Интеллектуал: DC/Марвел

С высоты птичьего полета этот клочок острова выглядел миниатюрной Преисподней во всём ее классическом представлении: лишенный солнечного света, мрачный, раскаленный докрасна мир, без конца изрыгающий из своих недр реки жидкого пламени. Мир, воздух которого наполнен едким удушливым дымом и болезненно обжигает легкие. Мир, где серыми крупными хлопьями кружатся частицы гари и пепла, засыпая собой всё вокруг. Вулкан на Темискире был одним из крупнейших на планете. Глядя на него, казалось, что по сравнению с ним вулканы внешнего мира не более чем холмики. Сама мысль о том, чтобы попытаться остановить или остудить этот бушующий титан, казалась безумием, дерзким вызовом самой природе. Даже находясь в трех километрах над его жерлом, я ощущал неимоверный жар магмы, волнами вырывающийся из раскаленных недр. Температура зашкаливала за тысячу градусов по Цельсию, и я предположил, что глубоко внутри, в самом сердце огненной бездны, она, должно быть, достигает двух и более тысяч, хотя для обычного вулкана подобное немыслимо. Благодаря скрытой физиологии ледяного великана, для меня этот пекельный зной ощущался как жар хорошо растопленной бани, но для Пегги был суровым испытанием. Она держалась только потому, что я укрыл ее магией, как невидимым коконом, и выпускал осторожно ледяную энергии, давая ей желанную прохладу. К сожалению, применить тот же трюк к вулкану не представлялось возможным. Мощи моего криокинеза было катастрофически мало, чтобы остудить бушующую стихию. Даже сила короля Лафея, текущая в моих жилах, меркла перед этой первобытной яростью. Конечно, я мог бы попытаться покрыть гору ледяным панцирем, что само по себе задача непосильная, но даже если бы мне удалось, это не сдержало бы извержение, а лишь усугубило бы его, создав чудовищное давление, которое неминуемо прорвало бы ледяную пробку, только с еще более мощным взрывом, или привело бы к образованию новых кратеров. Ситуация казалась безнадежной, — но выход всё же был! -Пегги, сейчас может стать чуть холодней,- предупредил я, ласково проведя ладонью по белоснежной гриве.- Только не пугайся, хорошо? Когда она одобрительно кивнула, давая понять, что готовая разделить со мной любую авантюру, я материализовал в руках полупрозрачную, как кусок льда, шкатулку, которая изнутри светилась холодным голубоватым светом. «Ларец Вечных Зим» — древняя реликвия ледяных великанов, их величайшее сокровище и сильнейшее оружие. Артефакт, в котором заключена сила изначального холода, способная порождать бесконечный ветер Йотунхейма, молниеносно обращать в ледяные пустыни города, страны и даже планеты, вызвав легендарный «Фимбулвинтер» — Великую Зиму, предвестницу самого Рагнарёка, которая может навеки скрыть землю от солнечного света. Мощи «Ларца Вечных Зим» достаточно, чтобы считаться одним из самых опасных артефактов во всех Девяти Мирах. Во время войны с ледяными великанами ларец был захвачен эйнхериями Асгарда и отправлен в сокровищницу Одина, но Локи извлек его оттуда для битвы со мной и Тором на Радужном Мосту. Именно тогда, благодаря ловкости рук и без капли мошенничества (ну, если только самую малость), мне удалось под шумок поместить его в Инвентарь. Сказать об этом королевской чете Асгарда как-то не представилось случая. С тех пор шкатулка покоилась в пространственном хранилище, дожидаясь своего звездного часа. Опасаясь всевидящего ока Одина и Хеймдалля, я долго не решался использовать его: Всеотец мог потребовать вернуть ларец, чего бы мне очень не хотелось. Но Темискира окружена магическим барьером олимпийцев, а значит, используй я ларец здесь — ни один из внешних наблюдателей, даже из Асгарда, не узнает, что произошло. «Ларец Вечных Зим» подчинялся только воле ледяного великана, а любого другого, вознамерившегося его открыть, обращал в сосульку. В моих жилах текла кровь короля Лафея, стало быть, я мог не только открыть шкатулку, но и высвободить всю ее мощь! Настало время выяснить, хватит ли силы ледяного артефакта, чтобы укротить вулкан! Я набрал полную грудь едкого воздуха и почувствовал, как внутренний холод отвечает на зов артефакта. Изо рта вырвалось облако пара, ладони моментально покрылись мелкими кристаллами льда, когда я воззвал к спящей энергии внутри ларца. Ледяной холод белым свирепым потоком хлынул из шкатулки вниз, к заполненному лавой кратеру, и тотчас обрушился на него мощной снежной лавиной. Адское пекло встретило космический холод яростным шипением. Над кратером поднялся плотный, как вата, пар, но ледяная струя продолжала яростно бить в жерло, прорываясь до самого очага магмы. Суровая снежная буря стремительным вихрем закружила по склону вулкана, остужая огненные лавовые потоки, которые на глазах чернели и твердели, оборачиваясь в стеклянные реки, укрытые толстой сверкающей коркой. Гора покрывалась паутиной молниеносно растущих ледяных прожилок. Стоял нарастающий гулкий треск лопающихся от стремительного и тотального охлаждения скал, похожий на залпы тысяч пушек. Гигантский столб пепла и дыма, объявший всё небо над кратером, перестал расти. Снег и ледяные кристаллы налипали на каждую вырвавшуюся из жерла частичку, сковывая, скрепляя и цементируя их в единую массу и превращая серое облако в ядро сияющей ледяной оболочки. *** Полуразрушенный после землетрясения город с ужасом наблюдал, как пробудившийся вулкан тянет к домам длинные огненные пальцы, как горят леса и сжигаются зеленые плодородные долины, а серый столб над жерлом вулкана всё растет и растет, растекаясь в небесной вышине чудовищным грибом, готовым навеки затмить солнечный свет и погрузить остров в сумерки. Земля под ногами содрогалась от глухого утробного рокота, и амазонкам казалось, что это закованный в цепи Тифон в бессильной ярости бьется о стены темницы, предвещая конец времен. Но амазонки продолжали твердо стоять на улицах трепетавшего города. Их закаленные в боях тела медленно покрывались тонким слоем вулканического пепла, который они даже не стряхивали, будто смирившись с мыслью, что им и их домам придет конец. Лишь тысяча амазонок, стоявших на поле, усеянном телами поверженных парадемонов, думала иначе. В их сердцах теплилась искра надежды, потому как им было известно то, чего не знали сестры, оставшиеся в городе: Алекс Рит полетел навстречу разъяренной стихии, чтобы вступить с ней в бой. Амазонки вверили свои последние чаяния человеку, который каждый раз умудрялся их удивлять. Они уповали на то, что и в этот раз он сумеет поразить их и спасти Райский остров от неминуемой гибели. Если бы еще два месяца назад кто-нибудь осмелился сказать им, что они, гордые дочери Темискиры, доверят свою судьбу и жизнь мужчине, что будут искренне волноваться за него и молиться, чтобы он смог защитить их дома и вернулся к ним живым, — они бы громко и презрительно рассмеялись, а возможно, даже сурово наказали того, кто посмел бросить тень на их честь и воинское достоинство, предположив нечто столь немыслимое и глупое. Но вот вопреки здравому смыслу такой мужчина появился в их жизни. Загадочный пришелец из внешнего мира и вправду смог за очень короткое время полностью перевернуть их мировоззрение, смог принести в их жизнь давно позабытое веселье и стать тем, за кого они, не раздумывая, пошли бы через огонь и воду, даже если бы путь лежал в самую бездну Тартара. Амазонки знали, что Алекс Рит обладает силой, достаточной, чтобы на равных стоять перед богами Асгарда, однако им было невероятно трудно поверить, что ему удастся обуздать первобытную ярость самой природы, перед которой меркнет даже гнев олимпийцев. И всё же они без остатка отдали ему свою веру и, затаив дыхание и крепко сжимая рукояти мечей, ждали, что он явит им еще одно чудо. И чудо явилось. У густого серого гриба над вулканом блеснула крошечная ослепительно-белая точка, от которой белоснежным могучим водопадом устремилась к кратеру бешеная стихия. В оглушительный грохот извержения ворвался новый звук, завывающий и пронзительный, как свирепый ветер. В то же мгновение лица амазонок обдало прохладой, и они увидели, как по усеянным огненными дорожками склонам закружил могучий вихрь, гасящий пылающую лаву одним быстрым оборотом своей морозной ярости. Алекс столько раз показывал им впечатляющие снежные и ледяные представления, но то, что они видели сейчас не шло ни в какое сравнение. Но это была не простая буря, а сама суть зимы, сконцентрированная в лавине чистого абсолютного холода. Облако дыма над вулканом застыло. На глазах у изумленных амазонок оно превратилось в громадное неподвижное изваяние, достойное мастеров самого Асгарда или вершины Олимпа — исполинский монумент изо льда, заключивший в себя сам дух катастрофы. Вулкан, еще несколько минут назад угрожавший стереть с лица земли их родной остров, теперь стоял, скованный вечными льдами, как величественный и немой памятник собственной побежденной мощи. По полю прошелся облегченный вздох. С трепетом, которая возникает, только когда соприкасаешься с проявлением божественной силы, амазонки начали возносить Риту благодарить за спасение, а потом взялись очень эмоционально и бурно обсуждать развернувшееся перед их глазами зрелище, и все до единого сошлись во мнении, что Алекс Рит — божество. Даже те воительницы, которые раньше рьяно не желали признавать в нем бога, теперь соглашались с сестрами в том, что подобное мог сотворить только бог! Королева Ипполита отметила про себя, что ее сестры, гордые и несгибаемые воительницы, походят сейчас на впечатлительных маленьких девочек. Столь чистого, искреннего почитания в их глазах она не видела даже тогда, когда к ним с посланиями спускался крылатый Гермес. Она не спешила порицать их за это или призывать к сдержанности, поскольку и сама чувствовала облегчение и безмерную благодарность к Алексу. А еще, она с удивлением и смущением осознала, что в ее царственной груди растет новое глубокое чувство. Впервые за свою долгую жизнь, измеряющуюся тысячелетиями, Ипполита позволила себе довериться мужчине. Она доверила ему свою жизнь, жизни всех своих сестер и само существование Темискиры. И в этом акте доверия она с изумлением ощутила странное, доселе неведомое ей чувство абсолютной защищенности. Она, вечная опора и щит для своего народа, вдруг почувствовала, что есть тот, кто может стать щитом для нее самой. Она, всегда несшая бремя ответственности в одиночку, впервые позволила кому-то другому взять на себя эту ношу и почувствовала, как невыразимо легче стало ее царственным плечам. Сегодня она впервые позволила себе слабость, в которой никогда бы не призналась вслух. У нее появилась иррациональная, но непоколебимая уверенность, что какая бы беда ни обрушилась на них впредь, высокая фигура этого мужчины, уже прочно занявшая место в ее сердце, сможет всё решить. Ей больше не нужно волноваться в одиночку. Мысленно она вернулась к недавнему разговору с Алексом, когда он сказал, что богиня Афродита уверена, что королева амазонок неровно к нему дышит. Тогда Ипполита признала, что Алекс действительно ей небезразличен, ведь он, безусловно, неординарный человек, если вообще является человеком, но отрицала, что это чувство можно назвать любовью. Любви не существует в принципе — в этом она была убеждена. В ее философии мира было место только прагматичной привязанности, взаимовыгодному союзу и договоренности, продиктованной суровой необходимостью выживания в жестоком мире. Но сегодня ее железная убежденность, выкованная тысячелетиями разочарований, дала глубокую трещину. Внезапно в ее душе родилось жгучее, настойчивое желание быть рядом с Алексом. И она с непривычной растерянностью ловила себя на том, что не может точно определить причину подобного желания. Разум подсказывал рациональное объяснение: их союз действительно был бы взаимовыгодным, позволил бы значительно укрепить оборону Темискиры, усилить амазонок перед грядущими испытаниями и обзавестись личным оракулом, который предсказывал бы будущее ее народа и предупреждал об опасностях. Но было ли это единственной причиной? Что-то далеко за пределами логики шептало ей другую, более простую и эгоистичную правду: она просто устала. Устала быть непоколебимой скалой, и ей отчаянно хотелось скинуть с плеч хотя бы часть бремени, чтобы кто-то, кому она могла бы доверить всё, даже собственную жизнь, помог ей с решением вездесущих проблем, позволив ей хоть ненадолго ничего не делать. И этим кем-то она видела только Алекса. Он ворвался в ее размеренную жизнь подобно урагану, сметая все преграды на своем пути. И как бы она ни старалась выстроить барьеры, отгородиться стеной царственного высокомерия, у нее ничего не получалось. Не находилось ни единого противодействия против его обаяния, настойчивости и той странной правоты, что звучала в его словах. Он всегда умудрялся находить верные аргументы, чтобы переубедить ее, заставить усомниться в догмах и в итоге признать его правоту. В последние дни ее даже начали посещать абсурдные мысли: а она ли всё еще правительница Темискиры? Не перешла ли власть на Райском острове к нему? Ипполита не была уверена в том, кого из них ее сестры слушают больше. Алекс каким-то непостижимым образом сумел проникнуть в сердце каждой амазонки. Она и сама попала под влияние его чар, но так и не смогла понять, как ему удалось это провернуть. Даже сегодня, в самый критичный момент их истории, именно он, а не она и не ее боги спасли Темискиру от уничтожения, но это нисколько не оскорбляло Ипполиту, она не чувствовала при этом ни капли зависти или неприязни, напротив, была этим очень довольна. «Может, отдать корону ему, а самой отдохнуть наконец?»- пронеслось у нее в голове. Но следом пришло осознание: передать ему власть она может только одним путем — признав его своим супругом. Королева внутренне содрогнулась и ужаснулась, что подобная мысль вообще могла зародиться в ее сознании. Не может такого быть, чтобы она, царица амазонок, была готова пойти на это. Она глубоко вздохнула, пытаясь совладать с бурей противоречивых чувств, и в этот момент ее взгляд уловил вдали движение. Рассекая воздух, на белоснежной Пегги к ней летел Алекс. Слабые лучи солнца, пробиваясь сквозь рассеивающийся слой пепла, освещали его лицо и величественный силуэт, и в этот момент он казался богом, спускающимся к ним с небес. Глядя на него, Ипполита с удивлением поймала себя на мысли, что, возможно, выйти замуж — это не такая уж и плохая идея. Ее размышления прервал ритмичный, учащенный стук копыт. Она оторвала взгляд от приближающейся в небе фигуры и обратила его к всаднице, лицо которой было мертвенно-бледным, а в широко распахнутых глазах читалась неподдельная тревога. -Моя королева,- с дрожью в голосе обратилась она, стремительно спрыгнув со скакуна,- случилось ужасное…