На грани опасной связи

      Разочаровывать. Он никогда не позволял себе сделать лишний шаг, чтобы не опозорить имя отца, или пустить тень на их репутацию. Это было правилом их дома: «Не очерни».       Идеальный сын, идеальных родителей, идеальной семьи.       И долгие годы, он думал, что это верно и так должно быть всегда. Ведь с собственного лица начинается и лицо страны, а его родители чуть ли не каждый день представляют его страну перед другими людьми.       Его жизнь была расписана по минутам, чтобы не было ни времени, ни места, когда бы он или его сестры могли совершить оплошность. Такой сценарий жизни, когда ты знаешь, даже имя своего спутника, рассчитанную по звездам дату свадьбы, имена детей, даже их количество, и время смерти. Все заранее подготовлено и отрепетировано, чтобы ничего не произошло не так, как нужно отцу.       Так продолжалось много лет, пока он однажды не совершил ошибку.       Взгляд отца можно было сравнить с бурей, что переворачивала дома, а молчание, что преследовало его неделями, разрезало его собственную совесть. Словно он предал его, а на деле — лишь сделал то, что хотел: пытался жить самостоятельно.       Он видел этот взгляд, когда из дома уходила Минтра, выходя замуж за человека, что был ниже по статусу, чем его семья. Видел, когда мать с горечью, зажатой между зубов, забирала Месу из клубов. И как они прятали правду от младшего из детей Опат-иэнкатчонов.       Видел, но закрывал глаза, думая, что на самом деле совершает что-то непростительное. Но что делать, если приходится затыкать собственные желание глубоко в себе, когда на деле, хочется кричать о безысходности.       Поэтому, когда он возвращался в тот вечер домой, после встречи с Туаном и господином Вачиравитом, после злосчастной стрельбы, Метавин понимал, что это будет очередной день, когда он окажется позором семьи.       Мать сидела в гостиной и напряженно молчала. На ее красивом лице отражалось негодование и раздражение. На кофейном столике стояла открытая бутылка и бокал с вином.Скорее всего поругалась с отцом.       Вин редко видел ее в таком состоянии. Замученная, обиженная, и вечно о чем-то думающая. Она любила улыбаться, выглядеть с иголочки и следила за тем же у своей семьи. Но изредка, когда предел ее терпения бывал достигнут, а тяжелый характер главы семейства она вывозить уже не могла, женщина уходила глубоко в себя, пытаясь вернуть себе внутреннее спокойствие. Потому что… потому что любила невыносимый характер своего мужа.       Метавин прошел в комнату, обнял мать за плечи, поцеловал в висок. Запах алкоголя ударил в нос, выгоняя из памяти аромат дешевых сигарет. Накрыв ее пледом, что извечно лежал на диване, он тихо проговорил:       — Не сиди долго, я поговорю с ним.       — Он тебя ждет, — услышал он язвительный ответ. Женщина устало прикрыла глаза, взяла в руки бокал с вином и грустно спросила: — Милый, ты не хочешь мне ничего сказать? Может, у тебя что-то случилось? Тебя никто не шантажирует, не преследует?..       — Нет, все хорошо, — юноша погладил мать по руке. — Ты в порядке?       Госпожа Намир поцеловала сына в лоб и поднялась с дивана, намереваясь уйти. В гостиной воцарилось молчание. Метавин судорожно сжал кулаки, понимая, что говорить он сегодня будет много и долго, и еще не факт, что в тотальной борьбе интересов и взрывных темпераментов победит именно его.       Мужчина ожидал его в столовой. Он сидел за столом, удерживая в руках бокал с коньяком. Вся столешница перед ним была застелена газетами, журналами и миллионами бумаг. На ноутбуке и планшетах были открыты все возможные вкладки. Экраны рабочих телефонов беспрерывно мигали. Мужчина же лишь устало сбрасывал звонки.       — Отец, что происходит? — почти с порога начал юноша. Он знал, что будет потом, но сейчас следовало разрядить обстановку. — Мама открыла Conti90-го года, стала задавать странные вопросы. Я ее такой раздраженной не видел с тех пор, как Айс решила съехать на собственную квартиру.       Пиджак приземлился на стул, а глаза по инерции заскользили по бумагам и статьям. Глава семьи лишь сделал глоток алкоголя. Метавин опустил глаза на заголовок газеты, который в перевернутом виде прочесть было почти невозможно, однако по весьма интересной фотографии изображенной ниже можно было сказать сразу — разговор будет долгим.       Фотографии своей машины он узнал и в перевернутом виде. Они появлялись почти каждый раз, когда Вин выезжал куда-то один. Вот только заголовки в этот раз были до странного компрометирующие.       Метавин сел перед отцом. Опат-иэнкатчон старший отклонил очередной звонок и пододвинул ноутбук сыну.В его темных глазах прочесть что-либо было почти невозможно. Напряжение ощущалось позвоночником. Казалось, он мог увидеть в таком знакомом лице непривычную эмоцию: смесь глубокого разочарования, негодования и легкой скорби. А еще отеческого понимания. Юноша перевел глаза на технику.       — Читай, — мужчина сделал еще пару глотков. — Тебе будет интересно.       Юноша заскользил глазами по тексту, стараясь не смотреть на фотографии, на которых он ругается с главой клана «Астро». Ему хватало сотни однотипных заголовков, которые в своей интерпретации пытались перепрыгнуть друг друга.       «Политики идут по стопам мафии?»       «Дружба или гражданская война?»       «Переговоры до крови»       «Договор за пару пуль»       «Враги на бумаге, тайные любовники на деле»       На последнюю статью отец с особым нажимом пальца указал сам. Метавин выдохнул и открыл нужную страницу. Четкие, цветные снимки с самых различных ракурсов, на которых был изображен он, Вин Метавин, старший сын члена Сената, в весьма интересном положении рядом с господином Вачиравитом, одним из самых опасных криминальных руководителей страны. Казалось, фотографии собирали с их первой встречи.       Несколько снимков на террасе их дома, когда глава клана двумя пальцами придерживал подбородок Вина, прикуривая от его сигареты. Фотографии с благотворительных встреч, их частые переглядывания, многозначительные улыбки, и близость, которая со стороны казалась еще более компрометирующей. Даже фото того, как Вачиравит, придерживая Метавина за талию, уводит его в кабинет отца. От переживающей в тот вечер сестры — лишь край платья.       Юноша отвел глаза, понимая, что начинает краснеть. Не то от злости, не то от смущения. Разговаривать с отцом на тему и без того сложных отношений с главой клана не то, что не хотелось, просто — было лишним.       — Объяснишься? — мужчина наклонился вперед, всматриваясь в лицо сына.       Вот только Вин не знал, что именно должен объяснять родителю. То, что сам преследует главу клана, чтобы реализовать свои фанатичные идеи? Или то, что теряет друзей, связавшись с мужчиной, который иметь ничего общего не хочет с ним? Или то, что все эти фотографии, имеющий за собой неоднозначный подтекст, имеют значение? Как вообще объяснить человеку, который теперь должен решать его, Вина, проблемы, что это лишь детская прихоть?       — Отец, я…       — Мне плевать, есть ли у тебя что-то с этим человеком… — прервал его глава семьи, вероятно не готовый выслушивать признание сына о том, как тому нравятся мужчины.       — Что?! — тут же отреагировал Метавин. Он вскочил на ноги, опрокидывая стул, и навис над столом. — Между нами ничего нет!       Врать он не умел. Оправдываться, тем более. Слишком честный сын, слишком правильный ребенок, слишком идеальной семьи. Вот только он хотел верить самому себе, но не мог. Потому что где-то внутри совесть жевала легкие, словно в отместку говоря: «У вас с ним куда больше, чем ничего».       Метавин понимал, что имеет ввиду родитель, и знал, почему сейчас вспылил. Так было правильно. Для его отца, для его личного удовлетворения. Для того, чтобы он впоследствии знал, что отвечать прессе. Для того, чтобы верить самому себе.       Мужчина устало посмотрел на сына. Его брови съехались, вены вздулись на висках, а лицо раскраснелось. Глаза замучено закрывались, а пальцы по инерции сбрасывали очередной звонок. Он вновь их разочаровал.       Обоих.       — Вин, — уже чуть более спокойно начал глава семьи, — ты можешь объяснить мне, какие вас связывают отношения? Чтобы я знал, что мой ребенок не имеет дружбы с этими отморозками. Чтобы понимал, почему мой сын был в самом эпицентре стрельбы. И зачем ты, в конце концов, искал группировку «Тайский Робин Гуд»?       На стол с тяжелейшим грохотом упала пачка бумаг, которые отец поднял с соседнего стула. Они однозначно были варварски найдены в его спальне. Ярко желтое заказное письмо с подписанными его рукой бумагами о встрече с группировкой было вскрыто.       Метавин выдохнул. В комнате стало жарко. Он поднял голову к потолку и втянул слишком идеальный воздух носом. «А на что ты рассчитывал? Не думал же ты, что тебя по головке погладят?»       — Ответь мне! — взревел мужчина, вскакивая на ноги и скидывая руками газетные вырезки на пол. — Твой бунт сейчас не к месту! Я могу потерять место в Сенате! Нас лишат акций, бизнес развалится, отберут дом, а наше имя будет смешано с грязью!       — Вы только и можете, что беспокоиться о своем имидже! — не выдержал Метавин. — Поэтому вы не помогли господину Даравану? А он ваш друг и бизнес партнер. Вы вновь заботились только о своем лице и о том, как бы не запачкаться. Вы лишили меня друга! — тяжелый удар кулаком приземлился прямо на стол, сминая под костяшками бумаги, изрезая ею кожу. — Я же попытался сделать хоть что-то. У меня нет ваших связей, нет власти. Я лишь красивая, безмозглая картинка, которая должна стоять и не отсвечивать, когда «большие дяди» ведут борьбу за очередной миллион бат! Именно так вы думаете, верно, отец?       Пощечина прилетела четко по левой щеке. Скула горела, в глазах начали скапливаться слезы, но он терпел. Как терпел всегда, когда был не согласен с родителями. Терпел так же настырно, как хранил молчание все эти годы. Может и следовало бунтовать раньше?       — Не смей, — мужчина прохрипел это почти в самое лицо сыну, который словно и не хотел слышать ничего, что мог сказать ему родитель. Не сейчас. Не в этом положений. Не когда его вновь затыкали. — Ты не имеешь понятия, с чем я сталкиваюсь каждый день. И сколько раз, я уже вытаскивал чужие задницы из их же собственного дерьма. Не тебе судить то, как я поступаю. Но отвечать за содеянное придется.       Метавин прикрыл глаза и сжал губы. Он никогда не был против отвечать за свои поступки. Он думал, именно так его и растили родители. Но с каждым новым шагом в неизвестное будущее, он узнавал их с новой стороны, и все меньше понимал, как эти нарисованные лица уважает вся страна.       — Не беспокойся, — ответил Вин, наконец посмотрев в глаза родителя. — Я отвечу, но не обещаю, что твое имя не смешают с грязью.       — Это твое имя тоже!       — Иногда я об этом жалею! — и он собирался было покинуть комнату, но мужчина крикнул в спину:       — Завтра вы с матерью поедете к семье Мифук. И ты сделаешь Лаван предложение.       Глава семьи строго, в приказном тоне, сухо, без прикрас плюнул в спину сына факты. Потому что в этом доме все решалось без них, без детей. Их судьбы были расписаны на годы вперед. Вероятно, поэтому Айс и сбежала. Но даже это не помогло.       — И мне плевать, что ты там для себя решил, — мужчина перегородил юноше дорогу, как бы говоря, что последнее слово за ним, и это он уйдет первым. — Но ты сделаешь эту девушку счастливой и очистишь наш дом от позора. Это мое последнее слово.       Собственный пиджак полетел в проем, где секундой ранее скрылся родитель. Пальцы зарылись в волосы и с особой силой дернули их, намереваясь выдернуть с корнями.       Свадьба. Журналисты. Жизнь, которую не желаешь. Когда уже все это изменится, и он начнет наслаждаться тем, что делает?       Этим вопросом он задавался и на следующий день. Сидя в автомобиле матери, и рассматривая бумаги, которыми отец завали его с утра, намекая на то, что он вылезать не будет из офиса после того, как все разрешится.       Госпожа Намир молчала, но не презрительно или разочарованно, а печально и сожалением, словно сама не хотела делать то, что приходится. В детстве она всегда с особым усердием занималась воспитанием своих детей. Но с возрастом относилась все более лояльнее, словно понимала, что у тех появляются свои интересы, вкусы, планы. Жаль, отец не хотел этого видеть.       — Милый, я хочу тебе кое-что отдать, — она посмотрела на сына и ласково улыбнулась. Метавин оторвал глаза от документов и посмотрел на женщину. В ее тепло-карих глазах отражалось его бледное лицо, полное холодного расчетливого негодования. Он попытался расслабиться.       — Это что-то важное? — он взял в руки ее ладони и попытался улыбнуться. Так, как учили, так, как было всегда правильно. Но женщина грустно погладила его по щеке, где сегодня утром Вин обнаружил легкий зеленоватый синяк.       Она открыла сумочку и вытащила небольшую черную коробочку, в которой оказалось их семейная реликвия, с небольшим прозрачным камнем.       — Это кольцо твоя бабушка отдала отцу в день, когда он решил сделать мне предложение, — она вложила коробочку в дрожащие пальцы сына и улыбнулась. — Видимо пришло мое время отдать его.       — Мам, — нахмурившись проговорил Вин. Он с силой сжал пальцы женщины, словно не хотел забирать то, что несло за собой ответственность, но вновь насильно улыбнулся.       — Ты же знаешь, что отца не переубедить, если он что-то решил, — она поправила его воротник, поджала губы и сжала пальцами ручку сумочки. — Но я не буду заставлять тебя отдавать его нелюбимой девушке.       — Спасибо, — и он спрятал коробочку в кармане костюма.       — Ты только не улыбайся так больше, — госпожа Намир вновь погладила сына по лицу, убирая с глаз волосы. В голове вновь появились слова Вачиравита. И он в очередной раз оказался прав.       В конечном счете, Метавин вновь вернулся к документам, стараясь не замечать, как мать отворачивается к окну и вытирает рукой редкие слезы. Он ничего не мог изменить. Только замазывать трещины.       Автомобиль резко затормозил, заставляя Метавина качнуться вперед и смять пальцами бумаги. Женщина дернулась, но молодой человек тут же проверил, чтобы та не ударилась.       — Все в порядке? — настороженно обратился юноша к помощнику, что все это время вел машину.       — Господин, — серьезным тоном начал Нок, раздраженно сжав руль, — нас подрезали. Кажется, это сделано целенаправленно.       Вин, нахмурившись, посмотрел в лобовое стекло. В метре от капота, развернувшись боком и преграждая путь, стоял черный байк, за рулем которого сидел мужчина в кожаной куртке и черных брюках.       В первые секунды Метавин напряженно всматривался в то, как высокая фигура неторопливо глушит мотор, встает на ноги, оправляет края пиджака и, не снимая шлема, опирается на сидение байка, всматриваясь в стекло автомобиля перед собой, удерживая в руках запасной шлем, словно говоря, что придется проехаться. Пальцы с большей силой сжали рассматриваемые бумаги.       — Нам удастся его обогнуть? — нахмурилась женщина. Слезы пропали с глаз. Она вновь перестала быть заботливой мамой, лишь бесчувственной бизнес-леди. — Если мы здесь задержимся, можем опоздать.       — Я выйду… — помощник приоткрыл дверь.       — Нет, — серьезно ответил Вин. Он проверил телефон в кармане, на ощупь обозначил кобуру, поправил пиджак и распахнул дверь со своей стороны. — Мам, езжайте домой. Скажите отцу, что я встречаюсь с другом и буду поздно.       — Милый?       — Отец хотел, чтобы я разрешил то, что натворил. Пусть это будет первый шаг, — он поцеловал щеку матери и шепотом добавил. — Со мной все будет хорошо.       Но расслышать последние слова не довелось. Легкая прохлада зарождающегося вечера проникла под слои костюма, заставляя поежиться и вдохнуть поглубже. За гулом машин не было слышно почти ничего, даже собственного внутреннего голоса, который, вероятно, отчаянно отговаривал от этой затеи: ехать неизвестно куда, зачем и с кем.       Последний вопрос волновал сильнее прочих.       Только по внешнему виду и манере держаться Вин мог предположить лишь некоторых возможных личностей, и близкие друзья в этот круг не входили. Это мог быть, кто угодно, имеющий непосредственное отношение к мафии страны. Наемник Туан, сопровождающий Вачиравита, член другого клана, или, в чем Метавин сильно сомневался, но очень надеялся, кто-то из группировки Тайского Робин Гуда.       Сквозь темное остекление шлема невозможно было различить черт лица. Однако, Вин готов был поклясться, что чувствует чужой взгляд, сквозь собственную одежду. Сквозь метры пространства и воздуха между ними, что с каждым уверенным шагом молодого человека наэлектризовывался, закипал, испарялся.       — Куда едем? — улыбчиво спросил юноша. Он пытался хоть как-то распознать эмоции и реакции человека напротив, или на крайний случай расположить к себе, если его, например, хотят использовать как приманку. — Я должен знать, ради кого или чего, моя жизнь сегодня изменится.       Мужчина усмехнулся, передавая шлем, но в конечном счете лишь молча завел мотор. Принимая из чужих рук средство защиты, Метавин отвел взгляд на дорогу. Посмотрел сквозь лобовое стекло, рассчитывая на ощупь найти глаза матери.       Он вновь их разочаровывает. Вновь совершает ошибку. Вновь падает в пропасть, где его с распростёртыми объятиями ждут собственные демоны и желания.       Вот только это было намного правильнее, чем безрезультатно цепляться за край обрыва, с которого его сбрасывали гордость, мечты и цель окунуться с головой в мир, который казалось, был куда интереснее и привлекательнее его собственной золотой клетки.