На грани опасной связи

      Рисковать. Даже не играя в карты и не жертвуя жизнью, риск и отчаянье были главными его спутника. Они шептали на ухо слова и фразы, которые могли зацепить журналистов, дергали конечности, когда хотелось разогнаться побыстрее и ощутить воздух в волосах.       Именно они руководили юношей, когда казалось, что он медленно, но верно умирал в своей золотой клетке.       Поэтому, в его гараже всегда были спортивные автомобили, язык был подвешен, а любовь к играм и интригам была выше собственного эго. Хотя нужно еще подумать, что от чего зависело.       Вероятно, по этой же причине он и вышел в тот день из салона машины, которая везла его по прописанному сценарию к «тихой и красивой жизни». Возможно, из-за этого же он в сердцах извинялся перед Лаван, удерживаясь за сидение мотоцикла, понимая, что даже если захочет — не сможет ее осчастливить.       Они просто не предназначены друг другу. Ни в одном из сценариев. Друзья, коллеги, напарники. Не больше.       В тоже самое время, когда горячий ветер Бангкока шептал на ухо мерзопакостные слова о том, что тайская мафия возомнила о себе черти что, он улыбался и неожиданно был спокоен и … счастлив. Это казалось единственно верным и правильным.       Удерживать себя на чужом байке, чувствовать, как от резкого торможения воздух ударяет в грудь, как костюм на самом деле неудобен, и как смех сам срывается с улыбающихся губ. Это было свободой. Этим чувством полноценной, неподдельной независимости. Когда все, что у тебя есть это человек за рулем мотоцикла и собственные желания.       Даже если они и ограничены доставкой до места назначения и падением посреди дороги. Но это уже был выбор. Его собственный, а не сделанный отцом и поданный ему на серебряной тарелке в готовом виде.       Метавин ощущал эту легкость, словно с крыльев сняли оковы, и от радости он закричал, расправляя руки в разные стороны. Он обнимал и отдавал этому ветру, этому миру всего себя. Это то, чего он хотел. То, что ждал всю свою осознанную жизнь.       — На вашем месте, я бы держался.       Чужой голос резко отрезвил чувства. Он прорезался сквозь рев мотора, шум ветра и мотоциклетный шлем. От неожиданности Вин дернулся назад, готовый упасть, но сильная ладонь схватила юношу за запястье, притягивая к себе, словно тот знал, что Метавин будет готов остаться где-то позади.       — Осторожнее, — левая рука легла на чужой живот, а вторая по инерции приземлилась на спину. Пальцы сжали край кожаной куртки. Чужой шлем развернулся в профиль и Метавин услышал заливистый смех, незнакомый, но до жути приятный, который словно вторил его собственному. — Я не самый лучший водитель. Не поймаю — перед семьей вашей не рассчитаюсь.       Чужой голос щекотал нервы в районе затылка, а осознание присутствия именно этого человека, выбило последний осознанно втянутый воздух.       «Чертов Вачиравит!»       И как он сразу не догадался, что это именно он. Самоуверенный молчаливый любитель поиграть на чужих нервах не своими амбициями. Человек, который не упустит момента, чтобы поймать Метавина в свои ловко расставленный цепи. Вот только к чему был весь этот вчерашний спектакль, если сегодня он сам, без своих людей, приехал к нему? Даже не по велению дикого сердца Вина.       Легкое раздражение, отпечатанное на ребрах, бесило, щекоча нервы, и голова со шлемом сама опустилась на чужое плечо. Устало, отчаянно, словно искала опоры, но в очередной раз находило ее в одном человеке. Ладонь на чужом плече сжалась и в легкую ударила кулаком, словно подтверждая тот факт, что он весь во власти чертовой системы и ловко расставленных капканов.       Метавин зажмурился, не ощущая ничего кроме прохладной кожи куртки и жара чужого тела. И все, чего он ждал, это смех, заливистый, принадлежащий человеку, который минимум выиграл миллион, или хотя бы довольную усмешку привычного хладнокровного главы.       Но все, что он слышал — молчание. Тяжелое, глупое и бессмысленное. Лишь чужие плечи напряглись, и скорость как будто стала меньше, а картинки вокруг четче, позволяя Вину прочесть названия с вывесок магазинов.       А потом он почувствовал осторожное прикосновение сухих пальцев к тыльной стороне своей ладони. Они скользили медленно, словно боялись спугнуть, и скорее пугались сами, когда осознавали, что делают на самом деле. Но остановиться — признать поражение.       И Метавин это знал, на собственной шкуре, но выдавить не мог и слова, потому что не хватало дыхания, застрявшего в горле. Потому что по руке электричеством било от чужого касания, и жар накалял собственную кровь.       «Не смей», — хотелось шептать, кричать, в истерике биться. Но не способен был и звука издать. Потому что солгал бы. Потому что чужие пальцы слишком правильно накрывали его ладонь, слишком идеально согревали, слишком приятно запутывались среди собственных. Все было слишком…       И Вин знал, что это прикосновение отличалось от миллиона полученных от Лаван, или девушек, что питали к нему нежные чувства. Это была мужская рука. Сухая, грубоватая. Но в дрожь бросало каждый раз, когда в понимании юноши всплывало имя хозяина.       «Это неправильно! Вздор! Не верю! Так не должно быть!»       Но это было правильно. И он знал это лучше, чем то, что жить не смог бы без кислорода. И злился еще сильнее.       — Я вас ненавижу, — только и мог произнести Метавин, сжимая в руке чужую ладонь как спасение. Как телесное отрицание всего того, что хотелось озвучить. И он затылком чувствовал, что Вачиравит улыбался сквозь зажатые губы.       Однако, в конечном счете глава клана отпустил его, хватаясь за руль и увеличивая скорость, словно оправдывал свое поведение вынужденными действиями. Вин лишь устало разжал пальцы и ухватился за сидение. Хватит с них лирической недосказанности. Пора остановиться на чем-то основательном.       Потому что сейчас они кружили на грани: топтались где-то между «не было» и «не стало».       И почему-то Метавин не хотел даже думать о том, чем они могли «стать». Он позволил себе больше, чем мог и должен. Он разрешил Вачиравиту то, чего боялся сам. Он верил ему, отчаянно, рискуя всем. И этого хватало, чтобы за ним следовать.       Когда они остановились, Вин позволил себе осмотреться. Они въехали на загороженную территорию, за высоким забором которого находился дом. Обычный двухэтажный дом, каких вокруг его собственного было десятки, а то и сотни.       Территория была огромной и, вероятно, включала задний двор с личным бассейном, и прочими прелестями. Но все, что видел Вин, это огромное количество людей клана «Астро», которые охраняли доверенную им собственность.       — Это ваш дом? — не выдержал Метавин, стянув с головы шлем. Вачиравит лишь улыбнулся. К нему уже спешил член клана с какими-то бумагами и телефоном.       — Это потом, Майк, — напряженно отдавал он приказы. — Занеси ко мне в кабинет, я просмотрю, — потом вопросительно посмотрел на Метавина и сжал губы. — И подготовь гостевую комнату.       Когда мужчина ушел, Вачиравит посмотрел на Вина более осознанно, с четкими представлениями о том, что именно хочет. Он смотрел на него так всякий раз, когда дело касалось его лично. Почти всегда.       — Да, это мой дом. Решил, что здесь нас не достанут журналисты.       — Я так понимаю, о том, где обитает глава клана «Астро» знают не многие, — Метавин усмехнулся, следуя за хозяином дома. Ему казалось смешным и нелепым все происходящее. Он, сын члена Сената, в доме главы мафии. Шутка года, не меньше.       — Только члены клана, — ответил Вачиравит. — И вы.       Вероятно, Метавину следовало задуматься раньше о том, куда именно его привезут. Вот только быть желанным гостем в доме криминальной группировки — сродни самоубийству собственных принципов.       «Ты же сам хотел его понять», — шептала совесть, но что-то едко-противное грызло изнутри. Страх. Он неожиданно понял, что находится один на чужой территории, откуда выбраться — жалкая фантазия чудака.       — Я ваш заложник?       Вачиравит остановился и посмотрел в глаза Метавина. Он искал в них эмоции, в попытке понять, что на самом деле чувствовал рядом с ним юноша. И Вин ответно хмурился, понимая, что показывает лишь животный страх и беспокойство. Не этого он хотел.       Глава клана отвел глаза и сжал кулаки. Он отшагнул от молодого человека, медленно вытащил из-за пояса собственный пистолет и разоружив его оставил на ближайшей тумбе.       — Вы не заложник этого дома и сможете уехать когда захотите. Я даже предоставлю собственный автомобиль по вашему желанию.       Метавин отчего-то покраснел и напрягся. О нем заботились в очередной раз, и он не мог понять, как ему следует на это реагировать. Вачиравит был серьезен, как и прежде, вот только во взгляде вновь было что-то неправильное. Принадлежащее другому человеку.       — Тогда зачем же вы меня сюда привезли?       — Мне нужна была гарантия, что стану первым, с кем вам придется говорить.       Глава клана серьезно посмотрел на Метавина, словно одними глазами пытался его в чем-то убедить. Мужчина вновь превращался в холодного бизнесмена, который только и привык, что решать чужие проблемы. Вот только сейчас проблемы были их общие.       Вачиравит выдохнул, вероятно, решаясь на что-то. Он прикрыл глаза и отвернулся, оставляя Вина наедине со своей спиной и тяжелой головой. На секунду юноша нахмурился, не зная как именно должен себя вести. Глава клана неожиданно был любезен, заботлив и вел себя «неправильно». Это словно был не он, а лишь запутавшийся в своих проблемах мальчишка.       Такой же, как и сам Метавин. Разница была в количестве ответственности.       — Поговорим у меня в кабинете, — мужчина с особой силой вытащил из уха скрытый наушник и откинул его туда же, куда и минутой ранее убрал пистолет. И спокойно двинулся к лестнице.       Вин проследил глазами за мужчиной и почему-то не знал куда себя деть. Вот только, что больше раздражало сейчас, он не понимал: чужие неожиданные эмоции, это фантомное чувство нежности, которое осталось касанием на руке или тот факт, что находился неизвестно где, и все что его сейчас спасало — это явное расположение хозяина.       Вот только мозги разрывало от того, что придется вновь иметь дело с человеком, который сам решил разорвать все связи. И это злило. Он как мальчишка бежал за Вачиравитом по первому зову, и послушно бездействовал, когда тот от него отмахивался как от бессмысленной безделушки.       Он устал.       От отца с его правилами и мыслями на его жизнь. От матери, которая пытается угодить всем, теряя собственное достоинство. От сестер, которым словно позволено все. От друзей с их проблемами, которые почему-то решать должен Вин. От Лаван с ее непонятными чувствами. От навязанной свадьбы. От Мистера Гуда, который портит жизнь одним существованием. От Вачиравита…       От всего Вачиравита. Со всеми его решениями. Со всеми планами. С вечными побегами. С тем, что разобраться не могут с происходящим.       От того, что играют и вертят им, как вздумается.       Он устал. Давно пора было взять все в свои руки.       — Господин Метавин, — глава сухо посмотрел на юношу. — поторопитесь. Я не думаю, что госпожа Мифук будет вас ждать.       — Вы… — Метавин сжал кулак, ударяя воздух.       — Деловой человек.       Вин опустил голову в пол и в конечном счете сдался. С него было достаточно «глав» со своими видами на его жизнь.       — Хватит, — молодой человек посмотрел на мужчину, что остановился на верхних ступенях лестницы, и сжал губы. — Хватит. Я устал бегать за вами, как пес. Сейчас вы меня приглашаете в дом с целью поговорить, а через минуту вы обольете меня грязью, — Метавин сделал несколько шагов в сторону главы.       Вачиравит шагнул к нему на встречу, сжав пальцами поручень.       — Господин Метавин, если вы не заметили, я пытаюсь разрешить ваши проблемы.       — И вновь я во всем виноват, — оскаленно шикнул Вин, делая очередной шаг по ступеням. — А это ведь ваши «друзья» устроили эти разборки. Из-за вас я сейчас должен жениться, разбираться с журналистами, — юноша поднимается выше и тычет пальцами в грудь Вачиравита, который лишь устало хмурится. — Я стал мишенью ваших врагов, только потому что вы испытываете какой-то фантомный ко мне интерес! Хватит! С меня достаточно того, что уже есть.       Мужчина отворачивается на секунду, чтобы в следующую сжать плечи Метавина и чуть тряхнуть его. Его раздраженное лицо двинулось ближе, и Вин ухватился за поручни в попытке не упасть, вот только он давно уже провалился. Утонул в череде их бессмысленного хождения вокруг очевидных вещей. Проблема сама всплыла. Вот она. Осталось только все разрешить.       Однако голос главы почему-то раздражал. И пальцы сжимали отчаянно, словно сказать хотели правду, заставляя не вслушиваться в оскорбительные, злые, лживые слова человека, который трусливо сбегал.       — Вин! — чуть повысив голос произнес Вачиравит. На его лице отражалось столько эмоций, сколько еще ни разу не видел юноша. — Хватит. Я здесь не для того, чтобы мериться с вами остатками гордости. Поверьте, не в ваших интересах сейчас изображать обиженного ребенка. — и он мягко отпустил Метавина, болезненно сжимая пальцы в кулак.       — Снова оскорбления.       — Снова правда, которую вы никогда не умели слушать.       Вин смотрит в глаза человека напротив и видит в них панику, бешенство, скорость. Они вновь разбиваются о чужие надежды и недосказанную правду. Их тянет на дно этой пропасти, в которой не раз тонули оба в попытке утопить и сбежать. Они вновь теряют притяжение к земле, потому что иначе происходящее не объяснить.       Потому что жить не могут, не касаясь чужого мира. Это нельзя назвать иначе — столкновение. Их планеты поменяли орбиты. Изменили направление, сменили атмосферу и спутники. Во вселенной полном страха и громкости, они стали единственной тишиной друг друга.       И Метавин сжимает пальцами поручень, чтобы хоть что-то лопнуло, треснуло. Что угодно. Только не его терпение, не его гордость.       — Шрамы у меня от вашей правды, — слишком обиженно, слишком по-детски шепчет он в ответ. — Я решу все проблемы сам. Даже если поступлю в очередной раз как самоуверенный мальчишка! Даже если трону ваше достоинство! Даже если стану очередной вашей мишенью! Даже если потеряю все! — Вин ударяет в грудь главы кулаком. — Плевать! Даже если…       — Будет война, — останавливая за плечи юношу, проговаривает Вачиравит. Пальцы судорожно царапают ткань костюма, и терпение трескается. В полном молчании. В звуке вдыхаемого воздуха. В напряженном нерве. В глазах, что кричали о помощи.       — Даже если будет война, — повторил Метавин. И делает шаг вверх, останавливаясь напротив мужчины. Глаза цепляются за обеспокоенное лицо Вачиравита, но видят лишь чужую панику, пробивающуюся через железную стену чужого деланного хладнокровия.       И почему-то он впервые знал, на что идет. Знал с самого начала. Ни раз предупрежденный собственными страхами, человеком перед собой и отцом. Он просто не смог остановиться.       Никогда не умел.       Не должен был.       Не хотел.       Потому что знал, на что идет.       «Огонь», — прошептал он себе мысленно, и его руки скользнули по шее, задевая нервы, притягивая ближе. И губы осторожно коснулись чужих, спрашивая разрешение. И Метавин отчаянно, с головой падал в пропасть собственных желаний. Потому что ему нужен этот самовлюбленный эгоист, со всеми проблемами и невозможными отношениями. Со всеми планами на жалкую жизнь.       Потому что поцелуй с ним напоминал перекус в момент, когда ты голоден. Это как подуть на слегка тлеющие угли: казалось бы, должно хватить, чтоб потушить жажду, или последний жар догорающих дров. Но этого не то, что вдоволь, а катастрофически мало. Оно давало новую искру.       Желание, голод… Хотелось больше, хотелось глубже, чувствовалось сильнее, острее, резче, слаще. А каждая новая попытка убедить себя в ошибке — лишь усиливало эту жажду невозможного, неумолимо далекого.       Губы горели. Враждовали, ударяя по самому больному. Они на вкус были как переизбыток всего сразу. Как глоток родниковой ледяной воды в самый жаркий день. Как последняя спичка в самую темную ночь. Как дождь. Как попытка. Как настроение.       Поцелуй с ним был риском, волей, расстройством желудка и помешательством мозга. Был раздражением на пальцах и, ставшими на дыбы волосами на затылке. Он был раной, боль от которой прошибало все тело, и с таким наслаждением тянуло, разливалось удовлетворение от нее.       Поцелуй с ним был спасением. Чертовым глотком воздуха. Рукой, протянутой падающему с обрыва. Вот только они оба тонули и летели в никуда вместе. Потому что так было правильно, так хотелось им обоим, так чувствовалось острее, желаннее, приятнее.       Это было лучшее из решений, принятое им.       Лучшее.       Уничтожительно верное.