Черный рассвет (Black Dawn)

«Словами ничего сказать не можешь. Поступок тоже может ничего не дать. И лишь внутри почувствовать ты сможешь. То, что другим не под силу понять. И люди стали думать слишком шумно. Доводит до небесной глухоты. Ведут себя на сцене так безумно. Что захлебнешься в собственной крови».

Июнь, 1862 год. Сумерки сменялись ночью. Атласное покрывало глубокого черного застилало небесное пространство, поглощая в себя нежный голубой, плавно переходящий в кроваво-красный и багряный желтый. Бриллиантовая крошка далеких звезд въедалась в небесный купол, прорываясь сквозь его плотное тело. Последние лучи уходящего солнца прямыми линиями, разрывая полоски облаков, тянулись к разлившемуся по всему небу черному морю. Мрак поглотил огромную комнату, оставив светлым лишь маленький кусочек напротив входа. Пламя только что зажженной масляной лампы слегка потрескивало. Ее блеклые лучи падали на лакированную поверхность столика, матовые листы рисовой бумаги, отражались и тонули в кристально-чистой воде в фарфоровой ванночке. Впитывались в толстые волоски кистей разной толщины. Расстилались по бруску из черной туши, в центре которого уже образовалась впадинка. Влажный от воды кончик кисти плавно опустился в тушь. Практическая каллиграфия порой отвлекала от повседневной суеты. Замерев на мгновение над листом бумаги, рука твердо начертала: «Даже лучшее зеркало не отражает обратной стороны вещей». Тушь мгновенно впиталась в матовый лист. Немедленно высыхая, она не дает второго шанса. Исправить что-то уже никогда не представится возможным. Но исправление не требовалось. С холодным вниманием я вновь осмотрела идеально начертанные иероглифы. Почему-то сегодня мне вспомнились именно эти слова - они проецируют настоящую сущность вещей, и немногим дано увидеть то, что скрыто. "Доверие – непростительная роскошь" - меня учили этому всю жизнь. И теперь я понимаю, почему. - Ты не так часто здесь появляешься, - спокойный голос волной прошелся по помещению, разбивая тишину, - Могу я узнать цель твоего визита? – деревянные рамы тяжело скрипнули. Спустя пару мгновений одна из створок отъехала в сторону, впуская внутрь посетителя. Запах его я почувствовала еще в тот момент, когда он неуверенно ступал по темному полу слишком длинного коридора и когда застыл возле двери, приложив руку к деревянной раме и все не решался войти. - Я просто хотел увидеть тебя, - юноша в темно-бордовом кимоно, что так контрастировало с его глубокими синими глазами, прошел в комнату и присел на колени возле самого входа. Спиной я чувствовала на себе его пронзительный взгляд. Этот мальчик умеет находить в себе мужество в критические моменты. Левой уголок губ слегка приподнялся, образуя полуулыбку. Теплую и, возможно, слегка снисходительную. - Мы живем в одной резиденции, но выглядит все так, будто между нами тысячи ри*. Я тяжело выдохнула. - Аой… - Прошу, не нужно. Тонкая кисть заняла свое место среди прочих. Один и тот же разговор. Снова и снова. Раз за разом. Когда же он поймет? Я сидела неподвижно, оставив свое прежнее занятие. Хотела бы я быть ближе, но не могла. Пока отца нет, я вынуждена держать брата подальше от себя. Внезапно его горячие руки, обняв со спины, кольцом сомкнулись чуть выше моих плеч. Лицом он зарылся в шелковую ткань моего кимоно. Дыхание его было прерывистым и горячим. Он коротко всхлипнул. Практически беззвучно. На кожу у основания шеи упала соленая слеза. - Всего пару мгновений, - голос его был глухим и надрывным, - прошу… Моя холодная рука коснулась тыльной стороны его ладони и, пройдясь в скользящем движении, сжала его запястье. Губы растянулись в странной печальной полуулыбке. - Прости меня, Аой, - он ничего не ответил. Лишь сильнее прижался к моей спине. Через плотную ткань кимоно я ощущала, как еле слышно бьется его маленькое сердце. И сейчас, все еще чувствуя холод от его слез, я знала, что он улыбается. Конец июля, 1964 год. Я все чаще ловлю себя на мысли, что, смотря на это лицо, всегда вспоминаю своего брата. Эти волосы, эти губы. Пышные ресницы, что изредка подергиваются, пока он спит. Тонкие пальцы и размеренное, но дающееся с болью дыхание. Утренние солнечные лучи, проникая в щель приоткрытых дверных створок, ровно падают на его матовую кожу, которая теперь казалась еще бледнее, чем обычно. Редкие капли пота скатываются по его виску вниз, впитываются в волосы. Я невесомо касаюсь его щеки. Неестественно горячая. Короткий девичий вздох, достаточно громкий, чтобы заставить меня дернуться. Тидзуру. Я настолько пристально рассматривала его, что даже не заметила ее присутствия. Резко поднявшись, я проследовала к выходу, не бросив и пары слов недоуменной девушке, стоявшей с подносом у раздвинутых седзи. - Вы волнуетесь за него? – неуместный вопрос. Неуместная пауза. Взгляд несколько рассеяно бродил по пустому пространству, так и не за что не зацепившись. Спиной я чувствовала на себе ее выжидающий взор. Но Тидзуру так и не получила достойного ответа. Она не дождалась даже одной неуместной фразы. Ничего. Стук низких тяжелых каблуков по деревянному полу. Размеренные удаляющиеся шаги. С тех пор, ка его ранили прошло больше месяца. Вскоре после инцидента в Икеда-я трёхтысячная армия провинции Тесю выдвинулась в сторону Киото. Лидеры патриотов начали безнадёжную войну, исход которой был уже предрешён - сегунат выставил против мятежников около 20 тысяч человек. Армии провинций Айдзу и Сацума вновь объединились, чтобы обеспечить оборону Императорского дворца, Синсенгуми также не осталась в стороне от сражения. Решающая битва на улицах столицы длилась всего лишь несколько часов; в ней погибли 400 солдат Тесю и 60 воинов бакуфу**. В самом Киото полыхали пожары - 28 тысяч домов оказались в огне, выгорали целые кварталы вместе с жителями. Позже это противостояние стали называть «Обречённой войной».

***

Вечернее патрулирование. Янтарные лучи закатного солнца опускаются на кровли домов и пыльную дорогу, забираются в зияющие дыры открытых окон, скользят по черепице крыш. И только узкие улочки тонут в полумраке. Поднялся легкий ветер. Воздух погружен в непроницаемую тишину, но это лишь на первый взгляд: где-то в отдалении слышится звуки струн сотни сямисенов, однако сегодня не показавшиеся мне особенно прекрасными. Скорее это раздражало. Дышать теперь стало еще труднее. - Дальше идите без нас. Мы догоним чуть позже, - я не сразу поняла, что что-то происходит. Лишь когда тяжелая рука легла на мое плечо, я заметила, что все воины 10-го подразделения ушли. Остались только мы двое. - Пойдем? Я непонимающе перевела взгляд на Хараду. Идти? Куда?.. Зачем нам вообще куда-то идти? Не дождавшись ответа, Саноске толкнул меня в плечо и направился вглубь узких городских улочек. Мне же ничего не оставалось, кроме как тенью следовать за ним. Все это время мы шли молча. Он не говорил, куда ведет меня, а я и не спрашивала. И, по правде говоря, мне было плевать куда. Меня вообще в данный момент мало что интересовало… Пустоту тяжелого молчания нарушила протяжная мелодия, давно забытая, но все еще вызывающая легкий трепет где-то под диафрагмой. Я подняла взгляд, до этого прикованный к движущимся стопам, и прислушалась. Высокие многоголосые звуки флейты будто соловьиная трель, словно окутанные божьим дыханием, обволакивали все сущее, и что-то защемило в груди. А пространство становилось все ярче. Мягкий свет разливался по дереву, играя пестрыми всполохами на всех поверхностях, способных отражать яркие лучи. Было в этом что-то мистическое. Свет сам по себе уже мистичен и таинственен. Многоголосое пение все громче раздавались в округе, заставляя вслушиваться в каждую ноту, в каждый звук. А впереди был яркий свет и квартал, заполенный этим ярким светом. Он был освещен множеством огней. Вокруг бесчисленное количество людей, пришедших на парад колесниц – Ямабоко. Многие из них – настоящие шедевры искусства в традиционном стиле оформления. Многообразие форм и красок позволяют восторгаться. Двухэтажные военные колесницы – хоку - с характерными традиционными крышами. Музыканты, играющие на сямисенах, барабанах и флейтах, актёры в белых кимоно и мальчики тиго – живые воплощения божества - расположились на втором ярусе, напоминающем открытую веранду. Декорированы колесницы самыми лучшими тканями – гобеленами, шелками, парчой. На каждом гобелене запечатлен сюжет из притчи или легенды. Все оставшиеся в памяти людей герои вновь повторяют свои подвиги, будучи отраженными на этих дорогих тканях. На носу хоку величественно восседает золотой дракон, искусно созданный поистине талантливейшим из мастеров. После восстания Киммон пришлось отложить празднование Гион и отстраивать город заново. Но спустя такое непродолжительное время было сделано то, что многие не смогли бы достичь месяцами. А люди будто забыли о той крови, что некогда затопила эти улицы. - Завтра последний день празднования Гион. И только сегодня можно увидеть колесницы, - Харада с нескрываемым восторгом наблюдал за шествием паланкинов и хоку. В его глазах цвета расплавленного золото отражался свет ярких фонарей, что висели под кровлями домов и по бокам колесниц. – Ну, разве не красиво? - губы его дрогнули в теплой улыбке. – Ты в последнее время все хандришь. Вот я и решил, что не помешает нам с тобой немного развеяться, - парень подмигнул мне и снова устремил взор на торжественное шествие. А я без тени стыда рассматривала его. Странно было наблюдать, как зрелый мужчина, не раз показавший свою жестокость в бою, с упоением и почти детским восторгом наблюдает за искусно созданными, но все же простыми конструкциями. В эти минуты он казался другим. Заботясь о своих подчиненных, отдавая долг воина, он старался проявить себя в своем истинном обличии без какого-то напускного пафоса. Но только сейчас он показал себя настоящим. Таким, каким и был всегда. Каким и будет. Может, я завидую ему – тому, кто даже в минуты отчаяния находит причину, чтобы улыбнуться. - Подойдем поближе, - закинув руку на мое плечо, Санноске ринулся вглубь толпы, потащив меня за собой.

***

Едва коснувшись, холодная рука зажимает рот девушки, отобрав шанс даже на невнятный вскрик, и силой втаскивает юное, но хлипкое тело во мрак пустой комнаты. Она безнадежно сопротивляется, пытаясь прокусить ладонь. Чужая одежда, пропитанная кровью, липнет к ее телу, а ладони оставляют четкий алый след на щеках. Девушка трепыхается в кольце цепких сильных рук, не понимая, что ее тщетные попытки вынуждают незнакомца лишь сильнее прижать ее к своему телу. Но лишь услышав шепот знакомого голоса у самого уха, Тидзуру прекращает это жалкое дерганье и покорно кивает. Однако я не спешу разжимать руки. Только бесшумно втягиваю воздух, прислушиваясь к каждому шороху, все более убеждаясь в присутствии незваного гостя. Нотки знакомого запаха становятся все ярче, навязчиво вбиваясь в нос. - Жди здесь, - ослабляя хватку, я освобождаю девушку из своих рук. Та лишь беспомощно вжимается в стену, с диким ужасом рассматривая мою залитую кровью форму. Кровью этих тварей. Приоткрыв створку двери, через щель я вижу лишь пустующий двор. Они все еще там, у главных ворот. Слышна беспрерывная мелодия звучащих в унисон клинков под аккомпанемент грома выстрелов. Седзи, издав утробный скрежет, сдвинулись в сторону. Небо походило на густо разведенную черную тушь, небрежными мазками наложенную на полотно, с выбитыми мерцающими крупицами звезд. Прислонившись плечом к столбу, поддерживающему кровлю, и краем глаза наблюдая за комнатой, где прячется Тидзуру, я вслушиваюсь в нарастающий беспрестанный шум. Остается только ждать. - Я надеялся, что тогда принял за тебя похожего юношу, что само по себе казалось мне абсурдным. Впервые я жалею о том, что не ошибся. Чувствуя напряжение в мышцах, но внешне оставаясь спокойной, я медленно поворачиваюсь всем телом в сторону показавшейся из тени фигуры. Геометрический рисунок на вороте темной хаори отливал золотом в поблекшем свете лунных лучей. Он все так же горделиво смотрел, пряча пылающие огнем глаза под светлыми прядями. Также язвительно улыбался, приподняв заостренный подбородок. Возможно, сейчас я совершу величайшую глупость, так легко поведясь на столь гнусную уловку, но еще больше я буду жалеть, если поступлю иначе. Губы дрогнули в несмелой полуулыбке. - А ты все такой же красивый, - я делаю один несмелый шаг, и ноги сводит в мерзкой судороге. Один шаг, и пальцы нервно подрагивают. Один лишь шаг навстречу демону, и острие катаны теперь упирается мне в горло. - Убьешь меня? Он молчал, рассматривая пятна свежей крови на моей одежде, руках. Но в какой-то момент выражение его лица утратило сосредоточенность, сменившись снисходительной полуулыбкой. Что-то привлекательное было в ней. Рука, сжимающая рукоять катаны, медленно опустилась. Это был мой шанс. Возможно, последний. - Я скучала, Тикаге, - голос прозвучал более чем идеально: приглушенно и настолько непринужденно, будто не звучало вокруг выстрелов и предсмертных воплей, а кровь на моей одежде казалась лишь игрой теней. - Не самая изящная попытка отвлечь мое внимание, - тон настолько резкий, настолько холодный, что тело невольно пробивал озноб. Глупо было надеяться на что-то иное. Но сейчас была успехом любая альтернатива. Все, что угодно, только не заставляй меня снова вытаскивать меч. Не сейчас. Не когда я настолько болезненно переношу так не вовремя наступившее бессилие. Чертовы псевдо-демоны. Я инстинктивно делаю шаг назад. Дыхание затруднено комом гноя, что я теперь беспрестанно ощущаю у себя в глотке. - Того, что ты ищешь здесь нет. Голос ровный, хотя я чувствую, как по спине прошлась испарина. - Вот как, - он убирает катану в ножны. Улыбается, но не так, как раньше. - А не лжешь ли ты часом? Промолчав, я делаю несколько шагов назад и отступаю в сторону, перекрывая своим телом вход в одну из комнат, давая понять, что я не намерена скрещивать с ним мечи. Я тоже улыбаюсь, свободной рукой сжимая запястье за своей спиной. - Так просто пропустишь меня? – он проходит вперед, становясь на один уровень со мной. Все еще улыбается. - А разве у меня есть причины сражаться с тобой? Ладонь сильнее сжимает запястье. Но боли почти нет. Он ухмыляется. Мерзко так. Будто знает. Будто догадался. Но лишь проходит вперед, а я свободно выдыхаю, расстегивая верхние пуговицы рубашки и благодарив судьбу за то, что оставила меня без новых ран. Но она, как бывало и раньше, решила злостно надо мной подшутить. - С каких пор тебя заботит чужая жизнь? В одно мгновение сильная рука обхватила шею, пальцами надавив на пульсирующую артерию, отчего с губ сорвался жалкий хрип. Его глаза пылают. Яростнее адского пламени, страшнее вулканической лавы. - Не думай, что я настолько глуп, чтобы поверить в твою ложь. Хватка ослабевает, позволяя чуть свободней вдыхать желанный воздух. - Ты ведь можешь меня остановить, не так ли? Почему же ты молчишь? – он продолжает смотреть мне в глаза, ища что-то одному ему известное, а я думала о причине своего вмешательства, уже заранее зная ответ. Но что-то случилось. Что-то, что заставило ярость в нем потухнуть, и ослабить хватку. – Чья это кровь, Томоэ? – Шея освобождается от цепких пальцев, и кашель вместе с сипением вырывается из груди. Его рука касается обагренного ворота, ощупывая промокшую ткань. Явное нежелание уступать или же задетая гордость – сейчас это не важно - не позволяет мне поддаться вперед, припасть к земле и кашлять, кашлять, отхаркиваясь кровью. Какие-то короткие мгновения он сосредоточенно рассматривает кровь на своих пальцах, пока с его губ не срывается короткое, – Забавно. Без злобы. Без пренебрежения. Но так холодно и от этого, кажется, настолько предрассудительно. Я кашляю, сплевывая кровь в ладонь, и отхожу, согнув спину, на несколько шагов. Не позволяя ему увидеть кровь. Хмыкнув, он проскальзывает в комнату. Очередной промах. Снова все пошло не так, как задумывалось. Пальцы невесомо касаются шеи, которая все еще ощущала фантомное прикосновение чужой руки. Мне никогда не приходилось видеть в нем таких мгновенных перемен. Хлопнула дверная рама. Я слышу, с каким ужасом выдыхает Тидзуру, и как она мечется по комнате. Зачем так далеко заходить в своей игре? Он говорит с ней. Хватает и прижимает к стене. Она беспомощно вырывается, зовя на помощь, пока он не зажимает ей рот. Ненавижу ее бесхребетность. Рука невольно обхватывает рукоять. Прежде чем Кадзама успевает пресечь все попытки Юкимуры к освобождению, острие катаны вонзается в стену, задев лезвием его скулу. - Все еще любишь гнусные приемы? - он отстраняется от девушки, выпуская ее запястья из своих рук. Его пальцы касаются обагренной кровью скулы. Раны на ней уже нет. - Как это на тебя похоже. Удар локтем по лицу заставляет отступить назад. Густая влага забилась в нос, не позволяя дышать. Но боли почти нет – лишь неприятное жжение. Через какое-то короткое мгновение темная кровь обильно излилась из носа, просачиваясь сквозь сомкнутые губы. Знакомый солоновато-горький привкус осел на языке. Слегка повернув голову, я сплюнула кровь вместе со слюной, вытерев рукой обагренную кожу. - Хочешь поиграть? Давай поиграем. Рывком он извлекает катану из стены и бросает в мою сторону. Поймав меч за рукоять, я едва успеваю отразить атаку, последовавшую незамедлительно. После каждого последующего удара, в неудачных попытках нанести хоть какое-то увечье, я чувствовала, как силы неизбежно покидают меня. А он сражался лишь в пол силы, что казалось унизительней прямого плевка в лицо. Внезапная боль, ударившая в висок, заглушила сознание. И этого мгновенного замешательства вполне хватило, чтобы пропустить свой ход. Но гораздо мучительнее боли в висках показался удар ногой в корпус. Тонкая бумага и рейки были слишком хрупкими, чтобы выдержать такой напор. Мерзко треща, они разорвались, выплевывая мое тело на земную твердь. Я помню, как гулко ударилась затылком. Как боль змеей мгновенно прокатилась по каждому позвонку и впилась в виски. Как под невидимой тяжестью захлопнулись веки. На любой войне есть редкие минуты спокойствия перед очередным сражением, когда каждый признавал бессмысленность этой бойни, но ревностно продолжал окроплять землю кровью неприятеля. Когда все осознавали свой ничтожный шанс на выживание, но упорно не желали умирать. Тогда казалось, что хуже этой тишины ничего нет. Мы не хоронили мертвых. Никто не смел спускаться вниз к безмолвным трупам и обезумевшим раненым, что бродили и ползали средь холодных тел. Они о чем-то шептались с мертвыми. Поначалу это пугало, но потом мы просто перестали их замечать. Так было и в тот раз. Все чего-то ждали. Очередного ножа в спину. Я помню, как холодное лезвие полоснуло ладонь. Помню, как жаром обдало тонкую пасть свежей раны. Как кровь выползала из ее чрева. И как было больно. Мне казалось, что я начала впадать в безумие. Именно в эти редкие минуты перед боем ты явственно осознаешь, что не знаешь, что, возможно, давно уже мертв. И мне нужна была эта боль. Чтобы понять. Чтобы убедиться, что я еще жива. Или уже мертва. Но ладонь на поцелуй клинка отзывалась болью, а с ней пришло осознание того, что я еще среди живых. Комната покачивалась из стороны в сторону, растворяясь в безумных плясках красных всполохов. В груди мучительно болело, и я заходилась глубоким кашлем, сплевывая осевшую на языке кровь. Осознание того, далекий, словно рожденный в стеклянном куполе шум смолк до меня доходит с опозданием, что не играло особой роли: никто не придет. Не успеют, что, впрочем, вовсе меня не заботило. Сейчас меня куда больше волновало присутствие того, чей дух я могу уловить даже сквозь пелену оседающего на языке запаха крови. - Посмотри на себя. Как ты можешь позволить себе так низко пасть? – голос звучит едва слышно, почти шепотом, но для меня каждый звук – мучительное биение в висках, заглушающее все чувства. Он намеренно приближается короткими шагами. Намеренно растягивает каждое слово. А я лишь могу также медленно отползать назад, неуклюже перебирая ногами, осознавая, что лишь оттягиваю неизбежное. Он улыбается. Оскалившись, со звериным торжеством. Улыбается, словно бес, подстрекнувший праведника на преступление. Всего два коротких шага отделяют меня от возможного конца. – Жалкое зрелище. Его нога упирается в мой живот, отчего я была готова выплюнуть собственные легкие. Он медленно поднимает руку, за которой послушно следует меч, сверкая острым лезвием. Из разорванной пасти бумажных стен показывается Тидзуру, небрежно потирающая лоб. Она поднимает глаза и задыхается в громком визге. Она выкрикивает что-то бессвязное и легкомысленное, не вполне осознавая, как этот гортанный звук веселит демона и как раздражает меня. Крики. Они всегда раздражали. Кадзама, занеся руку с мечом, вогнал острие в мою ладонь, пронзив ее насквозь и намертво пригвоздив к холодной земле. Истошный вопль, вырвавшийся из груди, лишь на мгновение заглушил ту мучительную боль, что жаркими искрами опалила все тело. Я чувствую, как залитые кровью пальцы пробила мелкая дрожь. Как зверем бешено металось сердце, стремясь разорвать сковавшую его цепь. Я слышу лишь свое надорванное дыхание. - Неприятно, да? Здоровая рука, подрагивая, тянется к клинку. Металл въедается в плоть. Пальцы охватывают рукоять. Резким рывком катана выходит из ладони, терзая сталью неподвижную длань. Огонь снедает кожу, мясо, кости. Я все еще чувствую на себе пугающий взгляд чужих жестоких глаз. Крови алые следы застыли на холодном лезвии. Больная рука сотрясается в судороге. Жалость и ненависть к самой себе змеем зашевелилась на дне старинной раны. Сильные выдыхательные толчки, выпускающие кровь наружу. Холодную землю вновь окропили багряные горячие капли. Скрипучий протяжный кашель, переходящий в сипение. Претерпевая боль, здоровой рукой я сжимаю ладонь. Кровь просачивается через пальцы. - Тебе жаль себя? – он приседает на колено, наклоняясь к моему лицу. Касается рукой моего затылка и притягивает к себе. Кровь с моих губ обагряет золотистый ворот его хаори. От него несет лавандой. - Не разочаровывай меня. Мое надорванное сиплое дыхание опаляет кожу на его шее. Он отстраняется и бережно касается пальцем кожи у уголка моих губ, вытирая каплю крови. Он странно смотрит: с сочувствующе-понимающей иронией. - Пожалуй, хватит с тебя. Инукай-кун? – он снова улыбается, поднимаясь с колен. Первые дождевые капли падают и разбиваются о твердую землю. Юкимура, очнувшись, бросается ко мне, приподнимая за плечи. Она что-то говорит, но я не в состоянии разобрать, что именно. А, может, мне и вовсе послышалось. Кровь хлещет из раны. Пахнет сыростью и пылью. Мокрые волосы липнут к лицу и шее. Сквозь пронзающий пространство водяной поток я слышу едва различимый знакомый шепот.

- Не смей умирать.

*Ри - мера длины около 4 км. ** Бакуфу - правительство трех династий сегунов в Японии с кон. 12 в. по 1867