда тот проходил мимо, не мог даже ничего сказать. Только уважительно кланяться и отвечать на редкие любопытные вопросы советника. Однако, сильнее всего трогало его другое: мужчина как будто существовал вне мира Метавина, и сам Метавин словно перестал быть частью чужой игры.       Взаимное отталкивание, которое давало самый нужный и ядовитый из эффектов. Но не замечать было невозможно. От нахождения рядом воздух лопался, давил на легкие, кипятил кожу, когтями резал по стеклу. В ушах звенело от обращения не к тебе. Стало неожиданно находить свой собственный взгляд на всем, кроме чужих черных глазах, которые забыли о существовании врага.       Вин словно заново учился контактировать с миром. Учился улыбаться, почти так же, как в детстве, пытался находить смех в чужих глупых шутках, в которых до остервенения не звенел обжигающий ядом мороз. В первые в жизни он чувствовал нехватку внимания в помещении полном народу.       Даже в компании друзей он не находил отдушину. Они казались ему на удивление льстивыми и падкими до временного удовольствия. У него мозг взрывался от того, на сколько быстро глава мафиозного клана впитался в его голову, как диктовал свои правила, сидя у него под кожей, как разрывал стандарты и привычки, живя параллельной жизнью, которая никогда не должна была пересекаться с миром Метавина.       Однако, они пересеклись, врезались с оглушающим звуком и взорвались, сметая ударной волной все вокруг. Они выходили друг к другу как на поле боя, на котором в конечном счете не сделают ни шага в сторону соперника, в попытке избежать новой убийственной волны, которая будет способна уничтожить их самих. Они терпели друг друга, как насекомых, которых убить не дает неспособность выше прыгнуть.       И в определенный момент Вина стало это устраивать. Он просто привык к немому существованию рядом. Они стали планетами, чьи орбиты, проходящие рядом, никогда не столкнутся. Обрыв, на котором они стояли в попытке опрокинуть друг друга, просто отдалился на несколько шагов, когда Метавина столкнули вниз и он приземлился болезненно на спину, продолжая наблюдать за чужим верховным существованием.       Граница, которая разделяла их, неожиданно стала дальше, словно ее никогда и не существовало. Опасность существования рядом снизилась до нуля. Воздух больше не сотрясался, голова почти не болела, глаза судорожно не искали чужого взгляда, врезать никому не хотелось. Они стали полупризраками, полуфантомами в не своей жизни. Причин обращать внимания на себя больше не было.       Их встреча стала ошибкой, которая породила ненужные шаги, как если бы из двух вариантов путей они выбрали чуть более тернистый и далекий. Сейчас все наконец стало правильным. Все встало на свои места. Каждый из них шел по той дороге, которая ему требовалась. Однако, изредка Метавин замечал за собой эту странную привычку искать рядом кого-то, кто должен был язвительно кольнуть его самолюбие, чтобы он наконец начал действовать, чтобы перестал отступать и наигранно улыбаться. Чтобы он вновь начал стремиться с собственной независимости, которая теперь горела мнимой, воображаемой и недоступной мечтой.       Вероятно, именно эта привычка заставила его на одном из благотворительных вечеров взять бокал шампанского и завести наконец разговор с человеком, игнорирование которого стало способом существования. Потому что просто молчаливо проходить мимо стало уже невыносимо.       В первые минуты они не сказали друг другу ни слова. Стояли плечом к плечу в ожидании, когда воздух накалится, а заряды электричества между ними станут бить больнее. Они просто наблюдали за окружающими их людьми в попытке найти причину для ненужного разговора или наконец окончательно развернуться и уйти.       Но что-то все время держало их рядом. Казалось, коснись они друг друга и никогда больше не смогут отпустить.       — Почему мы враждуем с вами? — Метавин не выдержал первым. Он по привычке, почти неуважительно, без лишних прелюдий, повернул голову в сторону главы клана и посмотрел на его безэмоциональное выражение лица. Ему не было нужды провоцировать его. Сейчас они слабо походили на полузнакомых или на коллег, на возможных бывших любовников, что расстались не самым лучшим образом, но в тоже время друзьями их тоже нельзя было назвать. Но и «никем» быть не хотелось. «Враги», «конкуренты», «соперники» — пожалуй, самое терпимое из всего возможного.       — Мы интересны друг другу, но личные амбиции никогда не дадут нам в этом признаться, — голос мужчины был ровным, как будто он даже не задумывался. Вероятно, пришел к ответу уже очень давно.       На мгновение Метавин задумывается, стараясь найти в чужих словах сарказм или хотя бы иронию, но находит холодную, расчетливую правду, которая бьет по гордости чужой искренностью. Взгляд отца, который следит за ними с другой стороны зала, только больше это доказывает.       — Вы забываете, что я в этом уже признался.       — Вероятно, я ошибся с равностью интересов.       — Слишком завысили свои?       Вин улыбается тому, что ему удается уколоть мужчину рядом, который теперь с большим интересом наблюдает за ним. И Метавин вновь ощущает это вынужденное сосуществование и неожиданную необходимость в игре, которую они давно не заводили. Ему с невыносимым желанием хочется почувствовать чужое нетерпение, которое сталкивается с его собственным. Хочется вновь рассердиться, разрезать своей улыбкой не свои нервы и уколоть чужую гордость, которая с особо сильным ударом отшвырнет его своим ответом.       Однако…       — Не продолжайте, — сухой, почти ничего не весящий голос, которым невозможно было бы кольнуть, неожиданно режет улыбку Метавина на двое, и в то же время запечатывает коробку с шахматами, чтобы больше никогда не возвращаться к этой игре интересов. — Вы прекрасно знаете, чем все закончится. Остановимся здесь.       Он делает шаг в зал, что заполняется шумом от многочисленных людей, которые не то избегают, не то напрашиваются к нему в друзья. И Вин с остервенением, с выжигающим нетерпением делает ответный ход за ним, уже больше не сдерживаясь, потому что осточертело приклонять колени перед чужими решениями. За годы жизни в доме отца он понял самое главное: хочешь вырваться вперед, нужно либо лучше всех следовать правилам, либо лучше всех их нарушать. И если Вачиравит их устанавливал, то Метавин их собирался разбить.       — Вы боитесь! — громко, четко, наотмашь, со звонкой пощечиной и искрами в глазах Вин произнес эти слова. Он видел чужие осуждающие взгляды, которые вновь были обращены к нему, и спину, в дорогом черном костюме, которая остановилась в трех шагах от него. Он чувствовал на себе напряжение матери, игристую улыбку сестры и смесь гордости с раздражением в глазах отца. Однако, он устал давать другим фору. — Вы боитесь. Поэтому и убегаете.       Метавин надеялся на ответ, рассчитывал на то, что заставит задуматься и наконец обратить внимание на себя как на достойного. Но искрящийся взгляд, ироничная волнистая улыбка и выражение лица победителя кричали об обратном.       — Я никогда не скрывал этого, господин Метавин, — чувство собственного достоинства вновь падало к чужим ногам. — Только, я не убегаю, а расчетливо сохраняю дистанцию. Это касается не только вас. Вы не особенный, если вдруг так подумали.       — Вы…       — Подумайте, прежде чем произнести это вслух, — мужчина словно догадывался, что творилось в голове Вина, делая шаги в его сторону и наклоняясь к его уху, и это не то радостно щекотало, не то ядовито раздражало. Однако, так хотелось сделать ответный выпад в игре, в которую они вновь вступили. — Окружающие могут подумать, что я вам интересен.       Взгляды на секунду встретились, чужое дыхание обожгло кожу на шее и щеке, а бокалы звонко ударились. Аромат дешевых сигарет и дорогого одеколона проник в легкие, выбивая воздух из груди.       И Метавин улыбнулся. Искренне, не лживо, по-настоящему. Заставляя настойчивый испытующий взгляд остановиться на губах и наконец поверить ее возможностям.       Они вновь стояли напротив, на краю обрыва, готовые в любой момент столкнуть планеты своих орбит. Чтобы испытать это чувство совершенства и полноценности, когда твой самый опасный из врагов протягивает руку с зажатым пистолетом, упирает его тебе в лоб, а ты ответно удерживаешь курок.       Они вновь разрезАли границу между собой, что убивала, сжигала и одурманивала. Осознавая, что именно этого им и не хватало.