По касательной

Город не спит. Он движется беспокойными тенями, скользящими по переулкам, перешёптывается перестуком деревянных тростей, отбивающих ритм по каменной мостовой, дышит омерзительным трупным запахом и чесноком. Костры, разожжённые по разным точкам города, под самым небом соединяются в единый пожар, обезумевшего зверя, который, как и тысячи жителей, кашляет кровью в небо — небо, теперь всегда огненно-красное. Город забывает, что такое ночь.

***

Влад выходит из кособокой хибары и рисует на двери жирный крест углём — знак, что жизни в нём больше нет. Семья из семи человек слегла одномоментно и так же одномоментно, в один день и час, умерла. Влад приподнимает маску, чтобы закинуть зубчик чеснока в рот, и думает, что не такая доля правды должна быть в сказках.

***

Врачевателей становится всё меньше: хворь не щадит ни детей, ни взрослых, она смеётся в лицо молитвам и всем средствам защиты от неё. Чёрные птичьи маски быстро мелькают на фоне полыхающих погребальных костров, один из которых может стать последним пристанищем и для Влада. Дай Бог только, чтобы мучиться долго не пришлось.

***

Смерть так же естественна, как и жизнь. Влад ощупывает тростью уже бездыханное тело, которое даже до костра донести некому: трое детей, исхудавших, кашляющих, с сухими глазами, потому что плакать нет сил, едва ли проживших на всех пятнадцать лет, — вот и вся семья. Влад смотрит на них и не понимает, зачем ему подвергать себя риску подхватить заразу и закончить жизнь таким же образом, он не хочет умирать и только отчаянно молится, словно это поможет, когда берёт кожу да кости, бывшие женщиной и матерью, на руки и выносит на улицу. Огонь забирает любое подношение. Тело охватывает пламенем за секунды, будто оно — сухой хворост, такой же хрупкий и созданный для того, чтобы быть уничтоженным. Влад вытирает руки чистой тряпицей, бросает её в прожорливое пламя и добавляет пряных специй в клюв маски. Первый вдох бьёт в голову головокружением, глаза застилает мутная плёнка, но скоро это проходит. Человек ко всему привыкает.

***

Ночью, которую теперь трудно определить взглядом, становится тише: большинство умирает именно в это время. Стоны обрываются на глубоком последнем вдохе, и тело ещё долго свистит через приоткрытые потрескавшиеся губы, словно поёт прощальную песню самому себе, потому что больше никто этого не сделает. Влад бредёт по улице, когда замечает знакомый силуэт. Облачённый в чёрный плащ до пят, с маской птицы на голове, человек волочит по мостовой тело на простыне. Влад с интересом следит за его действиями: как он изо всех сил дотягивает свою ношу до костра, едва не упав на последнем шаге, и тростью проталкивает тело в огонь, грозясь обжечься. Безумец. Влад видит, как врачеватель наскоро крестится, и добавляет про себя. Ещё бóльший, чем я. Костёр влажно потрескивает трупом, будто причмокивая, и Влад, заворожённый, пропускает момент, когда этот человек оборачивается к нему. Между ними по меньшей мере два десятка шагов, и птичья маска не даёт разглядеть ни одну черту лица, но Влад чувствует, ощущает несуществующим органом, как он смотрит ему прямо в глаза. В пляшущих неверных отблесках огня ему чудятся зелёные глаза.

***

Влад встречает того безумного, как он сам, врачевателя на улицах города сотни раз в день и узнаёт лишь потому, что тот каждый раз двигается не один: несёт либо на руках или плече, тащит волоком, тянет на тряпье мёртвое тело к его конечной остановке. Сначала Влад проходит мимо, день-другой старается не замечать и не вспоминать, что не так давно проявил аналогичную жалость к человеку, которая ему уже ни к чему. Есть ли разница, где ты умер и где окажется твоё тело, если ты уже не узнаешь об этом? Если тебе уже не больно и не страшно? Если всем, кто был рядом с тобой, через пару дней предстоит тот же самый путь? Пару суток Влад думает над этим и однажды, когда безымянный врачеватель выносит из дома уже третье тело, заходит внутрь, подхватывает очередное и молчаливой тенью следует знакомой дорогой до большого костра на центральной площади. Несколько минут они молча смотрят, как огонь жадно целует кожу, оставляя взамен закоптелые угольки, а потом звучит голос — переливающийся мягкостью, мелодичный и такой чуждый на празднике смерти: — Меня зовут Лео. Влад вздрагивает, поглубже вдохнув запах чеснока и пряных трав, и отвечает уже спокойно: — Влад.

***

Больше они не разговаривают. Влад не знает, где живёт Лео, чем он занимался до начала мора, сколько ему лет и даже как он выглядит — просто каждый день, не сговариваясь, они непременно сталкиваются у какой-нибудь испустившей жизнь хибары и молча принимаются за работу. И лишь один вопрос интересует Влада, когда он ненароком сталкивается взглядом с Лео: почему он так уверен, что за тёмно-красными стёклами очков скрываются именно зелёные глаза?

***

Дни однообразны, и счёт времени быстро обрывается. Неделю, месяц или полгода город полыхает пожарами, утоляющими голод человеческими телами, — уже не разобрать. Влад монотонно разрезает скальпелем бубоны, чтобы снять напряжение кожи, советует больше пить, а через сутки уносит труп. Всё предсказуемо, пока Лео не заходится удушающим кашлем, так похожим на тот, что звучит из домов пациентов, ожидающих скорую смерть.

***

Обтирая лоб Лео холодной тряпкой, Влад думает, что не хотел бы видеть его лицо и знать цвет глаз — не такой ценой. Лео горячий, горячий настолько, что толстые кожаные перчатки не скрывают этого, и Влад всё равно лелеет надежду, даже когда смотрит на выпирающие из-под кожи круглые огромные бубоны подмышками и в паху. — Ты знаешь, что со мной делать, — шепчет Лео сухими губами и надсадно кашляет, из последних сил приподнимается в кровати, чтобы выплюнуть чёрный сгусток из крови и лёгких себе в ладони. Они оба знают, и потому ответ не требуется.

***

— Мы точно не были знакомы до этого? Влад раскладывает сухие веточки душистых трав на столе, запах которых перебивает болезненные миазмы, — единственное, чем он может помочь в данный момент. Лео дышит прерывисто, но глубоко — так, словно ожидает последний вдох с минуты на минуты, и Влад, пропадающий последние сутки в его доме, присаживается на край постели. — Я задавал себе этот вопрос, — сипит Лео и прерывается на уже слабый кашель, бессмысленную попытку очистить лёгкие от собственной крови. — Но вряд ли бы я смог забыть тебя. — Я знал цвет твоих глаз, — зачем-то признаётся Влад и опускает взгляд. Бледные тощие руки, совсем недавно поднимавшие тяжести, бессильно лежат на груди, прямо над сердцем, будто боясь пропустить его последние глухие удары. Влад прикрывает глаза на секунду: отблески костров и жуткий облик смерти тускнеют под веками, щёк будто касается тёплый летний ветер, и во всём мире остаются лишь они — зелёные глаза человека, незнакомого в этой жизни, но как будто известного до мельчайших привычек в какой-то предыдущей, потому что Влад открывает глаза прежде, чем Лео начинает говорить: — Надеюсь, в следующей жизни и я узнаю цвет тв... Влад смотрит, как грудная клетка сделала последнее движение вверх и замерла. Зелёные глаза бездумно уставились в гниющий потолок. Влад снимает маску, когда его уже никто не видит.