Незабудка

      Дышать, дышать. Надо дышать… Кто ему это говорит? Голос полузнакомый. Успокойся, успокойся.       Он плыл в холодной, липкой, непроглядной темноте. Темнота была осязаема, у нее будто была воля. Темнота давила на грудь, не давала вздохнуть. Он отчаянно пытался вспомнить, как он в ней оказался, что было до нее. Как его зовут?       Кому бы могло понадобиться его звать в той жизни, до темноты?       Дыши, дыши, продолжал увещевать непонятный, полузнакомый голос. Голос был очень важен, возможно, важнее всего на свете. Его надо было послушаться.       Почему?       Темнота ревниво стискивала его в железных объятиях. Он попытался вырваться навстречу голосу. Накатил страх. Не человеческий страх, когда видишь конкретную опасность (человек, кудри и тонкое пальто в елочку, усталые, загнанные, дикие глаза, ружье слишком большое и тяжелое для худых рук, но вскидывает уверенно, целится прямо в лицо — откуда это?), а животный, не поддающийся логике ужас — не выходи, не высовывайся, сожрет. Так, наверное, чувствовал себя какой-нибудь его далекий предок, пещерный человек, уже личность, но все еще наполовину животное, скорчившись в темной пещере и вздрагивая от вспышек молний и ударов грома. Удары грома слились с зовущим голосом. Спутанное бредовыми видениями сознание уходило все дальше во тьму.       Почти похожи — если можно любить раскаты грома. Если страх борется с любовью — какой волк победит...       Еще какие-то волки. Да кто же это зовет?       Очнись, папа, очнись.       Он вцепился в это слово из четырех звуков, как пассажир Титаника в спасательный круг в ледяном черном океане. Ну конечно, как же он раньше не понял. Он — папа. У него есть сын. Сына зовут Максим. Его самого зовут Рома.       И это Максим звал его через всю эту черную непроглядную вечность.       Рома вынырнул из забытья, судорожно хватая ртом воздух. Липкий ужас отпускал его медленно, неохотно. Рома вспомнил, что читал в американских книгах о таком, когда они с ребятами часами сидели на квартирах у должничков, поджидая их возвращения — «постарайтесь сосредоточиться на физических ощущениях, заземляющих вас в реальности. Помните, ваш страх на самом деле ничем не обоснован».       Хм. Физические ощущения, значит. Ладно.       Рома сосредоточился на своих ладонях. Правая лежала на чем-то гладком, мягком и прохладном. Он медленно повел пальцами туда-сюда. Простыня. Матрас. Левую руку кто-то сжимал в своей. Тепло. Свет люстры с потолка больно бил в глаза беспощадным обличением ламп НКВД или светом врат рая (коего Роме, впрочем, уж точно не видать). Он поморщился и заморгал.       - Папа, ты как? - заслоняя раздражающий свет, к нему наклонился сын. Рома заметил его смертельную бледность, плотно сжатые губы. Его насквозь прошило стыдом и болезненной нежностью к сыну. Старость подкралась незаметно, подумал Рома, а с ней — та жалкая сентиментальность, которую в последний раз он видел у собственного отца, прожженного бандюгана, который на смертном одре пускал слезы, сопли и слюни, поминая какую-то там мать (божию?) и пытаясь вымолить прощение у стоявшего рядом с постелью Ромки, уже к тому времени утонувшего в грязной жиже мелкой преступности.       Лидер закашлялся и облизал губы.       - Где я? - отрывисто спросил он. - Пить дай, Максимка.       Последнее слово затухло в бессильном шепоте пересохшего горла.       Сын быстро налил воды из стоящего рядом с кроватью графина и поднес к лицу Лидера. Рома наклонил стакан, вода полилась по подбородку, но он не заметил, жадно глотая прохладную воду.       - Ты дома, пап. Ты сознание потерял там, у дяди Игоря. Мы тебя в чувство так и не привели, я скорую вызвал, думал: инфаркт. Они сказали: это не сердце, это что-то вроде панической атаки?.. Не понял я. Но в общем, госпитализация не понадобилась. Они тебя стабилизировали, до дома подбросили. Хорошие мужики.       О том, что отец почти всю ночь бормотал имя Инженера и беспокойно водил руками по одеялу, будто искал его, Максим тактично умолчал.       Лидер слушал сына, тупо глядя в стену, на которой висел щит с двумя перекрещенными мечами — подарок какого-то давно сгинувшего во времени криминального авторитета. Что делать дальше, он просто не представлял. Гвидон? Попытаться снова достучаться до Кеши? Попытаться заново построить с ним отношения, раз сделать ничего нельзя? А получится ли?       В груди больно заныло от испуганно-недоуменного взгляда, которым смотрел на него вчера Инженер, от его попыток отстраниться. Усталость давила неподъемной гирей. Даже дыхание казалось тяжким трудом. А ему ведь еще нужно было работать… Кто занимался его делами целые сутки?       Зазвонил телефон. Максим забрал пустой стакан и подошел к телефону.       - Алло? Да, вы знаете, он…       Лидер поднялся с постели, игнорируя комнату, которая перед его глазами пустилась в какую-то пьяную сальсу. Он взял трубку у удивленного сына.       - Алло. Слушаю. Нет, подожди. Я буду в президиуме через полтора часа.       Максим протестующе замахал руками и сделал страшные глаза. Рома зыркнул на него и провел большим пальцем по шее.       - Разумеется, нет. Я не собирался назначать председателем Захара, откуда эта информация? Разберись, Сережа, пожалуйста. Да. Можно, но только в рамках законодательства. - Президент слабо улыбнулся. - Спасибо, что зад мой прикрыл.       Он положил трубку. Страх, глупое сердце, желание спрятаться в Кешиных объятиях от всего мира, больно тянущая тоска по нему — все это президент Стрельников завязал узлом и уже привычно засунул подальше — туда же, куда он когда-то засунул свою детскую любовь к не заслужившим этого родителям, привязанность к брату, любовь к жене, оказавшуюся совсем и не любовью, где все это и отмерло со временем. Последним напряжением стальных нервов он усмирил дрожащие руки.       Он прежде всего президент. И отец. А с Кешей он что-нибудь придумает, обязательно придумает.       Рома положил руку на плечо Максима, сжал несильно.       - Спасибо, сынок. Спасибо.       Плечи парня опустились. Он знал это выражение на бледном, без кровинки, лице с плотно сжатыми губами. Уговаривать отца остаться дома было бесполезно.       Максим посмотрел ему в глаза, кивнул и пошел надевать пальто.       

***

      За сутки дел накопилось столько, что Рома закончил работать, только когда министр строительства и скипидарных дел (наверняка по наущению Максима, Володи и Паши) выбил пробки во всей президентской резиденции, а на все ругательства Ромы и угрозы уволить только развел руками и неожиданно трезво для мертвецки пьяного человека сказал: «завтра только пчинят, нчальник. К обеду».       Рома, борясь с желанием поджечь свечой весь дом, и первым — себя, на ощупь вернулся в кабинет, сел за стол и со вздохом уронил голову на руки. Страшно хотелось смолить. Он ведь обещал Кеше не курить больше. Кеше… Кеша…       Кеша, скрючившись в три погибели, почти лежа грудью на столе, царапает что-то в блокноте. Забывшись, он что-то бормочет себе под нос - «гидрохлорид… два миллилитра… где взять? А валентность какая?Пищевая сода? Нет, скипидар… аммиачную кислоту надо попробовать...»       Несмотря на то, что Кеша проводит все свои дни в лаборатории, сам он пахнет сладостью. Если бы любовь пахла чем-то, она бы пахла этим. Особенно легко почувствовать этот аромат, если провести рукой по Кешиным кудряшкам на затылке, поднимая их вверх, и прижаться губами к открытому участку нежной кожи на шее. Кеша вздрагивает, кладет ручку на стол и склоняет голову ниже. Рома жадно ведет языком по его шее вверх-вниз, рукой в перчатке продолжая нежно поглаживать волосы. Кеша тихо стонет, подается назад, вжимаясь в теплые ласковые губы на его затылке. Он поворачивается на стуле и жадно тянет Рому на себя. Их губы встречаются так мягко и естественно, словно так всегда и должно быть. Рома чувствует волну неги, разливающуюся повсюду, где Кеша робко касается его, лаская во время поцелуев - лоб, затылок, небритые щеки, шея, плечи под рубашкой, руки. Кеша вытягивает рубашку Ромы из брюк, гладит горячий торс. Рома двигается ближе, встаёт между Кешиных разведенных в стороны коленей, наклоняясь к нему. Кеша с трудом отрывается от влажных припухших губ Лидера, задирает его рубашку и впивается губами в живот.       Рома охает и потеряв равновесие, хватается за край стола. Кеша оглаживает его талию, вызывая волну мурашек, продолжая ласкать живот Ромы губами и языком.       - Ты не держ... Не сдерживайся, Ромочка.       От нежного шёпота голову сносит, как от опрокинутого натощак бокала коньяка. Лидер стонет срывающимся голосом и бессильно склоняется, когда Кеша чуть стягивает с него штаны и касается губами бедра. Его русые кудри ловят свет лампы, и Кеша сияет, как ангел. Лидер едва помнит себя достаточно, чтобы запутаться пальцами в волосах своего Инженера. Он хочет снять перчатки, они так мешают... Но он не успевает.       Кеша ведёт себя совсем не как ангел, когда встаёт со стула и сталкивает со стола блокнот, все записи, отодвигает лампу и мягко надавливает на Рому, вынуждая его лечь спиной на стол. Его движения неторопливы, ласковы, но непреклонны. Рома и не думает сопротивляться, его обычно железная воля сейчас плавится, как мягкое золото. Ноги подгибаются, и он медленно ложится на стол, не отрывая взгляда от больших карих глаз Инженера. Кеша отвечает на его немой вопрос полной любви улыбкой.       - Пойдем в постель, Кеш, - шепчет Рома.       Кеша качает головой, расстегивая Ромину белую рубашку. Его пальцы слегка дрожат.       - Я н... Не см... Не дойду, Р-ромочка.       Дрожь, слышная и в охрипшем голосе, срывает Лидеру крышу окончательно. Он резко притягивает Инженера к себе и впивается ему в губы поцелуем. Рубашку он срывает сначала с себя, затем тянет футболку через голову Кеши. Для этого приходится оторваться от него, и Лидер недовольно шипит. Очки от неловкого движения улетают в дальний угол комнаты. Им обоим все равно.       Они голодны друг до друга, как звери, с лаской и робостью на сегодня покончено. Один вид полуголого Ромы сводит Кешу с ума, его глаза темнеют. Он наваливается сверху, вжимая Рому в прохладную и гладкую поверхность стола лопатками, целуя, кусая его шею и ключицы. Рома стонет, громко, отрывисто, отвечая на каждое прикосновение, гладит Кешу перчатками везде, где может дотянуться. Кеша поднимает к губам его руку и втягивает в рот два пальца в кожаной перчатке, глядя прямо в глаза, вылизывает запястье - там, где бьётся пульс.       Лидер хватает ртом воздух. Жарко, жарко, как в аду, но за эту пытку он бы отдал всю свою бесполезную жизнь, каждое ее мгновение - если бы Кеша не заявил на нее права раньше.       Инженер отпускает руку, стягивает с Лидера брюки. Рома тянется за ним следом, не в силах перенести разрыв даже на несколько секунд. Кеша склоняется над ним, проводит языком по всей длине члена и вбирает его в рот целиком.       Рома протяжно стонет, мечется, пытаясь то войти в эту горячую влагу глубже, то уйти от этой сладостной пытки, глотнуть воздуха, прийти в себя. Ему так хорошо, что кажется - он вот-вот сойдёт с ума. Рома вцепляется в ладонь Кеши, вдыхает и на выдохе стонет. Вдох - стон. Вдох - стон. Вдох - стон, до крика.       Дальше провал. Рома приходит в себя, уже когда Кеша, прижимая его запястья к столешнице, медленно, словно пытая, входит в него и выходит почти до конца. Лидер закусывает губу, чтобы позорно не заскулить, насаживается глубже. Ближе, ближе, шепчет он, иди ко мне. Кеша улыбается.              Ручка катится по столу и с противным стуком падает на пол. Президент Стрельников вздрагивает и просыпается. Он диким взглядом осматривает темный кабинет, опускает взгляд и долго, задумчиво смотрит на натянувшиеся колом брюки.       С этим ведь придется что-то делать.       На следующий день, когда Катамаранов снисходит до починки электричества, все силы Ромы уходят на то, чтобы разбираться с приемами, бумагами и законопроектами (наворотить его бывшая жена за несколько дней успела так, как иные не могут и за год — талантливая была женщина, царствие ей небесное), а не бросать на валяющегося рядом Игоря полные мольбы взгляды.       Жилин, уже несомненно находящийся в курсе дела, никак не комментирует чересчур мрачное настроение президента — он, в свою очередь, слишком занят тем, чтобы уговорить коллегу-министра перестать лежать лицом вниз на ковре («с депутатами в каком-то кабинете он валяется!») Вялые аргументы «Серёг, мне тк легче рботать» Жилина не убеждают.       Рома не удерживается от улыбки, глядя на них. Сережа отличный мужик, и счастье свое, выстраданное по болотам и в скипидарном угаре, он заслужил.       К вечеру президент уже всерьез подумывал запустить в следующего пришедшего к нему в кабинет тяжелым хрустальным пресс-папье в виде черепа — столько раз уже открывалась высокая деревянная дверь, и в проем просовывалось чье-то заискивающее лицо. Не то чтобы Стрельников питал какие-то иллюзии касательно человеческого лицемерия, но видеть, как резко переменилось отношение к нему после назначения президентом, поражало даже его.       - Роман Константинович? К вам последний, - сообщил ему секретарь, серьезный молодой человек в сером костюме.       Рома дернул бровью. Секретарь вышел, а вместо него в дверях появился новый директор НИИ.       Президент почувствовал, что из него будто разом выбили весь воздух. Он поднялся в кресле, упершись руками в стол. Один вид Кеши в своем неизменном белом халате поверх клетчатой рубашки будто возвращал Роме все, что тот потерял, и дарил даже больше того.       Однако Кеша, похоже, опять смутился такому вниманию и застыл на пороге с какой-то папкой в руках. Рома растерянно нахмурился.       - Добрый вечер, Константин Рома… Роман Константиныч, - Инженер выставил папку перед собой, будто защищаясь. - Вы из-извините, что поздно, я отчет дописывал все это время… Но зато я такоооой отчет написал! Я там все написал, ну, как все, весь симпозиум, конечно. Я там не писал, как стажер у нас сладкой ватой в парке отравился, это для науки совсем вообще никакого отношения не имеет. Зато я там всякие разные, ну ооочень разные предложения написал, для развития отечественной науки, они в конце, где графа «совершенно науч…», эээ… «Совершенно секретно», я могу показать, в принципе…       - Показывай.       Рома не сразу осознал, что раздавшийся в кабинете хриплый голос принадлежит ему. Он совершенно не грациозно плюхнулся на стул — не держали ноги. Происходящее все еще казалось дурацкой затянувшейся попыткой Кеши над ним подшутить. Пока последний пытался сесть за стол, не зацепив ногой стул и открывал папку, Рома буравил его взглядом и ждал, что Инженер вот-вот всплеснет руками, рассмеется и воскликнет «Ромочка, ну ты что, мне поверил?» И позволит себя обнять, дотронуться до себя, и к дьяволу этот отчет…       - …Н-ну и все, вот. А здесь этот, список очень нуж… оборудования. Для опытов разных. Только оно…       - Будет у тебя финансирование, отец, - устало ответил Рома, борясь между желанием прогнать этого чужого ханурика в Кешином теле и желанием схватить, прижать к себе до хруста костей, держать, пока не вспомнит, смотреть на него, слушать его сбивчивую речь и трогать, трогать.       Кеша поднял на него обеспокоенные глаза.       - У в-вас… случилось что-то? Вы по жене скучаете, да?       Рома уставился на него диким взглядом. Кеша воспринял это как приглашение к задушевному разговору и осторожно положил руку на сжатый кулак Стрельникова. Пальцы будто прошило током. Стрельников задрожал.       - В-вы знаете, она так-то была женщина, ну… ничего, наверное. Президент из нее… Не такой, чтобы прямо вот, но она, наверно, жена была… Жена была хорошая, да? Ну, я почему думаю… Вы вот на вид ооочень хороший. Прям очень! Вы бы не стали с кем-то нехорошим… За кого-то нехорошего зам… жениться, да? Вам без нее грустно?       Боже, только не это. Боже, боже.       Глаза защипало. Рома опустил голову.       Он плакал при Кеше всего дважды — оба раза это были кошмары о Нателле. То она убивала Максима, то он пытался от нее уйти и оказывался привязан... Он метался по постели, громко мычал, и испуганный Инженер не сразу мог его разбудить. Когда Рома понимал, что он в безопасности, он прятался в объятиях Кеши, сотрясаясь от слез облегчения. Кеша укачивал его и гладил по голове, шептал что-то успокаивающее, пока обессилевший Стрельников не засыпал. Наутро Лидеру было за это стыдно, но как заговорить об этом, он не знал. Кеша, видимо, тоже, поэтому они оба усиленно делали вид, что ночью ничего не произошло.       И вот теперь он — единственный из всех — почувствовал эту ауру разбитого сердца, брошенной собаки, которую старательно излучал в атмосферу президент. Только отнес ее на счет не того человека.       Рома горько усмехнулся. Однако же, Кеша и тут отличился — единственный вспомнил, что зло, которое они победили, когда-то было женой Стрельникова, матерью его сына. Ханурик захотел утешить практически чужого ему человека… Какая ирония.       - Отец, а ты помнишь, как мы встретились с тобой? - Хорошо получилось сказать, непринужденно.       Кеша заморгал, убрал руку. Чувство потери контакта тут же ударило в грудь тупой болью. Кулак сжался крепче.       - Н-ну, вы же сами… Вы ко мне домой пришли вчера… Вот тогда и встретились.       Молчание тяжело опустилось между ними плотной завесой безнадежной усталости. Исчезли, растворились в жестокой магии города, как в кислоте, их встреча в электричке, кошки-мышки, новогодняя пуля, погони, реабилитация, взгляды, поцелуи, признания. Все исчезло.       - Но вот знаете, - неуверенно начал Кеша, - мне кажется, не так мы встретились… Почему-то. Не знаю, почему.       Тише, тише, урезонил Рома взбрыкнувшее в надежде сердце. Еще не хватало обнадежиться на пустом месте.       - Почему? - мягко спросил он.       - Да как-то кажется… Мы вместе не учились? Ну, в школе когда-нибудь...       - Вряд ли, отец, - Рома улыбнулся ему против воли. - Я учился в Москве. Тебя, я так понимаю, там не было.       - Ой, нееет! - Инженер замахал руками, - я тут родился! И вырос тут, и папа мой, и мама моя тут родились… Я из города-то впервые выехал вот, как стал Виктором Сергеичем… Вместо Виктора Сергеича стал. Так красиво там! Ну, в Москве. Ужасно красиво, вот как красиво! Зина, вы знаете, так засмотрелась на магазин какой-то, что в люк провалилась! Доставали ее там, ооо…       Рома стиснул зубы. Проклятый недо-Катамарановск, безымянный город, не отпуская Кешу всю жизнь, отнимал у него все на том основании, что он, Рома, не родился здесь?       «Я обещаю тебе, что когда ты вспомнишь меня, я увезу тебя отсюда навсегда — в Москву, в Андорру, куда угодно, куда захочешь. Но никто больше не отнимет тебя у меня. Никто и ничто».       - Ой, ну я пойду, а то темн… Поздно уже, - спохватился Кеша и поспешно встал. - Президентникам ведь тоже отдыхать надо.       Рома кивнул, глядя на то место на столе, где только что лежала Кешина ладонь.       - Ты заходи, отец, если надо чего.       - А...Ага, спа-спасибо большое! С наступающим!       - Что? - растерянно спросил Рома, резко поднимая взгляд.       - Ну… Новый год же скоро, - пояснил Кеша, уже стоя у двери. - Совсем вы тут это, заработались, так же нельзя!       - Да уж, - улыбка уже не давилась никакими усилиями.       - До свидания! - весело попрощался Кеша и скрылся. Бог знает, увидит ли Рома его еще раз.       - До свидания… - пробормотал Рома, оставшись в кабинете один, и закрыл лицо руками.