На грани опасной связи

      Лгать. Не любил и не умел, хоть и пытался учиться. Это во многом могло пригодиться в будущем. Скрывать информацию от журналистов, вести переговоры, принимать правильные сделки и соглашения, не терять союзников и партнеров.       Вот только он испытывал отвращение к любой лжи.       Это был особый вид предательства, которое он ненавидел до глубины души. Потому что врать приходилось и самому себе.       Но именно в тот момент, когда советник Кик говорил о своих предположениях, почему-то захотелось, чтобы ему сказали неправду. Чтобы мужчина солгал о том, что думает о нем и Вачиравите. Чтобы его слова и утверждения были заведомо неверными. Чтобы он, Вин, сам перестал в них верить.       Ему хотелось ответить чем-то едким, как если бы он желал уколоть самого главу клана, но не мог даже противиться словам советника.       Казалось, словно мужчина принимал любое их решение. Взаимное нетерпение, ненависть, вражду, попытки сблизиться или подружиться. Он не уговаривал сделать реальными его предположения, но отчего-то они казались единственно верными.       А потому, Вин выдохнул. Посмотрел на мужчину и серьезно, почти оправдывая невозможность реализовать мысли человека напротив, произнес:       — Господин Кик, могу ошибаться в мотивах ваших слов, да и задумываться не стану, но хочу сказать, что, как бы ни было велико желание понять или узнать этого человека, со мной у господина Вачиравита нет желания сближаться.       Советник склонил голову на бок, словно пытался понять, что ему стоит ответить Метавину, потому что его слова явно просили о помощи. Как будто это деланное равнодушие и вежливость на самом деле подразумевали большее. Мужчина сделал глоток шампанского.       — Господин Метавин, просто позвольте ему молчать рядом с вами и вам ни в чем не признаваться. Поверьте, его безмолвие кричит громче плачущего ребенка.       И он, улыбнувшись, ушел, оставляя Вину возможность обдумать все с ним происходящее. Он посмотрел в противоположный край зала, в попытке обозначить для себя Вачиравита, но не нашел того и лишь удовлетворенно выдохнул. Легче от разговора с советником не стало. Пальцы лишь с особым усердием перебирали в кармане флэш-карту.       Ему следовало о многом подумать и принять ни одно решение, а хотелось почему-то забыться и уйти. От гостей, от мыслей, от самого себя. Вин закрыл глаза и втянул носом воздух, наполненный дорогими духами и ароматами закусок. Попытка вычислить в этом многообразии запах знакомого дорого одеколона не увенчалась успехом. «Зачем?»       Вероятно, слова советника каким-то образом повлияли на Метавина. Он не понимал, что должен делать. Следовало ли ему прислушиваться к ним, воспринимать в серьез, или это очередная уловка? И если нет, почему мужчина был с ним так откровенен. Хотя, разве можно это назвать откровением?       Врать самому себе не хотелось. Он был бы рад любой возможности понять главу клана. В нем была такая заинтересованность, такая нужда, словно Вачиравит был спасательным кругом, а Вин неизбежно тонущим в шторме.       Молодой человек открыл глаза и, поймав официанта, отдал тому пустой бокал из-под шампанского. Взглядом он нашел друзей и, задумавшись на секунду, сделал несколько шагов в сторону выхода на веранду.       Глава и был тем штормом.       Ураганом в девять баллов, беспорядком. Но холодно почему-то было от окружающих. Настолько брезгливо, словно он был загражден стеной бесконечного ливня.       Ливнем тоже был Вачиравит.       Метавин вновь посмотрел на смеющееся лицо Лаван и лишь более решительно сделал шаг на веранду, где знакомый едкий дым ударил в нос. Он окутал тело Вина, проник сквозь кожу и впитался в легкие, готовый убить, задушить и привязать. Голова чуть закружилась от смешения алкоголя и дешевого табака, и пальцы отчего-то сами сжались.       Мужчина стоял лицом ко входной двери. Его тело расслабленно опиралось локтями на парапет, но в то же время выглядело собранным и напряженным. Голова была чуть запрокинута к небу, а волосы трепал вечерний ветер, что заставлял съеживаться не хуже цепких глаз возможной невесты. Между пальцев тлела сигарета самой дешевой марки.       Его лицо казалось расслабленным, невозмутимо нетронутым никакой эмоцией и, в тоже время, вымученно удовлетворенным. Словно он пытался избавиться от натуженной концентрации мыслей и проблем, отдавая наступающей ночи все свои секреты. Глаза были закрыты, и на первый взгляд представлялось, что мужчина спит. Лишь редкое живое движение бровей к переносице напоминало, что человек перед Вином о чем-то беспрерывно думает.       Метавин еле слышно прошел в сторону курящего, в попытке не привлечь к себе внимание. От открытой двери исходил звук легкой музыки и голосов гостей. Тело Вина само остановилось в шаге от другого и оперлось на парапет.       Внимательный взгляд молодого человека цеплялся за самые мелкие детали чужого лица, которое видел неоднократно. Такая блаженная безмятежность, смешанная с неделанной концентрацией эмоций. Сколько раз Метавин замечал беспрерывное холодное спокойствие, обращенное к окружающим, или раздражение, смешанное с напряженным сосредоточием тяжелых мыслей?       Сколько раз эти губы растягивались в кривоватой усмешке, стараясь задеть или даже ранить оппонента? Сколько волнистых улыбок было показано извечным его спутницам? Как часто сам Вин получал в подарок это редкое явление, как улыбка господина Вачиравита, что хранила в себе тайны не хуже Джоконды?       В сумерках Вин позволил себе проследить за движением чужих ресниц, наткнуться на еле заметный в полумраке шрам у виска, скользнуть взглядом по скуле, переносице, прямому носу, уткнулся в губы и отчего-то нахмурился. Светлый небольшой рубец на уголке неожиданно стал более видимым. В голове возникла дурацкая, ненужная и однозначно лишняя мысль. «Чувствуется ли он при поцелуе?»       Поцелуй.       Метавин отвернулся, стараясь вглядеться в кусты напротив. Пальцы с силой сжались на краю парапета, а ногти оцарапали его поверхность. Хотелось сделать что-нибудь незначительное, неожиданное, увидеть что-нибудь или заметить, что отвлечет или заменит мысль о чужих губах. Но излишняя попытка отказаться, лишь дольше задерживало воспоминание о лице мужчины, который словно нарочно находился слишком близко и слишком далеко одновременно.       Он нахмурился и закрыл глаза.       — Расслабьтесь, — звук чужого голоса заставил вздрогнуть и вновь посмотреть на мужчину. Зажатая длинными пальцами сигарета скользнула меж губ. Глаза неизменно были закрыты. — Ваш интерес к моей персоне не опустит вас в глазах общества.       Метавин судорожно сглотнул и зажмурился. Все это время, что он находился рядом с мужчиной, стараясь просто рассмотреть того получше, Вачиравит знал о его присутствии. Знал, что тот за ним наблюдает, знал, что разглядывает, что мысленно пытается пробиться сквозь стену чужой защитной оболочки, знал… и позволял неправильным мыслям формироваться и существовать.       Но что хуже, он словно понимал и слышал, о чем именно думает Вин. Это ломало голову, раздражало и бесило. Слова не звучали обидно, не пытались задеть, ранить или отравить. Это была лишь констатация факта и попытка расслабить. Холодный расчет и благодушие. Словно глава клана победил в игре, которая еще не успела начаться. Полный разгром и поражение.       Но Вин не умел сдаваться.       — Вы мне безразличны с некоторых пор, — отчего-то стало противно от собственных слов. Как будто он пытался убедить самого себя, но не верил ни единому слову.       Еле слышный смешок заставил открыть глаза. Вачиравит склонил голову на бок и смотрел прямо в лицо Метавина. Деланное умиротворение испарилось, уступая место долгожданному любопытству. Волнистая улыбка уколола напускное равнодушие на лице молодого человека, заставляя нахмуриться.       — Надеюсь, что это не ложь, — пальцы затушили сигарету в пепельнице и чужое тело легко шагнуло в сторону открытой двери, намереваясь оставить сына члена Сената одного. Вот только что-то возбужденно щекотало внутри, когда Метавин следил за удаляющейся спиной мужчины. Не свое знание правды.       Секунды тянулись так долго, словно давали Вину шанс принять решение. Ему до странного не хотелось пускать мужчину в дом. Желание остановить, или, вероятно, оставить рядом, подогревалось, плавилось и разливалось по всему телу. Пальцы неприятно сжимались, колени подрагивали, а зубы почти до крови на губах удерживали слова в горле.       «Не смей».       Он вновь зажмурился, до легкого напряжения и боли в глазах, а когда вновь их открыл выкрикнул, боясь не успеть, раздражая себя еще больше своим нетерпением.       — Господин Вачиравит, — голос почти сорвался, и он закусил язык. — Угостите сигаретой.       Мужчина, не оборачиваясь, остановился. Плечи вымученно опустились, руки спрятались в карманах брюк. Растрепанные ветром волосы на затылке расправились от легкой встряски головы. Казалось, будто Вачиравит о чем-то напряженно думает, специально демонстрируя свою встревоженность Метавину, который словно начинал его понимать.       Он знал, почему тот молчал, знал, какой последует ответ, даже принимал его причину и насильно заставлял себя понять мотивы главы для ухода. Но… он ждал слов, которые могли дать ему шанс для неизвестного ему самому предлога остаться наедине с мужчиной подольше.       Спустя мгновение Вачиравит оглянулся. Его глаза сияли темным блеском, высматривая на чужом лице любой возможный повод, чтобы уйти. Он оставался спокойным, но атмосфера напускного безразличия, намешанного с разумной заинтересованностью, словно охраняла его глубинные эмоции.       — Только сигарету?       Голос резанул по щеке ледяным равнодушием и чуть ли не задушил концентрированным желанием уйти. В каждом движении, наклоне головы, в сжатых до побеленных костяшек кулаках, в напряжении бровей и взмахе ресниц читалась готовность остаться. Но взгляд, словно оправдываясь, молил: «Отпусти», «Не проси», «Не придумывай причин».       И Вин слышал его, как себя самого. Словно ощущал чужое замешательство на собственной шкуре, потому что сам его испытывал. Как будто их непрерывное соперничество, холодное и расчетливое нетерпение стало бессмысленным в момент их напускного безразличия.       Они интересны друг другу. Это было ясно еще в момент их первой встречи. В первом взгляде, в царапающем превосходстве, в жестоком и резком отчуждении. В насильно ограниченном пространстве между ними. В осознании сдерживаемой их обоих линии, за которую зайти было не то страшно, не то противопоказано. В бессмысленном бое интересов и чувств, в непринятии собственных желаний. В сокрытии эмоции друг от друга.       Метавин не знал, что повлияло на него, что заставило посмотреть вглубь Вачиравита. Вероятно, слова советника Кика были правдой, но он словно слышал в его молчании искренность, и его хотелось продолжать слушать.       Глава клана не менялся, говорил лишь то, что было нужно, и что казалось расчетливо верным. Так действительно было правильно. Да, воспринималось до раздражения неприятно и больно, заставляло бороться, задумываться и совершать ошибки.       Однако, Вин чувствовал это подавляющее желание отпустить, остановиться и подумать. Он неожиданно трезво увидел в чужом взгляде борьбу с самим собой. Словно Вачиравит принял осознанно верное решение, противился ему и подавлял это чувство сопротивления.       — Нет… — собственный голос прозвучал надрывно, в полушепоте, разрешая другому закончить предложения самому.       И мужчина улыбнулся, как будто только и ждал чужого ответа на свое театральное представление. Глаза победно засветились, плечи расслабились, а кулаки разжались, прячась в карманах брюк.       Ярость неожиданно быстро достигла мозга. Ладони сжались, а желваки дернулись в осознанном понимании, что им только что играли. Чужие эмоции — лишь напускная картинка, чтобы позабавить мужчину, и лишний раз убедиться в том, что Вин лжет. Главе клана и заодно себе.       Метавин ощутил порыв собственной непреклонности, как несколько недель ранее, когда чуть ли не кричал Вачиравиту о его слабости и страхе, но до неожиданного резко остановился, не сказав ни слова.       Желание задеть, ранить, победить кипело в крови. Между ними стена соперничества была неизмеримо толстой и высокой, и Вин не знал, где начинается эмоция собственной невозможности сражаться. Он и не хотел отступать. Поэтому, лишь улыбнулся, понимая наконец, сколько в словах мужчины было ехидства, яда и чужого нетерпимого чувства юмора, которое в очередной раз попыталось втоптать достоинство юноши поглубже в землю.       Он ответно улыбнулся колкой ухмылке Вачиравита, и медленно ответил, стараясь задеть чужую гордость:       — Можете развлечь меня беседой, если хотите обрадовать гостей своим отсутствием.       Глава клана посмотрел вглубь зала сквозь открытую дверь и улыбнулся чуть шире, показывая, наконец, юноше как именно нужно управлять своими чувствами, чтобы позволить другим верить их возможной правдивости.       — Вы правы, стоит вернуться.       И шагнул из темноты вечера, испаряясь в свете зала и шуме гостей, через спину посылая пачку сигарет прямо в руки Метавина.       Полупустая и измятая упаковка лишь испачкала чужой кровью ладони.