Черный рассвет (Black Dawn)

Март, 1863 год. Поместье клана Сумераги. — И вот она наконец вернулась, — на террасу вышла темноволосая женщина в шелковом бардовом кимоно, держась за локти скрещенных рук. Кэори Сумераги. — Надеюсь, дворцовые интриганы тебя несильно утомили? Женщина медленно провела пальцами по боковой пряди выбившихся из прически волос. Она никогда не пыталась выглядеть грациозно. Не совершала эти замысловато кокетливые жесты, присущие многим светским дамам. Напротив эти угловатые движения, свойственные более мужчинам, и складывали этот странный шарм, заставляя восхищаться всех, кто на нее смотрел. Невероятно красивая женщина. С невероятно строптивым характером. — Тетушка, как же я скучала по вашим едким замечаниям, — Томоэ проводит ладонью по вытянутой морде коня и передает поводья подбежавшему мальчишке-слуге. Она снимает одну перчатку и поправляет высокий ворот темного камзола. — Не ожидала увидеть тебя здесь. — Хотела повидать племянницу перед отбытием в Европу, — с загадочным выражением лица протягивает Кэори и прикладывает указательный палец к губам. — И надолго? — На пару месяцев… год или несколько лет. Может, даже навсегда. Томоэ вскидывает брови. Поправляет запонки на рукаве. — От недостатка авантюр стынет кровь? — О, Томоэ, жизнь должна быть наполнена страстями, новыми увлечениями и азартом. Иная разве нужна? Какое удовольствие читать прекрасную книгу, не имея воображения? Оттого и случаются революции и дворцовые перевороты: людям нужна страсть, они жаждут потрясений. А от этой каждодневной рутины хоть в петлю лезь, хоть какое-то развлечение в жизни… Живи, Томоэ, пока можешь. Живи и ни о чем не сожалей. А то станешь как твой отец — когда-нибудь его заумные речи сведут меня в могилу от скуки, — Кэори томно вздыхает, бросая взгляд на изогнутый ствол вишни. — Томоэ-тян… уже давно не та маленькая взбалмошная девчонка, попортившая много крови своим родителям. Я помню, как ты тайком бегала из дома, чтобы посмотреть на этих «диковинных» людей. Что же в этом такого забавного, думала я? А теперь, Томоэ-тян, ты стала совсем взрослой. — Женщина медленно подходит к демону, аккуратно берет его лицо в руки и целует в бледную щеку. Говорит она низким, с хрипотцой голосом. — Или все же более подходящим будет «сама»? Слишком высокая для женщины, слишком дерзкая для своего возраста. Порой она копировала манеры дам высокого сословия. Просто ради забавы. Ради насмешки над этой притворной изящностью. — Прекратите, вы же знаете, как я не люблю весь этот притворный официоз, — Томоэ кладет ладонь поверх чужой руки и чуть улыбается. — А где… — О, отец не смог тебя встретить, — тетушка быстро убирает руки и отходит на несколько шагов. Она поворачивается спиной, пряча лицо. Но продолжая улыбаться. Какой-то насильственно вынужденной улыбкой. — Ты же знаешь, какой он занятой. Девушка бегло оглядывает окружение, но знакомой фигуры так и не находит. — Да, я… думала, Аой будет здесь, но не вижу… Где он? Она ждала этого вопроса. Она знала, что его непременно зададут, но улыбка все равно стерлась с ее лица. — Будет лучше, если ты узнаешь это от отца. — К чему такая понурость? Тетя? Демон слегка опускает голову, смотря куда-то в сторону. Она молчит. Брови сведены к переносице. Женщина поджимает губы, тревожно и с каким-то огорчением, поднимая взгляд на племянницу. И Томоэ знает, что он означает. Уголки ее губ печально дергаются. — Все сложилось гораздо хуже, чем мы могли себе представить… Прости меня. Демон стоит, молча. Он смотрит на женщину, стоящую напротив, и понимает, что даже она не стала бы так шутить. — Я… я не понимаю… Аой что-то натворил? — Томоэ вытягивает руку к уходящей демонессе, но останавливает, едва коснувшись золотой хризантемы, вышитой на шелковой спине. — Тетя, расскажите мне! Что он сделал? Пальцы нервно подергиваются. Томоэ не делает ни шага, смотря в спину медленно удаляющейся Кэори, когда та оборачивается, одаряя девушку сожалеющим взглядом. И демон понимает, что вернулся зря. — Госпожа, вам следует отдохнуть после дороги, — покорно склонив голову, произносит появившаяся из ниоткуда служанка. А Томоэ все смотрит, смотрит, не отводя глаз от растворяющейся в темноте холодных комнат фигуры в красном. Снова красный. — Тетушка! Чья-то рука мягко касается запястья, уводя девушку в сторону. — Я прошу вас, идемте. Я провожу вас в ваши покои. Сегодня солнце светит особенно ярко. Настолько ярко, что выжигает черного змея на белом знамени. Змея, уже давно ставшего красным.

***

У Кэори Сумераги сливового цвета губы и желтые глаза, напоминающие лепестки подсолнуха. Она часто трогает свои волосы и поправляет гребень, и перебирает пальцами смоляные пряди. — Томоэ уже прибыла в поместье? Она сидит по левую руку от Ёси Сумераги, что без особого удовольствия избавлялся от мяса с рисом на гарнир, поданных сегодня на ужин. Он морщился каждый раз, когда трещала свеча. — Сегодняшним утром, — отвечает Кэори и делает глоток зеленого чая. — Она опаздывает. Женщина непроизвольно дергает бровями и улыбается в своей привычной манере снисходительной полуулыбки. — Всего лишь немного задерживается, братец, — Кэори чуть наклоняет голову набок. — Она будет здесь. — Это все твое негативное влияние. — Мое? Женщина возмущенно прыскает, указывая рукой на себя, что только вызывает притворное негодование со стороны ее брата. — В детстве ты слишком ей потакала — теперь она не слушает никого, кроме себя. Брови Ёси Сумераги всегда сведены к переносице. Вряд ли кто-то имел возможность увидеть его с иным выражением лица. Слишком суров, слишком неприятен даже для самых близких. Любой бы, кто впервые на него взглянул, готов был поклясться, что не столько в его облике поселилось нечто инфернальное, сколько просачивалось из самого нутра. — Ты преувеличиваешь, братец, — с деланной простотой заявляет старшая Сумераги и для пущей убедительности отводит руку в сторону. — К тому же, Томоэ уже взрослая девочка — пора самой за себя решать. Несмотря на ранее время, в комнате горят несколько свечей. Танцующие тени на лице старшего Сумераги и прорывающиеся сквозь рисовую бумагу сумеречные лучи — это слишком жуткие атрибуты его демонического облика. — Есть разница между…. На мгновение комната становится слишком яркой из-за вспышки солнца, что хочется защитить глаза, когда раздается глухой хлопок, и кажется, будто деревянные рамы рассыплются в щепки. — И когда вы собирались мне об этом сказать? Томоэ врывается в комнату слишком внезапно, с нескрываемым гневом швыряя к ногам отца потрепанный сверток. — Умерь свой пыл. — Ёси даже не пытается повысить голос. Он знает свою дочь ровно настолько, насколько того требует случай. А сейчас он требует оставаться спокойным. Потому что Ёси Сумераги прекрасно знает, что ничто так не выводит его дочь из себя, как мнимое равнодушие. — Ты выказываешь в высшей степени непочтительное отношение к своему отцу. Но будем считать, что ты не влетала в эту комнату как ураган. Мужчина отправляет в рот кусочек остывшего мяса. — Да плевать я хотела на почтение в какой бы то ни было степени, — челюсть Томоэ зашевелилась, демон насупился. — Я задала вопрос. Ёси Сумераги берет чашку, отпивая чай. Кэори, опустив подбородок, искоса наблюдает за движениями рук брата. — Присядь. — Нет. Чашка звонко ударяется о лакированную поверхность столика, и остатки чая как лаву выбрасывает из чрева керамического вулкана. — Я сказал, сядь, Томоэ. Несколько капель попало ему на рукав, но Ёси предпочел их не заметить. — Только когда вы объясните мне, что значит этот фарс. Третья фигура возвышается над двумя другими, нетерпеливо постукивая носком сапога по полированному полу. Ничья голова не должна быть выше головы хозяина поместья. Кого-то иного в подобной роли Ёси Сумераги не стал бы терпеть. Но даже его великодушие имеет свои границы. — Томоэ, пожалуйста, присядь. Кэори была другой. Она умела пользоваться моментом и обращать гнев брата в свою пользу. Племянница смотрит на свою тетушку и послушно кивает. — Хочешь знать, что случилось? — с деланной артистичностью восклицает старший Сумераги, когда его дочь садится напротив. — Твой брат поступил очень неразумно, решив, что может самостоятельно заключит военный союз с Тесю. Томоэ держит руки на своих коленях, сжав кулаки. — И только поэтому вы хотите его наказать?! — Она чуть наклоняется вперед, а голос, несмотря на повышенный тон, кажется еще более хриплым. — Вы же знаете, что эта бумажка не имеет никакой силы: Аой даже не первый в списке претендентов на место главы! Он же просто мальчишка! Он… Голос ее надрывный, будто обожженный глотком ледяной воды. — Именно. Он — мальчишка. Мальчишка, возомнивший себя вершителем судеб. Мальчишка, посчитавший, будто он может поступать как ему вздумается, не осведомляя об этом никого. И эта, как ты выразилась, «бумажка» — лишь тому подтверждение, — Ёси с садистской методичностью выплевывает каждое слово и опирается правой рукой о колено. — Кем мы будем выглядеть перед людьми из Сацумы? Подлыми лицемерами, за спиной сотрудничающими с их врагами? — Он же ведь еще ребенок… Томоэ произносит эти слова почти что шепотом, а травянистый зеленый в ее глазах постепенно окрасился в потухший серый. Как пепел на кострище погубленных судеб. — Достаточно взрослый, чтобы осознавать последствия своего проступка. Кэори сидит с опущенной головой, сложив руки на своих коленях, и закрывает глаза. Томоэ молчит, отведя взгляд в сторону. Молчит несколько долгих минут. Но внезапно подергивает головой, будто очнувшиь. Левый угол ее губ тревожно дернулся. — И что же вы намерены сделать? — вдруг просила она отрывисто. — Кэори, оставь нас — я хочу поговорить с дочерью наедине. Ёси Сумераги отвечает ровно и спокойно, не сводя глаз со своей дочери, и берет полупустую чашку в руки. Женщина отрывисто кивает, приподнимаясь с места, когда чувствует прикосновение чужой ладони. Холодной, но мягкой. — Тетушка, останьтесь. В нашей семье нет традиции скрывать что-либо от своих близких, — Томоэ делает короткую паузу, а в зеленых глазах поблескивает сардоническая нотка. И Ёси знает, что это игра: она боится его так же сильно, как и сотни тех, кто осмелился посмотреть ему в глаза. — Верно, отец? — Раз ты так желаешь, — демон неопределенно улыбается. Кажется, ему этот затянувшийся спектакль приносил немало удовольствия. Или же он притворялся и в этом? — За каждый проступок следует неотвратимое наказание. Знаешь ли ты, Томоэ, как в нашей стране карается предательство? Рука трясется от злости. — Речь идет о вашем сыне! — Томоэ дергается и бьет кулаком о столешницу, отчего кажется, будто дерево испещрит глубокая трещина. — Такой участи вы желаете своему ребенку — быть закланным агнцем на жертвеннике в угоду вероломству и лицемерию?! — Томоэ, не стоит, — мягко произносит Кэори, слегка поддаваясь вперед, и берет подергивающуюся руку племянницы в свою. На его лице не дрогнул ни единый мускул. Только хищный холод, поблескивающий в глазах, кричал о том, как ему трудно себя сдержать. — Прагматичный правитель держит в узде своих подчиненных. Мудрый правитель — своих детей. Мне следовало с самого начала донести до вас эту простую истину. — Я не могу больше это слушать, — ее голос уже дрожит, и Томоэ больше не смотрит в сторону отца. — Нет, ты будешь! Будешь слушать и внимать каждому слову. Я не такой деспот, каким ты меня видишь. К тому же, сеппуку — немыслимая честь для человека, уличенного в предательстве, не думаешь? Их разделяет хрупкий столик. Не будь его — Томоэ наверняка бы была одарена звонкой пощечиной. — Я хочу видеть его. — Нет. И ты не посмеешь приблизиться к нему. Попытаешься — Аруто убьет его. Брови Томоэ изгибаются. — Вы и Аруто втянули в это безумие? — Томоэ… Кэори сидит гораздо ближе и потому может дотянуться до нее рукой и провести по волосам. Демон нервно дергается, будто испугавшись этого жеста. — Мне… нужно отдохнуть, — Кэори все еще гладит племянницу по волосам, когда та шепчет эти слова. — Могу ли я удалиться в свои покои? — Иди. Томоэ молча опускает голову и кланяется и так же спокойно, не сказав более ни слова, поднимается и покидает комнату. Солнце давно скрылось за горизонтом. — Уже так поздно — пожалуй, и мне пора уходить, — Кэори наигранно прикрывает рот рукой, изображая зевоту, и поднимается с места. — Доброй ночи, братец. Хлопают дверные рамы. Ёси Сумераги берет керамическую чашу, вертя ту в руке, и раздосадовано выдыхает: чай давно остыл. — Томоэ, подожди! Демон останавливается, но обернуться не спешит. Он прижимает руку к груди, сжав в кулак, и шепчет, что-то шепчет себе под нос. — Я… я не могу, — его голос дрожит, он растерянно смотрит на женщину, когда та разворачивает его за плечо лицом к себе. — Он же просто ребенок. Он не хотел… — Томоэ, тс-с-с, послушай меня, — Кэори говорит ровно и мягко, беря лицо Томоэ в руки. — Ты увидишь его. — Отец сказал, что выставил охрану. Дрожит как натянутая струна. — Кто-то спит, кого-то можно подкупить, иного — отвлечь, — женщина улыбается, ласково и по-доброму сощурив глаза. — А Аруто… он послушает тебя. Приходи после полуночи в сад — я проведу тебя к Аою. Томоэ растерянно кивает, шепотом повторяя одно-единственное слово «спасибо». Кэори поправляет пряди ее волос и, приподнимаясь на носках, целует в лоб. — А теперь иди. Ну же, иди.

***

Юноша резко оборачивается, лишь услышав шорох дверных рам. За несколько месяцев его глаза стали еще синее, как воды Тихого океана. — Аой. Помятые бумаги высказывают из его пальцев. Шатен растерянно улыбается и срыву бросается на шею к старшей сестре, чуть не сбив ее с ног. Томоэ улыбается, глубоко вдыхая аромат его волос, и целует брата в мягкую макушку. — О, Господи… Господи, это вправду ты! — Аой зарылся лицом в ткань ее камзола и невнятно бормочет, не желая ни на секунду отпускать. — Но… ты должна была вернуться только на будущей неделе. Он внезапно отстраняется, дотрагиваясь пальцами до ее щеки. — Я не смогла больше там находиться, — отрывисто произносит Томоэ, но внезапно замолкает. Ласковая полуулыбка сползает с ее рта. — Отец мне все рассказал. Почему? Аой сбрасывает руку и поворачивается к сестре спиной. — Тебе не понять. — Он ежится, обхватывая ладонями плечи. — Я не желал ничего дурного. Если бы совет одобрил… Томоэ в возмущении прыскает. — Совет? Ты же знаешь, что это сборище… Они не видят даже того, что творится вокруг них, — она прикладывает ладонь к лицу и внезапно прерывается. Демон закрывает глаза и шумно выдыхает. — Тебя кто-то надоумил. Кто? — Я не могу. Я обещал. — Какие… какие обещания? Аой просто скажи: кто-то заставил тебя это сделать? «Да» или «нет». Аой быстро кивает, а Томоэ только поджимает губы. Юноша громко выдыхает, приоткрыв рот, будто хочет что-то сказать, но только опускает глаза к полу. — Обещай, что не наделаешь глупостей, — внезапно шепчет он, пальцами впиваясь в ткань своего рукава. Томоэ с шумом выдыхает. Она держится за локти, навалившись спиной на стену. — Все глупости, которые только могли случиться, ты уже совершил сам. Аой облизывает губы и, обернувшись, протягивает что-то, сжимая в кулаке. — Возьми его. Его глаза полны надежды и детского безрассудства. Томоэ игнорирует его жест и смотрит в открытое окно. — Нам нужно бежать. — Что? — Аой в замешательстве смотрит на сестру, растерянно мотая головой. - Нет. — Ты не понимаешь! Все, чем мы живем, ради чего живем — все правильно только с одной стороны. Мы слепо идем и даже не спрашиваем «почему»? Аой качает головой, отступая назад. Он резко одергивает руку, когда Томоэ пытается перехватить его запястье. — Это ты не понимаешь. Я уже все решил. Возьми, — он кладет серебряный нательный крестик на цепочке в раскрытую ладонь сестры и, кажется, сейчас заплачет. — Я хочу, чтобы он остался у тебя. Обещай, что будешь хранить его… здесь, у самого сердца. Томоэ смотрит на своего брата с застывшей скорбью на лице. Как состояние перед истерикой: когда человек полностью осознает свою беспомощность перед неизбежным, но продолжает громко кричать, надеясь, что его кто-нибудь услышит. Это как уродливый шрам, который ты прячешь, боясь, что кто-нибудь увидит. Аой прижимается всем телом к своей сестре, уткнувшись лицом ей в шею. Томоэ смотрит в пустоту перед собой и безвольно кладет руку ему на голову. — Где же сейчас твой бог?

***

Пол в темной и тесной комнате выстлан белыми татами. Белый цвет в Японии считается траурным. Юноша с каштановыми волосами и глазами, походившими на залив японских берегов, бережно кладет аккуратно сложенную белую бумагу перед собой. Крепкой рукой он отодвигает ворот белого кимоно и припускает до талии. Перед ним на принесенном подносе лежит кинжал без рукояти, обмотанный белой бумагой. Белый цвет в Японии считается траурным. Походит на очень жестокую шутку. — Ну и долго мы еще будем в это играть? Томоэ сидит по правую руку от отца и сжимает в кулаке серебряный крестик. Ее снова колотит. — Это вовсе не игра, Томоэ. Или ты еще не поняла? Колотит и сотрясает в нервной дрожи. Ёси Сумераги не сводит глаз со своего сына. Он слишком спокоен для того, кто вот-вот потеряет своего ребенка. — Я не собираюсь его прощать. Аруто стоит за спиной Аоя — он промывает клинок чистой водой. Аруто его брат, его близкий друг. Сегодня он его кайсаку. Беспринципный палач. Бессловесный каратель. Не спеша, Аой поднимает кинжал, лежащий перед ним. А Томоэ чувствует, как медленно задыхается. Она с каим-то отвращением смотрит на отца и проглатывает слюну. Была ли это подлинная неприязнь или, может, потаенный страх перед существом, несомненно, более сильным и грозным, Томоэ вряд ли б смогла определить даже для себя. Но отчетливо ощущала нечто мрачное и даже злобное во всем облике ее отца, в каждом жесте и слове. — Я совершил ошибку: не смог достойно воспитать своего сына, — Ёси холодным взглядом упирается в лезвие в руках его родного сына. — Не заставляй меня разочаровываться и в тебе. У Томоэ все сжимается внутри, и холодеет где-то под диафрагмой. Она часто и тяжело дышит, но не смеет пошевельнуться. Она смотрит с сожалением, смотрит с нескрываемой тоской. Кэори закрывает глаза, и соленая капля, стекавшая по щеке, падает ей на ворот. Аруто медленно заносит меч над головой юноши. Аой смотрит на свою сестру. Он улыбается. — Слышал бы ты себя. Папа… Кинжал вонзается в плоть. Никто не разглядит за внешним спокойствием, но с этим звенящим звуком в Томоэ умирает что-то еще. Аой кивает, поддаваясь вперед, и вытягивает шею. В его глазах нет страха, только странно естественная безмятежность и свобода. С неуловимой скоростью клинок очерчивает сверкающую дугу. Томоэ закрывает глаза, когда слышит резкий выдох. Тело покачнулось, но не упало. Несколько капель крови падают на белый татами. Белый цвет в Японии считается траурным.

***

Кошка утробно мурлычет, устроившись клубочком на коленях, и дарит свое тепло чужому человеку. Она выпускает коготки, когда чьи-то пальцы нежно треплют ее за ушко. Сумераги вертит в руке нательный крестик, впервые сняв его с шеи за несколько дней. Серебряный месяц отражается в серебряном распятии. — Снова не спишь? — появление Окиты не становится ни для кого неожиданностью: его кашель наверняка был слышен в соседнем квартале. Спрятав окровавленный платок, шатен присаживается рядом с Томоэ на холодные доски. Этой ночью действительно морозит. — И как тебя только хватает еще и на патрулирование? Я бы воспользовался этой бессонницей как отличным поводом, чтобы увильнуть от скучных дежурств по кухне. — У тебя уже есть своя причина, чтобы так поступать, чахоточный. Кошка медленно повела ухом, почувствовав легкое клокотание из-за напряжения голосовых связок, и Содзи гладит ее по спине. — Сама-то простудиться не боишься? — улыбка сползает с лица шатена и он чуть наклоняется, чтобы лучше рассмотреть глаза Томоэ. — Ты что, плачешь? Скажи, что это не так. Зачем просить остановиться, если знаешь, что будешь снова провоцировать. Намеренно. Осознанно. Со скрытым садизмом. Дело не в том, плачет она или нет. Дело даже не в причине. Дело в том, что она просто не может забыть. Томоэ дергает плечом. Глаза ее сухие, но искренняя скорбь отпечатком осталась на лице. Как засохшая грязь, которую можно смыть только водой. — Нет, я просто… — Просто луна слепит глаза, да? — Окита ухмыляется и поднимает глаза к небу. — Красивая сегодня ночь. Томоэ тоже наблюдает за звездами, но без особой увлеченности, мысленно пребывая в своем заградительном мире, в своих воспоминаниях, и отчего-то кажется, что это скоро сведет ее с ума. — Что было «до»? До Синсенгуми? — спрашивает она внезапно, не поворачивая головы. Окита откидывается назад и запускает руку в волосы. — Ну, когда мне было девять, старшая сестра отдала меня в додзе Кондо-сана. Родителей я уже тогда не помнил. А Мицу… она поняла, что не сможет прокормить еще и меня — непослушного оболтуса — и сделала так, как посчитала единственно верным, — сначала он внимательно смотрит на Томоэ и, улыбнувшись, бросает взор на месяц. У его глаз сейчас было такое же выражение, как и той ночью. — Но я рад, что все сложилось именно так. Кондо-сан заменил мне обоих родителей. Если бы я мог, то поблагодарил сестру за это. — Ты знаешь, где она? Содзи вертит головой. Кошка лениво потягивается и спрыгивает с колен Томоэ. — Нет, но надеюсь, что она счастлива, — шатен наклоняется, гладя трущуюся о его ногу кошку. — А кого ты сегодня вспоминаешь? Томоэ отворачивается, и серебряный серп месяца заглядывает ей через плечо. — А я… просто не могу забыть. Не получается. Самое гнусное даже не то, что я не попыталась их остановить, но и мысли не допустила, что могла бы. И дело даже не в том, что в этом не было никакого смысла. А в том, что я должна была. Должна, но не сделала. — Демон испускает горький смешок, и ее голос переходит в низкий хрип. — Забавно, да? .. Что когда речь заходит о смерти, мы все одинаково беззащитны. — Ну, всем когда-то придется это испытать. Окита смотрит перед собой и, кажется, ждет ответа, а Томоэ продолжает наблюдать за небом, и по ее щеке скатывается холодная слеза. Серебряный месяц отражается в посеребренных глазах. Самурай выпрямляется и накрывает руку демона своей ладонью, обжигая неестественным теплом. Демон не дергается, не вырывает запястье, но в некотором замешательстве и спокойствии смотрит в глаза юноши. — Знаешь, когда тебе будет снова так же больно как сейчас, — Окита сильнее сжимает руку Томоэ, сплетая их пальцы, — просто возьми меня за руку. Глаза у демона влажные, потухшие; он наклоняется вперед и утыкается носом самураю в шею. Томоэ молчит и даже дышит слишком тихо, только губы нервно подрагивают, и челка спадает на лицо. Содзи запускает пальцы ей в волосы и смотрит на серебряный серп в ночном небе. Кайсаку или кайсякунин — помощник при совершении обряда сэппуку (харакири). Кайсяку должен был в определённый момент отрубить голову совершающего самоубийство, чтобы предотвратить предсмертную агонию. В роли помощника обычно выступал товарищ по оружию, воин, равный по рангу или же близкий друг.