На грани опасной связи

      Привлекать внимание. Умение, которое давало ему огромное преимущество как перед условными соперниками, так и перед откровенными врагами. Это было привычно и правильно в его понимании. Так было верно.       Быть старшим сыном члена Сената подразумевало под собой такое особое к нему отношение. Он принимал это, хоть до конца и не понимал сам, нравилось это ему или нет. Так удобно, в большинстве своем. Когда было нужно, он всегда мог замолвить слово за удачных людей или предложения, или же наоборот — высказать свое недоверие в сторону недругов.       Появляться в кругу высокопоставленных лиц, вести светские беседы, проявлять воспитание, быть дружелюбным — лишь малая часть умения «привлекать внимание», как и весьма привлекательная внешность, хорошее чувство юмора и, временами, умопомрачительная улыбка, что были переданы ему на уровне ДНК, о которых изредка писали в газетах и журналах. Верить им он не привык, потому тешить свое самолюбие чужими выводами не пытался.       Понимать, с каким трудом Вин иногда разговаривал с малознакомыми ему людьми, улыбался, растягивая губы в более или менее дружелюбной гримасе, чтобы не опорочить имя отца и принести ему очередной хороший контракт, никому не хотелось. Вероятно, это была одна из тех причин за что он уважал своего родителя. Кому как не господину Опат-иэнкатчону было известно, какого это быть в центре происходящего.       Метавин с особым пониманием относился к своему положению. Он с достоинством встречал журналистов у дома, с искренней радостью получал редкие подарки от поклонниц, которые с особым вниманием вскрывались и проверялись за долго до того, как они попадут в руки молодого человека, который понимал, что в большинстве своем девушки велись на его «обработанную» внешность. Вин также с особым участием подходил к выбору друзей и спутниц, с которыми проводил редкие вечера.       Когда его участие в семейных делах было не так однозначно и явно, с положением в обществе было проще. До шестнадцати лет было легче дружить с теми, кто был интересен, как и ухаживать за теми, кто нравился. Не думать постоянно о своем положении, лишь находится в компании людей, которые так же тебе импонировали, как и ты им.       В детстве все было на много проще. Когда на школьниках одинаковая форма, а отличает их лишь методы мышления, марка телефона в руках и то, какая машина приезжает за ними после занятий, не так уж и сложно влиться в коллектив и стать ее центром. По крайней мере, так ему казалось раньше. Ему не посчастливилось учиться в обычных школах.       Таких как он, богатеньких детей представителей высшего света, в его школе было не один десяток. Среди похожих самодовольных лиц, которые только и могли, что хвастаться достижениями родителей, существовать было просто. Стать центром внимания — шанс доказать наличие своей руководящей жилки. Особого ума не требовалось: светлый ум и лучезарная улыбка.       После стало сложнее. Когда его как одного из представителей семьи стали звать на светские мероприятия, где просили высказываться и комментировать, когда прессе стало интересно следить за жизнью подрастающего наследника, словно уже в его шестнадцать начала формироваться очередь из представительницженской половины страны, и не только женской, которые готовы были посоперничать за его сердце.       Выступать на публике, находиться в близи своего звездного отца и принимать «правильные» решения — учиться этому приходилось быстро. В какой момент общество матери и сестер сменилось строгим взглядом второго родителя Метавин не помнил, однако знал, что «все на благо страны».       С того момента, как его осознанные высказывания стали печататься в сводках местных и некоторых зарубежных журналов, как он почти насильно избавился в своем окружении от «неправильных» друзей и стал встречаться лишь с теми, кого одобрит мать, а все свободное время Вин стал проводить в окружении бумаг и документов по важности не уступающие государственным, он стал ненавидеть это внимание к себе.       Когда ты ребенок и делаешь пробные шаги в мир людям нравится в тебе все: и неуверенный бег, и болезненные падения. С возрастом ошибки прощать перестают. Их как будто лишь больше замечают. На них начинает строится отношение к тебе, и чем больше неверных шагов ты делаешь, тем сложнее потом повернуть обратно.       Метавин уважал отца еще и за это. Он поражался тому, как мужчина мог оставаться хладнокровным ко всему, что касалось работы. Он всегда верил тому, что говорит, почти не обращая внимание на положительные или едкие заголовки газет. Он был превосходным политиком, это понимали многие, который также мог совершать ошибки, но который принимал их лицом к лицу.       Вот только Вин так не умел. Он еще слишком мало варился во всей этой каше из чужих предрассудков, чтобы знать, что делать. Большая часть его личных чувств приходилось лишь на еще юношескую нужду к собственной персоне, которая была воспитана таким образом, чтобы только и делать, что привлекать внимание.       Потому его до сильнейшего недовольства раздражало, когда самостоятельные, почти настоятельные попытки привлечь чужое внимание оборачивались провалом.       Господин Вачиравит был тем человеком, который еще в первый день их знакомства проявил инициативу. Вин помнил эти невыносимые несколько минут, что провел наедине с главой клана, выслушивая все то недовольство по отношению к себе. Он понимал возможное совпадение этой встречи, однако, слишком откровенно мужчина теперь избегал его. Словно он уклонялся от ошибки, которую боялся совершить.       Возможно, Вину стоило принимать положительно такое поведение и испытывать чувство победы, в которой он нуждался. В конечном счете, откровенное и наигранное отсутствие интереса — показатель его наличия. Вот только Метавин хотел выразительного ответа, а не скрытой и непонятной реакции.       Последняя встреча вышла более откровенной, чем того предполагал юноша. Они сказали друг другу лишь несколько фраз, и у него даже появилась надежда на эту демонстративную игру. К сожалению, Вин понимал, что ему не хватало присутствия чужих мыслей и ответных реакций от соперника. Вот только, если последние слова мужчины провоцировали в Метавине ответные действия, то сами действия проходили мимо главы клана.       Господин Вачиравит перестал приезжать в их дом, советник Кик больше не оставался на чай, и дом как будто опустел из-за отсутствия дюжины охраны, которая почти не отличалась от их собственной. Перед домом больше не стояло огромного количества машин, однако, все чаще их семью стали поджидать репортеры и журналисты, готовые за любую информацию о делах господина Опат-иэнкатчона и Вачиравита душу продать.       Вина откровенно раздражало такое положение дел. Словно свое отсутствие глава клана оправдывал наличием повышенного внимания от прессы. Он перестал появляться в офисах отца Метавина, только изредка устраивал благотворительные вечера, или находился на чужих «вечеринках». Временами, почти сразу испарялся, стоило сыну сенатора войти в помещение.       Юноша ненавидел его за это еще больше. Осознание зависимости от чужого внимание пришла почти сразу, вот только принятие проходило болезненно. Он слишком откровенно позволял водить себя за нос, изредка понимая, что глава клана почти ничем не отличается от его отца. Он создал из Вина такую же марионетку, которой удачно можно было сделать выпад в сторону его родителя. И он делал. Потому что, Вачиравит больше не приходил к ним в дом, а договор был на последней стадии подписания.       Метавина душило собственное нетерпение. Игра, которую они повторно начали в последнюю встречу, разворачивалась для него не самым лучшим образом. Потому что невидимый враг был опаснее и интереснее любого другого. Каждый шаг делался насильно, почти наугад, без видимой вероятности победы. Вин как будто играл с самим собой, смотря в зеркало личного поражения. Отражение вторило ему собственной игривой улыбкой, но не давала ни подсказок, ни варианта «выход».       Любая случайная встреча была почти подарком за удачный ход. Метавин как будто стал зависим от чужого присутствия. Скука прошлой жизни сменилась вечной погоней за ускользающей надеждой собственного, хотя бы временного, «выздоровления». Что именно надеялся Вин получить в конце, он не знал. Ему просто нужно было победить, догнать, понять, обусловить, навязать свои правила, остановить, ударить, ранить, ответно рассмеяться и получить ядовитый ответ, но не слабую улыбку собственного отражения.        Но еще хотелось отдохнуть. Остановиться, подышать, расслабить колени и разжать пальцы, что с усилием сохраняли вид кулаков, готовые на любую видимую реакцию. Хотелось отпустить мысли, забыть все ядовитые отговорки на возможные фразы со стороны соперника, достать чистый лист и написать все, что он о нем думает. Потом с яростью разорвать и не вспоминать, что такой человек вообще существует.       Но каждое слово о главе клана оставляло следы на собственных пальцах, под веками — фотографии образов их стычек. На стенках черепной коробки были высечены ядовитые фразы, кинутые на опережение его собственным словам-лезвиям. Вина нервировало это болезненное ощущение безысходности: невозможность касания и нереальность ухода.       Однако, еще больше его растравляло это чувство одиночества, когда они находились вместе в обществе, в одном помещении, среди незнакомых людей, и открыто избегали друг друга, стараясь вниманием к другим задеть. Словно это могло дать положительный результат. Вин даже с особым возмущением к самому себе стал замечать, что ненавидит тех людей, кто улыбался господину Вачиравиту самой наигранной улыбкой и кому тот ответно отдавал свое внимание.       Его не волновало наличие возможных партнеров и любовников главы клана, это был лишь повод в будущем подстегнуть в разговоре. Он просто ненавидел его за то, что слишком многое разрешал, что ему, Метавину, он высказывал свое недовольство им, в то же самое время терпеливо принимал чужую невостребованность, словно это Вин был паршивой овцой в стаде, недостойный его внимания.       Юношеский максимализм, воспитанный в окружении роскоши, извечного положительного влияния со стороны матери, любви фанаток и собственного чувство совершенства, рушился о глухую стену чужого игнорирования. Казалось, что Вин изображает напыщенного павлина, который боролся за внимание самки. И, — О, Будда! — Вачиравит был еще тем индюком.       Потому что единственное, чего он не прощал, это то, что без него, в конце концов, обошлись.       Метавин просто устал от этой вечной погони и соревнований с неизвестными соперниками за внимание человека, который никому, собственно, его не дарил. Это осознание пришло не сразу, скорее на опыте извечной слежки, когда ты по взгляду и уголкам губ можешь понять о душевном состоянии человека. Это наигранное внимание к окружающим было видимостью, которой как будто его, Вина, учили.       Глава клана — вдруг! — стал совершать видимые для него шаги. Сын члена Сената словно вышел из зеркального лабиринта собственных отражений, или наткнулся на чужой след, который как оказалось все время был прямо перед ним.       Господин Вачиравит откровенно, почти наглядно, словно писал руководство о ведении переговоров, вел с Метавином немой разговор. Казалось даже его пассии, которые временами отличались друг от друга цветом платья, пытались что-то ему сказать. И это неожиданное видимое игнорирование стало новой возможностью для игры.       Вин с особым азартом подхватил чужие правила, почти не замечая, что все глубже залезает в приготовленные для него клетки. Он соглашался даже быть этой картонной куклой, которую глава клана так в нем ненавидел, разрешая себе тем самым подстегнуть другого человека к решительным и открытым шагам.       В какой-то момент юноше даже удалось подловить молодого человека, наконец оставаясь с ним в условном уединении. Девушка, что, как и многие до нее, находилась в полуприклеенном состоянии к руке главы клана, каким-то образом испарилась, словно была нарочно прогнана им самим, чему Вин бы не удивился.       Теперь они вновь метали друг в друга отравленные взгляды, не беспокоясь о собственной защите, потому что уже знали, как лечить полученные раны. Метавин даже позволил себе улыбнуться, наслаждаясь чужим раздражением. Таким правильным, честным и не наигранным.       Вин даже готов был поспорить, что знает вкус этого чувства. Горьковатый, острый, с явным пикантным послевкусием. Оно стало любимой приправой к любому из его собственных. Потому что до странного сочеталось с его пряным ощущением потерянной победы.       Глава клана почти позволял вести в партии, изредка, лениво выставлял свой ход, давая возможность сыну члена Сената сделать выпад. Он слишком легко попадался на решительность Метавина, которая рядом с этим человеком работала иначе, но от которой результатов было больше.       Потому, он не удержал едкий комментарий, что почти насильно оставались взаперти. Теперь у них было больше шансов оставить видимых шрамов на чужом самодовольном выражении лица.       — У вас, я замечу, много пассий.       В голове эта фраза звучала не так нелепо, но он подавил негодование к личной глупости, ожидая ответа. Какой-никакой, но это был их первый разговор за последние недели.       — Достаточно, — незаинтересованно проговорил мужчина, позволяя чужой, абсолютно провальной расстановке партии вести его. Однако, он тоже умел играть. Подбородок опустился на ладонь и игривая, почти ироничная улыбка спросила: — Хотите познакомиться с какой-то конкретной?       Метавин отзеркалил чужой жест, оставляя между ними кофейный столик и кипу журналов с отвратительными заголовками. Он до странно понял, что эта игра в недотрогу неожиданно закончилась, и что наигранная скука в чужом взгляде была лишь видимостью.       — Предпочитаю здоровые отношения, — стеганул он словами по чужому лицу. Однако, этот удар словно прошел мимо цели, оставляя болезненное послевкусие на собственном языке. Но ничего, это было лишь начало.       Мужчина еле слышно рассмеялся, отводя глаза в пол и откидываясь на диванчике. Вин помнил эту улыбку. Самую редкую из всех. Правильную, откровенную, честную. Разгадать ее секрет он пока не мог. Потому что она вновь бесследно исчезла.       — Чем же мои отношения отличаются от таковых? — острый взгляд прямо перед собой, прямо в Метавина, с легкой ядовитой усмешкой на волнистых губах, которые, вероятно, целуют искреннее тех слов, что произносят.       Вин наигранно задумался, позволяя рассмотреть себе молодого человека и вспомнить всех его провожатых. Они нескрываемо были привлекательны, под стать обаянию сидящего напротив мужчины, который умел, если того хотел, расположить к себе. Что уж там говорить, Метавин сам искал его внимания, хоть и не подразумевал под этим ничего пошло-откровенного.       — Смелюсь высказать свое мнение, — начал юноша, следя за чужой неприкрытой увлеченностью, — что дамы не задерживаются дольше одной ночи, если не меняются в течение дня. Неужели, это может кого-то устраивать?       Последние слова были произнесены с особым нажимом. И реакция последовала ожидаемая. Он должен был смеяться.       — Предпочитаю вести честные игры, — усмешка была задиристой, провокационной, и Метавин велся на нее. Он понимал, о чем говорит с этим мужчиной, и разговор выглядел до странного нелепым, словно на самом деле поговорить хотелось о другом.       — Неужели вас хватает на всех?       — Господин Метавин, — по лисьи отозвался мужчина, — мне сложно уловить вашу мысль. Вам интересен сам процесс отношений, или хотите узнать вакантны ли места? — вопрос прозвучал грубо, дерзко, и остался заметной пощечиной на щеках Вина. Он пристыженно поджал губы, силясь совладать с внутренним негодованием, которое кипятило кровь в жилах.       Разговор пошел совершенно не в том направлении. Он, вероятно, упустил момент, когда был у руля, или скорее только сейчас осознал, что все это время пыль в глазах не давала четко рассмотреть: не он руководит процессом. Господин Вачиравит просто разрешал ему наслаждаться этой постановкой. Наблюдал за ним, как за питомцем, тем самым развлекаясь за его счет.       Внимание, которого он так безумно хотел, все этого время было при нем. Метавин неожиданно понял, что бегал по лабиринту из собственных отражений, в попытке найти Вачиравита, что на самом деле ни разу не спустил с него глаз. Юноша был в клетке из собственных иллюзий, в то время как мужчина лишь сверху наблюдал за ним.       И это до скрежета зубов бесило. Потому что чужое правила для игры било красным светом по глазам, и сработало лучше его собственных.       Метавин смотрел на главу клана и понимал, что видит не то полную противоположность, не то точную копию себя. Он питал чистую ненависть к волне его губ в этой до отвращения ядовито-опасной улыбке, к падению челки на лоб, к идеально сидящему костюму, к месту, где бы он не находился. Он готов был плевать ядом на лживое и в тоже время святое имя его, которое ему никогда полностью не назовут.       Вин помнил этот еле слышный шепот произнесенного вскользь слова, которым изредка подмывало назвать человека напротив. Оно до ужаса подходило ему, и Метавину хотелось попробовать на вкус. Брайт.Потому что чувствовал что-то осязаемое в этом имени. В отличии от его собственного, которое он не оправдывал последнее время.       Он ненавидел откровенную ложь, скрытую за чистейшей правдой каждого его слова, потому что видел, ощущал, признавал чужое превосходство. Он разрешал управлять собой, делать с ним все, что другому заблагорассудится, и не ждать ответной взбучки. Словно, Метавин был тряпичной куклой без весомого содержания, от которой только и требовалось, что крутиться в такт заданного ритма.       Господин Вачиравит ухмыльнулся в последний раз. Нашел глазами спутницу и встал со своего места. Вин почти всем телом ощущал далеко не деланное превосходство. Он видел огонь в чужих глазах, ощущал силу и власть, а когда молодой человек склонился к его уху, почувствовал это влияние через дорогой одеколон и запах терпкого табака. Даже голос звучал иначе. В полушепоте.       — Не питайте ложных надежд, господин Метавин, — чужое дыхание обожгло кожу и выбило воздух из легких. — Они так или иначе приводят к разочарованиям.       А потом он ушел. Быстро. Почти испарился. Оставив в качестве напоминания на воротнике костюма свой запах. И Вину до нетерпения, до боли в легких, до раздробленных костяшек пальцев захотелось исчезнуть. Вновь попытаться забыть, кто такой господин Вачиравит, и стереть из памяти, все, что так или иначе его касалось.       Вот только он слишком четко осознавал, что сам пришел в клетку к нему, сам подписал это долгосрочный контракт «зверушки», сам сделал все, чтобы видеть реакцию на свое представление.       Потому что, находясь на грани всевозможных эмоций, действий, состояний и чувств, когда между вами непробиваемое, искусственно затемненное стекло, ты сделаешь что угодно, чтобы тебя заметили.