Ледяной цветок полюбивший Солнце

За окном сверкают яркие лучи летнего солнца, падая на сосредоточенное юное лицо. Юра изменился. Прошедшие два месяца его сильно поменяли. Два месяца пролетели как один день, заставляя оборачиваться на прошлое и смотреть на него так, словно его никогда не существовало. Виктор… не соврал. Мальчишка даже был удивлен, когда тот действительно пришел к нему спустя пару дней и предложил прогуляться. На самом деле, он не особо верил во все это. Но нет. Цепи с него сняли, отпустили на свежий воздух. Пусть и обнесенный забором, но все же. Мужчина приходил каждый день. Вместе они обедали. Вместе разговаривали, когда Юра…смирился. Именно что смирился. Сначала он был взбешен. Виктору приходилось поменять несколько подушек. На остальное у мальчишки рука не поднималась. Ему действительно тяжело было начать все крушить, по нескольким причинам. Во первых, перед ним дейсвительно предстала его мечта. Наяву. Осязаемая. Настоящая. Подросток каждый раз касался чего-то, желая проверить, не иллюзия ли это. Просторная мягкая кровать с пушистыми одеялами. На такой спишь, словно на облаке, и просыпаться не хочешь. Слева окно, такое большое и светлое, что каждый раз мурашки проходят по спине. Широкий подоконник с местом для чтения. Ему даже позволялось открывать его и сидеть, дыша свежим воздухом. Все равно вниз не свесишься, цепь не позволит. У обычной части окна, где не так широко, стоит стол. За ним, на расстоянии, шкаф, сначала почти пустой. Мужчина разрешил заставить его теми книгами, которые Юра попросит. Но тот не просил и Виктор сам приносил что-то, на его взгляд, интересное. Подросток не мог отрицать того, что его клетка была действительно золотой. Ему ничего не запрещалось. Он мог читать, мог играть, слушать музыку или смотреть телевизор. Именно то, чем занимаются его сверстники. Юра честно противился. Днями он игнорировал существование Виктора, сидя у открытого окна. Он смотрел на улицу, пока мужчина просто находился в комнате. Никифоров, к его удивлению, совсем не навязывался. Плисецкий боялся, что теперь ему не дадут и минуты покоя, но ему давали. Даже находясь рядом, когда мужчина видел, что тот не в настроении, он не пытался с ним заговорить. Здоровался, ставил еду и просто сидел за столом, делая какую-то работу. Еду всегда приносил Виктор, за исключением совсем уж занятых дней. Те люди игнорировали подростка, просящего о помощи. Никто его не слышал. Кроме него. Стоило лишь слово сказать, и мужчина всегда отрывался от работы, нежно улыбаясь подростку. Мальчишка терялся. Ему было тяжело — говорить было не с кем, за исключением Виктора. Но с ним говорить не хотелось. Постепенно пыл начал спадать. Цепи перестали мешать. Юра действительно привык и, к своему ужасу, понял, как ему тяжело молчать. Он пытался сбежать. Раз за разом смотрел на эти чертовы цепи, пытаясь найти изъян. Осматривал комнату, в надежде найти хоть что-то, что поможет их снять. Но ничего не выходило. Юра устал пытаться. Тем более что и стимула у него действительно почти не было. Какой смысл? Что ждет его снаружи? Виктор его не обижал, да и, как бы глупо это ни было, он не мог его ненавидеть. Привязался. Сильно привязался. Так не должно быть и мальчик это понимал. Так же, как понимал, что за этими стенами его ждет неизвестность и одиночество. Что он сможет сделать, если сбежит? Дома у него нет — в наследство можно полноправно вступить лишь с совершеннолетия. Денег нет. Да даже документов нет. На работу не устроится. Чем себя кормить тогда? Как жить? Его же просто вернут… к нему. Каждый раз вспоминая своего отца, Юра сдавался. Потому что так…действительно лучше. Виктор оказался прав. Это осознание пришло уже после того, как ему надоело молчать. Никифоров разговаривал с ним как прежде. Не пытался сделать что-то, что выходило за рамки их прошлого общения. Он боялся разрушить их связь и мальчик это ценил. Правда ценил. Но как же тяжело Виктору было держаться. Все, что сдерживало зверя внутри него — это страх его потерять. Страх того, что его нежное солнце навсегда потухнет и больше никогда вновь не взойдет. Он этого никак не мог допустить. Да и его мысли оказались верными. Юра простил. Он еще не говорил этого вслух. Но мужчина и сам прекрасно все видел. Как он к нему тянется. Как разговаривает. Как прекратил свои глупые попытки найти выход. Не найдет. Мужчина его поощрял. Он все же снял цепи с рук, заручившись, что подросток не будет глупить. Начал выводить на прогулки. Виктор все время с ним разговаривал. И, более того, слушал. Юра был очень удивлен, когда ему на обед принесли мороженое. И маленький холодильник вместе с микроволновкой. Мужчина услышал его жалобы. Прислушался к просьбе. Ему не всегда хотелось есть, когда Виктор приходил и еда остывала. А еще эта зависимость его пугала. Вдруг однажды он… забудет о нем? Но нет. Ни за что. За два месяца изменилось так много и не изменилось почти ничего. Его комната преображалась. Пустой угол превратился в маленькую кухню. Цепь на ноге стала не диковинкой, а частью его самого. Да, потребовались долгие два месяца. Но Виктор правда сделал это. Он смог. И теперь смотрел на то, как Юра радостно рассказывает о какой-то хорошей книге, которую он прочитал. Совсем недавно они ходили в торговый центр, подбирать ему одежду. Тот блеск в глазах мальчишки мужчина запомнит навсегда. Он держал все под контролем. Все было по его плану. Но Виктор кое о чем забыл. Никогда и ни в чем нельзя быть уверенным наверняка *** Они вновь вышли на прогулки. Честно сказать, Виктор не очень любил куда-либо отпускать мальчишку, но понимал — если не будет так делать, тот будет злиться. Обижаться. А еще почувствует себя очень несчастным. Нет, Никифоров пообещал себе, что сделает все возможное, чтобы его котенок чувствовал себя не пленником, не красивой зверушкой. А любимым. Ведь любовь Виктора только крепла. Он уже устал считать, что именно в Юре он так сильно любит. Ему не хватило бы и дня, чтобы перечислить этот список. Хотя, если бы мальчик попросил, он бы неприменно это сделал. Вот и сейчас, они вместе сидят в кино, смотря какой-то очередной блокбастер, рекламу которого мальчик увидел случайно, в интернете. На фильм мужчине было плевать. Куда больше ему нравилось наблюдать за подростком, что в темноте было довольно проблематично. Неожиданный звонок заставил его вздрогнуть. Ему самому звонили крайне редко и это означало, что звонок важен. Не желая отвлекать подростка от кино, Виктор тихо попросил его подождать и никуда не уходить, после чего вышел. Да, он часто показывал Юре свое доверие, потому пусть и волновался, но все же часто давал ему понять — Никифоров ему верит. Ведь в отношениях доверие очень важно, правильно? Он искренне хотел дождаться взаимности. Сдерживал себя и свои мерзкие мысли, надеясь, что однажды его котенок сам потянется к нему и им обоим будет очень хорошо. В целом, его план срабатывал. По крайней мере Юра действительно привык к тому, что его держат за руку или легко обнимают. Сначала это было довольно проблематично, но…однажды он просто свыкся. И Виктор верил, что он свыкнется и с его любовью, которую смутно, но все же понимал. Но его терпение иссякло за один простой миг. Подростка не оказалось на месте. Его не было ни в кино, ни в туалете. Виктор проверил все. Сердцебиение его увеличилось настолько, что даже в глазах помутнилось. Ладони вспотели, а внутри…заклокотала ярость. Найти Юру было не сложно. Никифоров давно вешал на его одежду или обувь едва заметные жучки. Подросток сидел на лавочке и, завидев Виктора, радостно встал, чтобы тут же отойти на пару шагов. — Я…я все объясню… — растерянно прошептал, но мужчина молча сжал его руку, да так крепко, что мальчишка шикнул. — Я не хотел! Правда не хотел! Извини меня! — подросток напуган и обескуражен. Он никогда не видел его таким злым. — Замолчи — грубо произнес мужчина. Настолько, что по спине мальчишки пробежал холодок. В его голосе сочился яд. — Я не желаю слушать твоих оправданий… ТЫ….неужели ты думал, что сможешь сбежать от меня, а Юра? — Никифоров хочет остановиться. Замолчать. Успокоиться. Перестать пугать своего котенка. Но у него больше нет сил. Словно все, что он так старательно сдерживал внутри, вырвалось наружу. Юра же, хоть и был испуган, но такие слова задели его за живое. Он ведь даже не пытался… — А даже если и так? — спрашивает, выгнув бровь. — Даже если и думал, что сбегу? Неужели я не имею на это права?! Ты запер меня без моей воли и все это время контролировал все, что я делаю? Неужели я…не имею права мечтать о свободе? — Юра говорит это сгоряча, с обиды, но, о боги, как не вовремя он это говорит! Впервые Виктор мечтает, чтобы он замолчал. Но Плисецкий словно специально провоцирует его. — Не имеешь. — сухо произносит, после чего они оба садятся в машину и в полной тишине едут обратно. Юра расстроен. И обижен. Он ведь даже не пытался сбежать! Какой-то человек сказал ему, что Виктор ждет его там. Неужели он знал, что это не так? Учитывая, что тот иногда подсылал к нему своих людей. Хотелось оправдаться, но… Почему он вообще должен оправдываться? Даже если бы это и было его искренним желанием, разве имеет ли может Виктор на него злиться? А он не злился. Он был в ярости. Настолько бьющей из-под кожи, что, казалось, внутри него растекалась лава. Мужчина закрывает глаза, пытается успокоиться. Но не может. Он больше не может. А что, если бы Юра и правда сбежал? И он не смог бы его найти? Оббежал бы весь город... да что там город, весь чертов мир, но так и не нашел его?! Дверь в комнату открывается с грохотом и в нее толкают подростка, после чего закрывают на ключ. — я думал…ты не настолько жестокий, чтобы поступать так со мной. — тихо шепчет Виктор. Его глаза горят в огне, и Юре становится по-настоящему страшно за свою жизнь. — Не…не подходи ко мне! — вскрикивает, словно это может ему помочь. Мужчина действительно жалеет, что это лишь сильнее разогревает внутри огонь. Он ведь… не видел его таким. Выдохнув, он медленно подходит ближе, словно не замечая, как подросток пытается отойти. Все это бесполезно. На губах появляется слабая улыбка. Его котенок такой красивый, когда боится. Широкие ладони с легкостью сдерживают узкие запястья. Виктор слегка гладит их большими пальцами, проводя по нежной коже, но сил сдерживать себя для бинтов нет. Стальные оковы защелкиваюится без особых проблем. Мужчине даже на секунду стыдно - его мальчик так беззащитен перед ним...а он...вот так расстоптает его доверие. Невыносимо. Тем не менее, руки подростка оказываются над головой, закрепленный стальной цепью. — Ты…что ты делаешь? — испуганно вскрикивает, пытаясь подобрать ноги, но Виктор попросту не дает это сделать. Он садиться сверху, не давая подростку отползти. Смотрит на его прекрасное лицо и не выдерживает. Его больше не сдерживает ничего. Мужчина склоняется и целует его. Настойчиво, глубоко. Пользуется тем, что мальчишка обескуражен и проникает языком внутрь, щекоча его щеки изнутри, пока не отстраняется с тихим шипением. Стальной привкус во рту не идет ни в какое сравнение с тем, как выглядит Юра. Он смотрит на него уже не испуганно. В его глазах ужас, на губах кровь Виктора. Он в шоке. И не знает, что делать. Дергается на цепях отчаянно, словно они поддадутся. Но они не сломаются. — Зря ты это сделал, малыш… — тихо произносит, ласково проводя по его щеке, наблюдая за замершим лицом. Вот только не понятно было, говорил ли он про укус или про неудавшийся побег. –Я правда не хотел, но…ты такой красивый, Юра.—ярость сменяется страстью, которой нет выхода. Виктор наклоняется, вновь целует мальчишку в губы, не обращая внимание на его укусы. Котенок все равно боится причинить ему боль. Мужчина это видит, ему это нравится. Нравиться самому слегка покусывать его губы. Настолько нежно и ласково, что укусом это сложно назвать. Пусть кровь на губах будет принадлежать только ему. Юра задыхается. Он совсем не умеет целоваться. А еще он совсем не может сопротивляться. Ему становится плохо. Голова начинает кружится, но тело…оно реагирует как-то совсем странно. В животе проходят мурашки, которые он раньше никогда не ощущал. — Остановись! — хрипло и с придыханием произносит мальчишка, начиная дрожать всем телом. Он еще не до конца понимает, что Виктор собирается делать, но прекрасно осознает, что ничем хорошим это не кончится. — Пожалуйста, прошу тебя, не делай этого! — но он не может. Еще раз проводит по его щеке, стирая капли слез, прошедших по нежному лицу. — Не могу. — тихо шепчет, склонившись над его ухом. — Я больше не могу, Юра.