Черный рассвет (Black Dawn)

«Есть много способов, чтоб разоблачить злодея. Порой ты знаешь, кто плохой парень, с самого начала. Но в большинстве случаев он был прямо перед тобой все это время. А иногда, это ты сам».

Воздух пропитан едкой звенящей тишиной. Запах дыма и пороха растворился в липком аромате смердящих тел. Звуки выстрелов и пушечных залпов, звон скрещенных стальных клинков стихли, и любой звук теперь казался даром небес. Неприятно громкая, но ставшая неотъемлемой частью жизни всех слушавших ее музыка внезапно смолкла, принеся с собой странное откровение: тишина ужаснее. Небо поглотило все оттенки красного: от ярко-алого до темного бурого. Солнце наполовину скрылось за чертой горизонта. Умирающие лучи врезаются в небесное пространство, растворяясь в багровом море, разделяя мир. Яркие всполохи словно языки пламени выжигают тонкий небесный бархат. Они загорались в белесых закатившихся глазах, тонули в океане крови, плыли по остывшему металлу расколотых самурайских шлемов и масок. Запах смерти. Кровь. Она повсюду: на каждом камне, на каждой травинке, на каждом лезвии. Мертвых не выносили с поля боя. Иссякли силы, иссякла надежда. Окропленное кровью знамя, бывшее когда-то белее снега, могильным крестом возвышалось над холмом мертвецов. Вышитый черным змей извивался изрешеченным пулями телом в складках грязной ткани. Больше мертвых ужасали только живые. Они призывно стонали и хрипели, отхаркивались и снова стонали. Они копошились там внизу, представляя собой не более чем бесформенную массу обуглившегося, пока еще живого мяса. Они ползли к своим оторванным ногам; опрокидывая мертвецов, выбирались из-под остывших тел. Бесцельно бродили шаткой поступью, впиваясь в язвы, не видя ничего перед собой; падали в ямы, заполненные все теми же безмолвными трупами. Чьи-то дрожащие руки тянулись из чрева этих ям, хватаясь за все, что можно было ухватиться. И тащили. Тащили за собой. В ад. В преисподнюю. А потом они все замолчали. Просто. Замолчали. - Что будет, когда пойдет вторая волна наступления? – Аруто сидел на камне, устало приложив руку к ноющему лбу, и с какой-то отчаянно глупой надеждой смотрел мне в спину. - Теперь Намикава рассчитался с долгом, - холодно произношу я, держа в руках его обагренную кровью маску, что с застывшей ненавистью скалится на любого, кто на нее посмотрит. – Он мертв, - странно дрогнули уголки губ, будто желая улыбнуться. – Он мертв, и тело его не более чем окоченевший кусок мяса. Здесь слишком много оттенков красного. - Сумераги-сама… - Что ты хочешь от меня услышать? – эта маска, кажется, насмешливо скалится. – Все останется прежним. Мы будем стоять и умирать. Слова эти эхом вылились в шепот, подхваченный порывами холодного ветра.

Стоять и умирать…

Я смотрю на свою ладонь и, кажется, вижу, как по пульсирующим сосудам, ударяясь о стенки, единым потоком бежит моя кровь. С щемяще-липким чувством ожидания я вижу, как трещинами покрывается еще не зажившая рана, и из-под засохшей корочки просачивается густая влага и ползет - как змея выползает из раскрытой пасти разорванной плоти, окрашивая в красный безвольно свисавшие с руки ленты бинтов. Наверное, я схожу с ума. Алые капли застыли на кресте. Жар растекается по ладони, пожирая плоть. Глухо стучит в висках. С маниакальной настойчивостью я слежу за своей рукой. Но кожа не спешит затягиваться в единое полотно, оставляя дыру в пробитой длани. Колотит пальцы, и мерзко щиплет в груди. Теперь я понимаю, какого это – бояться умереть. - Инукай-сан? – я резко сжимаю руку, вгоняя ногти в кожу, и поворачиваясь на голос. – Инукай-сан, с Вами все хорошо? - кровь, лениво просачиваясь сквозь пальцы, с небрежным стуком падает на пол. - Вы так бледны. - Все хорошо, Тидзуру, - неуверенно произношу я, пряча трясущуюся руку за спиной. Ее колотит: крест опаляет рану и сушит кровь. Девушка с подозрением всматривается в мои глаза, держа поднос в руках. А руку колотит. - Может, Вам лучше прилечь? Колотит и жжет. - Инукай-сан? Губы бьет дрожь, свободная рука перехватывает запястье другой, сотрясавшейся в судороге. - Я схожу поищу Мацумото-сенсея. Не дожидаясь ее действий, я срыву бросаюсь в противоположную сторону и, завернув за угол, несусь по террасе вдоль пустых комнат.

***

Капитан 10-го подразделения, предвкушая предстоящий поход в Симабару, острожной поступью шагал по дощатой энгаве, изредка бросая взгляд на усыпанное звездами небо. Завернув за угол, он заметил знакомую фигуру: юноша сидел на верхней ступени к нему спиной, опустив голову, и, вероятно, о чем-то задумался. Стараясь, чтобы Инукай не слышал его шагов, Харада почти на цыпочках развернулся, дабы уйти, но его остановил ровный молодой голос: - Доброй ночи, Сано-сан. Осознав всю глупость своего положения, Санноске неловко проводит по огненно-рыжим волосам, слегка покраснев – данная ситуация казалась ему по-детски смешной. - Не спится? – мужчина присел рядом с юношей на верхнюю ступень и потрепал мягкую макушку. - Когда ты уже перестанешь нарушать Устав? - Я все жду тех необратимых последствий, что Хидзиката мне обещает изо дня в день. Санноске рассмеялся. - Хидзиката-сан не так жесток, каким хочет себя показать. Я ведь тоже до сих пор ожидаю заслуженной «порки», - в своей попытке развеселить задумчивого Томоэ Харада надеется увидеть хотя бы тень его улыбки, но юноша лишь горько усмехается. Возникло неловкое молчание, которое, однако, никто из них не решился прервать. Но внезапно вкрадчивый голос произнес: - Помнишь, когда мы впервые встретились ты, поручившись за одного человека, в случае его обмана дал слово совершить сеппуку? – Томоэ медленно и методично сдавливал затянутую в бинты больную руку, но на явную боль даже не реагировал. - Почему? Харада усмехается, прикрыв глаза. - Смотри, - он ловко избавляется от повязок но своем торсе, обнажая уродливый рубец. - Видишь этот шрам?.. Будучи еще совсем юным и безрассудным, я хотел доказать, что достоин лучшего к себе обращения. Сейчас я бы посмеялся над той жалкой попыткой нанести мне оскорбление, но тогда сама мысль остаться в стороне казалась мне унизительной, - он печально улыбается, вновь обвивая тело повязками. - И я сделал это – я совершил сеппуку. В первую очередь, чтобы доказать самому себе, что я достоин называть себя самураем. Моя смерть должна была стать пощечиной человеку, оскорбившему меня. Но рана оказалась неглубокой. И теперь эта рана служит мне вечным напоминаем о том поступке. Томоэ едва заметно хмурит брови, то и дело бросая взгляд на живот Санноске. Но потом улыбается, все еще сжимая в руке раненую ладонь. - Ты хотел все исправить, совершив сеппуку во имя чего-то иного? - Как видишь, это мне не удалось. Отчасти по твоей вине, - Сано добродушно улыбается и хлопает неловко смеющегося парня по плечу. Этот странный юноша вызывал в молодом капитане странно противоречивые чувства: от явной подозрительности до откровенного восхищения. Что-то притягивало его и пугало в этом юноше. Черный романтик, подумал Сано про себя. Внезапно Томоэ замолкает. Уголки его губ печально дернулись, и едва заметная судорога прошлась по лицу. - А, может, просто ты не должен был умереть. Ни тогда, ни сейчас, - проговорил вдруг юноша, печально и с неловкой досадой. - Веришь в судьбу, Томоэ? - Судьба весьма своенравная дама, - Инукай опускает руку на колени, и Харада видит красное пятно на белоснежных бинтах. Его брови медленно сводятся к переносице. - Или ты хочешь сказать, все дело в удаче? – Kumichou* приподнимает голову и встречается взглядом с чужими глазами цвета молодой травы, что с таким с холодным вниманием изучают его лицо. - Как ты сказал, удача тоже довольно капризная женщина, - чуть отодвинувшись, с улыбкой изрекает Санноске. - Порой решения принимаем не мы. Некая божественная сила или другой человек – не важно – но зачастую это оказывается единственным выходом. Томоэ изломанно усмехается. - Стало быть, если нет иного выхода, лучшее, что ты можешь сделать – позволить кому-то решить за тебя. Вместо ответа Харада кладет грубую ладонь на макушку Томоэ, потрепав неряшливо уложенные волосы, отчего юноша неприятно морщит нос. - Эй, Сано! – восклицает высокий голос внезапно возникшего и неизменно бойкого Шимпачи. Остановившись у подножия широкой лестницы, он с самым серьезным (на какой только был способен) видом указывает на выход. – Пора. Санноске улыбается и, в последний раз хлопнув юношу по плечу, поднимается со ступени. - Сано, могу я пойти с вами? Нагакура растягивает губы в слащаво-азартной улыбке, обнажив ровные зубы, и, выпятив грудь, упирает руки в бока, а Харада, с изумлением вскинув брови, застывает на месте. - О, Томоэ, - с задорной искоркой в глазах протягивает Шимпачи, - наконец-таки у тебя проснулась тяга к жизни. - С ума сошел? – с возмущением бросает Харада, завертев головой. - Да ты бледнее, чем белила гейши. Еще оправиться не успел, а уже потянуло на «подвиги». Оставайся в штабе. - Да брось, Сано. Парень проявил инициативу, что в этом плохого? - машет рукой Нагакура. Рыжеволосый, вскинув брови, пренебрежительно хмыкнул. - И ты туда же, Шимпачи. Не видишь, он болен? Нагакура многозначительно поднимает указательный палец, состроив красноречивую гримасу, и уже было открыл рот, как его прерывает до возмущения спокойный голос: - Я две недели провалялся в постели, купаясь в заботе других. И эта мнимая беспомощность хуже сквозного ранения, - Томоэ запинается и неловко проводит ладонью по своей шее, улыбаясь какой-то насильственно вынужденной улыбкой. - Врач сказал, что мне уже не требуется такой тщательный уход, и я подумал, что было бы неплохо немного развеяться, - он с деланно скучающим видом зевнул. - Эта чрезмерная опека порой утомляет. - Ну, что с тобой делать? – со вздохом промолвил Харада, настолько простодушно. - Пошли, если хочешь. Эй, только переодеться не забудь, - напоследок бросает Сано, кивая на Инукая, облаченного в ночную юкату.

***

- Вы не частный гость здесь, Сумераги-сама. Фудзико, мягко улыбнулась, разливая горячий чай в пузатые керамические чашки, изящно придерживая тонкими пальчиками чайник из хрупкого фарфора. Шелковая ткань осторожно шелестела от каждого ее движения. - Мне не нравятся подобные заведения, и здесь я только по одной причине, - мрачно произносит Томоэ. - Мне нужны сведения, - мейко отвлекается, поднимая взгляд на госпожу, что сидит напротив нее, сжимая в пальцах кисэру. Ее взгляд скользит чуть ниже, и девушка замечает свежие повязки на запястье, прикрытом длинным рукавом темного кимоно. - По городу бродит множество слухов, и часть из них гласит о появлении в Киото самураев из Сацумы. Мужчины обожают подобные заведения, а спиртное способно кому угодно развязать язык, - холодный взор из-под полуприкрытых век задержался на лице юной мейко. - Ты поняла, что от тебя требуется? - Да, - подернув плечами, Фудзико осторожно кивает. - Да, я поняла. Она с неловкой тоской опускает глаза, поджав алые как кровь губы. Сумераги с интересом наблюдает за ней, стряхивая собравшийся пепел. - Что-то тебя тревожит? - Нет, я не… - одернув себя, выпалила мейко, и, задержав на бледном лице Томоэ, стыдливо отводит взгляд. И без того ее по-детски тонкая фигурка сжимается от неуместного волнения, и маленькие руки сконфуженно перебирают пальцами. - Это оказалось не так легко – учиться быть человеком, - она обрывается, будто стыдясь продолжать, и неловко улыбается, словно поддавшись неосознанному чувству необходимости изъясниться. Очнувшись, она дергает плечом и с видимым волнением продолжает, - несмотря на то, что это место стало моим обиталищем довольно давно, я все равно каждое утро просыпаюсь с мыслью о том, что никогда не смогу понять их… мироощущение. Быть здесь, среди людей, это и великий дар, и проклятие. - Твой отец был человеком, - как бы к слову замечает Сумераги, выпуская очередную струйку дыма. - Но от этого не легче. Живя в вашем мире, я ощущала себя его крохотной частью, - полукровка поднимает глаза, и в сверкающих лазурных радужках плещется немой восторг, однако, вскоре сокрытый густым мехом ресниц. - Но здесь… Мне кажется, что, несмотря на время, я всегда буду чувствовать себя среди них изгоем. Демон изломанно усмехается, чувствуя горьковато-терпкий осадок у себя в груди. Дым извивающейся белой змеей вился к потолку. - Живя в моем мире, тебя бы постигло то же самое. Сладковатые благовония смешивались с терпким запахом табака. Томоэ нравился этот горько-сладкий, с бальзамическим оттенком аромат, и Фудзико знала это. Одинокая свеча, заключенная в хрупкое тело бумажного фонаря, одаривала тесную комнатку чайного домика мутным свечением, оставляя золотой налет на стенах, полу и лицах. - Томоэ-сама? - М? - Кто он, этот светловолосый демон? Томоэ окидывает ее глазами с некоторым удивлением, однако, тут же отворачивается, окидывая взглядом высокие окна. Она молчит, рассматривая древесный узор на тонких рамах, и затягивается. Вместе со струйкой выходящего дыма демон произносит: - Всего лишь демон. - Но мне показалось… Тихий скрип половиц прервал Фудзико, и девушка обернулась, увидев, как с легким шумом раздвигаются дверные рамы. - Прошу прощения, госпожа, - девчонка лет двенадцати, совсем еще ребенок, неряшливо поклонилась, касаясь лбом пола. - Что тебе? - Фудзико нахмурила брови, и от этого, казалось, белая маска из пудры покрылась мелкими трещинами. - Я принесла свежий чай, - проблеяла служанка, покорно опустив голову и уставившись в пол. Томоэ со скупым интересом наблюдала, обведя коротким взглядом обе фигуры. Пепел посыпался из металлической ганкуби**. Мейко одобрительно кивает. - Хорошо. Она отворачивается, тут же забыв о присутствии постороннего, и сложила руки на своих коленях. - Мне показалось, что вы могли бы быть… - Оставь это, - брезгливо прервала Сумераги и втянула табачный дым, искоса наблюдая за тем, с какой невозмутимой ловкостью юная служанка переставляет чайники и раскладывает фрукты. Фудзико виновато опустила глаза, перебирая пальцами ткань своего кимоно. Служанка низко кланяется. Как только скрипнули седзи, Томоэ бросает короткий взгляд на хрупкую решетку движущихся дверных створок, уловив в щели между ними смуглое лицо уходящей служанки. - Я не желаю более говорить об этом, Фудзико. - Аяко, - быстро и с твердой уверенностью произносит мейко. - Что? - Мое имя теперь Аяко. Фудзико больше нет. Томоэ молчала. Ее задела эта абсурдная обида со стороны полукровки, но отвечать что-либо на подобное оскорбление она не сочла нужным. Демон считал унизительным, порочащим честь обращать внимание на столь неумелые нападки со стороны того, кто был рожден с грязной кровью, точно также как волк не замечает громкого лая дворовой шавки, посаженой на цепь. Табачный дым поднимался вверх, образуя плотную завесу под самым потолком. Свеча, треща, догорала в своей хрупкой клетке. Палец слабо постукивает по черенку курительной трубки, и горячий пепел небрежно оседает на полу, вздыхая в последний раз.

***

- И кто же тебя надоумил? - Nani? Неужели твоя гордыня не дает тебе признать, что я сам могу принимать решения?! Я уже не тот наивный мальчик, прячущийся за спинами старших, каким ты меня видишь. Я все осознаю. Осознаю, что обуза для тебя! - Аой сделал несколько шагов вперед, почти вплотную приблизившись ко мне. Голос его срывался, все более походя на хрип. - Что ты все дальше отстраняешься от меня из-за грязной политики, и что я должен смириться с тем, что я лишь твоя безвольная марионетка! – он схватил меня за рукав, смотря снизу вверх. - Разве я не заслужил хоть капли твоего доверия?! Позволь мне, наконец, самому решать! Рукой я касаюсь его запястья, освобождая несчастную ткань от цепких пальцев, с явной пренебрежительностью в голосе бросив холодное: - Ты еще слишком молод. - Совет тоже говорит о тебе. - Chikushoumou***, - полушепотом произношу я. Без злобы, даже с какой-то горделивостью. - Только поэтому ты решил, что можешь действовать вопреки запретам? - - Я поступил правильно. На какое-то мгновение бровь скептически изогнулась дугой, а с губ сорвался слегка истерический смешок. - Правильно? Что даст тебе этот союз? - намеренно медленными шагами я прошлась по комнате, зайдя за спину брату и также медленно, будто издеваясь, выдавливая каждое слово: - Осуждение. Новая причина для большей ненависти, - мягко постукивая пальцами, рука прошлась вдоль его плеча к шее. - А, может, и повод для обвинений в измене. А дальше – война. Кровавая и жестокая. - Urusai4! - А что скажет твоя мать, а полукровка? – уголки губ дрогнули в издевательской ухмылке. Теперь стоя перед Аоем, я чуть наклонилась вперед к его лицу. - Ах да, она ведь не может. Дешевая шлю… Прежде чем я успеваю произнести еще хоть слово, громкий шлепок от звонкого удара ладони по лицу оглушает уши и разносится волной по всему помещению. Моя голова дергается по инерции в сторону удара, а челка резко падает на глаза. На мгновение я оторопела, задыхаясь, силясь понять, что жаром опаляет сильнее – покрасневшую скулу или попранную гордыню. Породистое, аристократически бледное лицо побелело настолько, что самый чистый снег на склонах гор казался жалкой серой копией этой невообразимой белизны, и только левая скула алела, налитая горячей кровью. Но мгновенное помешательство рассеялось как табачный дым, уступив место пылающей ярости. - Да как ты смеешь, - слова змеиным шипением срываются с губ, а рука перехватывает тонкое запястье мальчишки. В его глазах плещется ужас, но он не пытается вырваться, даже не кричит. И отчего-то эта собачья покорность и подергивающиеся плечи вызывают у меня какое-то иррациональное садистское наслаждение. - Мне больно, анэ-сан, - этот по-детски невинный голос и жалостливые собачьи глаза заставляют и ненавидеть, и любить их. И жалеть, и презирать. И его, и себя. Он беспомощен и жалок в своей беспомощности. Угол рта тянется вверх, кривя губы в кровожадном оскале. Мне нравится смотреть на боль, нравится слушать его мольбы. Он захлопывает веки, и я вижу, как из уголков его глаз прыснули слезы, а по лицу его прошлась болезненная судорога. Он наклоняет голову, и волосы спадают вниз, пряча лицо. Зверь внутри замолкает, но еще не перестает рычать. Хватка слабеет, освобождая покрасневшее запястье с четкими следами чужих пальцев. - Пошел вон. Мальчишка все еще смотрит на меня, обхватив горящее запястья. - Вон. Он срывается с места. Хлопает дверная рама. Удаляющиеся шаги эхом отдаются в пульсирующих висках. Золотые лучи проникают через открытое окно, расстилаясь на стенах и полу. Я поднимаю взгляд и вижу, как снова умирает солнце. Пальцы устало потирают переносицу. Нервно и неестественно я смеюсь. Я не знаю, почему пришла именно к нему. Возможно, в тайне желая, чтобы он выполнил свое обещание. Он все еще спал или делал вид – меня это, впрочем, не волновало. Склонившись над его бледным лицом, я с отстраненной досадой наблюдаю за тем, как подергиваются его темные ресницы, как едва заметно он морщится во сне. С досадой от того, что он так близко, и так далеко. Что ближе, чем сейчас, мне никогда не быть. Пока не настигло осознание, я безвольно кладу голову на его грудь. Мои руки крепко обхватывают его крепкий торс. Темно-шоколадные пряди рассыпаются по его груди. Через легкую ткань ночной юкаты я слышу мерные глухие стуки его сердца. Оно бьется чаще, чем мое. Прикрываю глаза и зарываюсь лицом в складки светлого кимоно. Глухие размеренные стуки. Я впитываю тепло его тела и согреваю своим горячим дыханием. Его тонкие пальцы зарываются в мои волосы, а кроткий голос едва слышно шепчет: - Пользуешься моим беспомощным положением? - без тени усмешки, без намека на сарказм, фраза, больше походящая на утверждение, нежели вопрос. – Не слишком ли много безрассудства? Или ты настолько яростно желаешь умереть? Возможно, он сказал что-то еще. Возможно, мне это только послышалось. Только горло сдавил горький спазм. А в груди с щемяще-ноющим чувством сжимало и давило, пытаясь выбраться наружу. Я заведомо признаю свою слабость. И свой проигрыш. Руки крепче сдавливают настолько податливое тело. - Знаешь, у тебя очень мягкие волосы. Я даже немного завидую. Соленая влага смачивает ресницы и пропитывает собой ночную юкату. Горечь на языке. Ком в горле. Стук его сердца становится все тише. - Томоэ? Зверь внутри вопит и воет, прорываясь на свободу. Слезы душат меня, а его руки мягко обнимают меня за плечи, сотрясавшиеся в порыве неуместной скорби. Он печально усмехается, с горестью шепча: - Они и вправду смеются над нами. *Капитан(яп.) **мунштук и чашечка курительной трубки ***"Сукин сын"(яп.) 4 “Заткнись!”(яп.)